Юрий Рубинский Демографические перспективы Европы - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Демографические перспективы, демографические мотивации 1 153.26kb.
Демографические проблемы России и ее регионов: современное состояние... 1 20.82kb.
Дипломные работы Демографические проблемы России Наша тема "Демографические... 1 53.71kb.
17. Внешняя политика Польши: основные тенденции и перспективы 1 69.04kb.
Демографические процессы и здоровье населения 1 199.29kb.
Ссср в 1945-1953 гг. Даты: 1946, 1949, 1952 Термины: «План Маршалла» 1 43.66kb.
Квест ко Дню Европы Флаг Европы 1 45.3kb.
Рассказы Публицистика Юрий Каграманов. Крик Майастры. Перспективы... 1 7.8kb.
Конституционное право государств Европы 64 4554.04kb.
1-метровый трамплин Юрий Наврозов 405,90 18. Иван Семенюк 315,00... 1 62.86kb.
Программа дисциплины «Социально-демографические вопросы развития... 1 274.98kb.
Демография Китая 1 99.07kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Юрий Рубинский Демографические перспективы Европы - страница №1/1




Демографические перспективы Европы




Юрий Рубинский
Демографические

перспективы Европы
Среди многих проблем, с которыми сталкивается Европа в начале XXI века, одной из наиболее серьёзных, безусловно, является крайне неблагоприятная демографическая ситуация. Это со всей очевидностью вытекает из динамики численности европейцев и их удельного веса в мировом населении.

В 1900 году их общее число составляло 390 млн человек – четверть тогдашнего населения планеты, в 1940 году – 525 млн (23%), в 1950 году – 549 млн (менее 22%), в 1975 году – 676 млн (19,6%), в 2000 году – 728 млн (12%). На протяжении ХХ века мировое население выросло вчетверо – с 1,57 млрд человек в 1900 до 6,2 млрд в 2000 году, а Европы – только вдвое. По оценке демографических служб ООН, к 2025 году оно уменьшится не только относительно, но и абсолютно – до 713 млн (9,1%)1.

К середине XXI века эта тенденция может ещё более усилиться. Согласно прогнозу статистической службы Евросоюза (Евростата), с 1 января 2004 года по 1 января 2025 года население 25 государств-членов ЕС увеличится примерно на 13 млн человек – с 456,8 до 470,1 млн, но рост будет происходить в основном за счёт притока иммигрантов из Азии и Африки. После 2025 года этот фактор уже не будет более компенсировать превышение смертности над рождаемостью: ожидается, что к 2050 году население ЕС составит 499,8 млн человек, то есть на 20 млн меньше, чем четвертью века ранее2.

В то же время удельный вес других континентов в мировом населении обещает заметно увеличиться. В 2025 году доля Латинской Америки вырастет с 6,6 до 8,5%, Азии – с 55 до 60%, Африки – с 8,9 до 13,2%1. При общей численности населения мира в 2025 году порядка 7,9 млрд человек, в Азии будут жить 4776,6 млн, в Африке – 1358,1 млн, в Латинской Америке – 694,8 млн, в Европе – 683,5 млн, в Северной Америке – 383,7 млн, в Океании – 40 млн2.

Существенные сдвиги демографической динамики налицо и в самой Европе. Сокращение рождаемости началось уже в конце 1960-х годов в Северной Европе – скандинавских странах (Дании, Норвегии, Швеции, Финляндии). В середине 1970-х годов оно распространилось на Западную Европу – Германию, Великобританию, Францию, в 1980-х годах на Южную – Италию, Испанию, Португалию, Грецию, в 1990-х – на Восточную.

В 2005 году численность населения уже сокращалась в абсолютном выражении в семи странах-членах ЕС – Чехии, Эстонии, Латвии, Литве, Венгрии, Польше и Словакии. До 2025 года она начнёт уменьшаться ещё в шести – Италии (с 2013 г.), Германии и Словении (с 2014 г.), Португалии (с 2018 г.), Греции (с 2020 г.) и Испании. Всего к 2025 году отрицательный рост будет наблюдаться в 20 из 25 членов ЕС. Последней на этот путь встанет Великобритания (с 2040 г.)3.

Во второй половине XXI века европейское население будет продолжать расти только в Ирландии, Франции, на Кипре, в Люксембурге, на Мальте и в Швеции. В 2040–2050 годах самые большие потери понесут новые страны–члены ЕС: Латвия (-19,2%), Эстония (-16,6%), Литва (-16,4%), Чехия (-12,9%), Венгрия и Словакия (по -11,9%), Польша (-11,8%). Напротив, население возрастёт в Люксембурге (+42,3%), Ирландии (+36,0%), на Кипре (+33,5%), на Мальте (+27,1%), во Франции (+15%)4.

В абсолютных цифрах за тот же период больше всего ожидается сокращение населения в Германии (-7,9 млн человек), Италии (-5,2 млн) и Польше (-4,5 млн). Наибольшее увеличение прогнозируется во Франции (+15 млн), Великобритании (+4,7) и Ирландии (+1,5)5.

Среди европейских стран, не входящих в ЕС, самые большие потери может понести Россия, население которой, по оценкам ООН, сократится за следующие полвека почти на треть – с 145,5 млн в 2000 году до 125,7 в 2005-м и 104,3 в 2050-м6. Столь же тревожно выглядит демографическая ситуация и в остальных европейских странах постсоветского пространства – Украине, Беларуси, Молдове.

Ещё до Второй мировой войны французский демограф Адольф Ландри отметил, что рост населения во всех странах проходит три стадии.

Первая характеризуется высокой рождаемостью и почти столь же высокой смертностью: из пяти-шести детей год спустя выживают максимум два-три, а средняя продолжительность жизни едва превышает 30 лет. Эта стадия характерна для статичных патриархально-традиционалистских обществ, основой экономики которых служит натуральное сельское хозяйство. Уровень образования и просто грамотности у них крайне низок, женщины в семье и обществе полностью подчинены власти мужчин, а смертность усугубляется постоянными войнами и массовыми эпидемиями – чумы, холеры, оспы и т.д., во время которых погибает значительная часть жителей. Так случилось в Европе в 1346–1353 годах, когда от чумы вымерла треть всего населения. Результатом оказывается крайне медленный прирост – для удвоения числа жителей страны требуется около столетия, то есть четыре поколения, если не больше.

В Европе первая стадия охватывает Средние века и начало Нового времени вплоть до разложения феодализма. В Азии, Африке, Латинской Америке она сохранялась до европейской колонизации, подорвавшей устои традиционных обществ, но порой с большими колебаниями. Например, вызываемыми взрывами рождаемости у азиатских скотоводов-кочевников (арабов, монголов, тюрков), толкавшими их из-за нехватки пастбищ к завоевательным походам на территории более развитых, богатых земледельческих цивилизаций – Китай, Индию, Европу.

Вторая стадия отличается резким сокращением смертности (особенно детской) благодаря прогрессу медицины при сохранении высокой рождаемости. В ходе этой стадии прирост населения значительно ускоряется: его удвоение или даже утроение происходит в среднем за полвека, то есть вдвое быстрее, чем раньше. Такой демографический взрыв был характерен для европейских стран в эпоху начального развития капитализма и первых промышленных революций.

Европа далеко опережала тогда по рождаемости остальные континенты. Массовый исход из деревни крестьян, не находивших работы в городе из-за кризиса ремесла, питал после Великих географических открытий мощные волны европейских переселенцев в Новый Свет – Северную и Южную Америку.

Прецеденты европейского колониализма XVIII–XX веков бывали и раньше – от торговой экспансии греков в Средиземноморье, завоеваний Александра Македонского и Римской империи до Крестовых походов Средневековья. Наряду с социально-экономическими причинами в числе важнейших их предпосылок всегда числились демографические дисбалансы, периодически подрывавшие внутреннюю стабильность рабовладельческих и феодальных обществ. Вместе с тем европейские переселенческие потоки имели важную цивилизационную, особенно конфессиональную составляющую: подобно тому как завоевательные походы арабов или тюрок проходили под зелёным знаменем ислама, европейская колониальная экспансия оправдывалась не только расистскими теориями (“Эссе о неравенстве человеческих рас” графа Жозефа-Артюра Гобино, вышедшее в 1855 г.), но прежде всего распространением христианства и глобальной цивилизаторской миссией1.

Вторая стадия продолжается до сих пор во многих развивающихся странах, причём обычно самых бедных и отсталых, где смертность снизилась, а рождаемость остаётся чрезвычайно высокой. В Западной Африке на тысячу жителей в 2003 году приходилось 41 рождение и 15 смертей (в Нигере даже 55 и 20).

На третьей стадии, в которую Европа окончательно вступила в последней трети ХХ века, происходит падение как рождаемости, так и смертности. При такой демографической модели рост населения замедляется, наступает его стагнация, а затем и абсолютное сокращение. В 13 странах Южной Европы на тысячу жителей в 2003 году приходилось 10 рождений и 9 смертей, в 11 странах Восточной Европы – 9 и 14, а в 25 странах Евросоюза естественный прирост составил всего 0,5, а с иммиграцией – 2,5 человека на тысячу2.

Объективные социально-экономические и субъективные психологические причины этих тенденций хорошо известны. Индустриализация и урбанизация сопровождаются значительным повышением жизненного и особенно образовательного уровня большинства населения, в том числе женщин, которые всё шире включаются в производственную, общественную и культурную жизнь. Этому способствует развитие общественного питания, механизация быта и прочих традиционно семейных обязанностей женщин. В современной Европе они составляют 40–50% самодеятельного населения, а с учащимися – половину. В результате средний возраст европейских женщин, создающих семью и принимающих решение о рождении детей, повысился за последние полвека с 19–20 до 27–28 лет, что неизбежно отражается на плодовитости.

К этому добавляются широкое распространение семейного планирования благодаря эффективным противозачаточным средствам, кризис моногамной семьи (в Европе на три брака приходится один-два развода), значительное увеличение в связи с этим числа одиноких мужчин и женщин, семей с одним родителем.

Давно ушло в прошлое использование крестьянами, удельный вес которых в населении большинства европейских стран упал до нескольких процентов, взрослых детей как даровой рабочей силы в хозяйстве. С другой стороны, создание пенсионной системы подорвало прежнюю взаимозависимость поколений – содержание престарелых родителей детьми встречается всё реже, что также снижает стимул к увеличению их числа в семьях.

Наконец, присущие западному “обществу потребления” индивидуализм и гедонизм делают тяготы, неизбежно связанные с рождением и воспитанием нескольких детей, всё менее привлекательными.

Упорное сопротивление христианских церквей, особенно католической, планированию семьи, абортам, расширению прав сексуальных меньшинств оказывается всё менее успешным на фоне общего упадка религиозных этических ценностей в повседневной жизни европейцев. Среди наиболее традиционалистских католических стран Европы только Ирландия сохраняет относительно более благоприятную динамику рождаемости, тогда как в Италии, Испании, Португалии, Литве, Польше она ещё ниже, чем в протестантских или православных государствах.

В этом плане ислам оказался значительно более эффективным: рождаемость среди 15–17 млн иммигрантов-мусульман в Европе остаётся в 3–4 раза выше, чем среди коренного населения. Из европейских государств высокий прирост численности населения сохраняет только мусульманская Албания и албанские диаспоры на Балканах – в Косово, Македонии, Боснии.

Все перечисленные факторы, вместе взятые, не могут не отражаться на главном для демографической динамики показателе – коэффициенте фертильности (плодовитости), то есть среднем числе детей на женщину, способную по возрасту к деторождению (16–54 года). Порог этого показателя, необходимый для замены выбывающих поколений, составляет 2,1 – ниже его рождаемость уже не компенсирует смертность.

С начала 70-х годов ХХ века, когда завершился период высоких темпов роста экономики первых послевоенных десятилетий, связанных с восстановлением производства на новой технической основе, а главную роль в постиндустриальных обществах приобрела сфера услуг, Европа переступила этот порог – средний коэффициент фертильности достиг у неё 1,4. Самый низкий коэффициент наблюдался в 2003 году в Чехии (1,17), самый высокий – в Ирландии и во Франции (1,9). В результате рождаемость европейцев сократилась за последние полвека почти наполовину – с 12,6 млн в 1950 году до 7,3 млн в 2000 году1.

Негативное влияние спада рождаемости на численность населения Европы отчасти смягчается уменьшением смертности и значительным ростом средней продолжительности жизни (на языке демографии – “надежды на дожитие” при рождении).

Особенно резко упала детская смертность: если, например, во Франции в середине ХХ века умирали 60 детей в возрасте до года из тысячи, то в 2003 году – всего 4, то есть в 15 раз меньше. За полвека среднегодовая смертность в стране стабилизировалась – 544 тыс. в год в 1950–1955 годах, 533 тыс. в 1970–1975 годах, 549 тыс. в 1995–2000 годах, тогда как численность населения выросла с 41,8 до 62,7 млн человек (включая заморские департаменты и территории). В результате француз, родившийся в 1961 году, мог рассчитывать прожить до 65 лет, француженка – до 71 года, а родившиеся в 2003 году соответственно – до 76 и 83 лет. Таким образом, средняя продолжительность жизни за четыре десятилетия увеличилась у мужчин на 11 лет, а у женщин – на 121.

Более благоприятные показатели отмечались лишь в Японии (81 год в среднем у мужчин и женщин), а в Европе – в Швейцарии, Швеции и Италии – 80 лет при средней продолжительности жизни по ЕС порядка 78 лет, а в США – 77 лет.

Если, однако, рождаемость в Европе повсюду опустилась ниже уровня смертности, а прирост продолжается, хотя и в основном благодаря иммиграции, то по смертности и соответственно средней продолжительности жизни налицо значительные различия. В бывших соцстранах Центральной и Восточной Европы и на постсоветском пространстве средний уровень смертности составляет 14 на тысячу – на треть выше, чем в Западной Европе.

Самое тяжёлое положение со смертностью сложилось в России: в 2003 году она достигла 16 на тысячу жителей – уровня Центральной Африки. Средняя продолжительность жизни российских мужчин составила 59 лет, женщин – 72 года. Это ниже, чем в Китае, большинстве арабских стран, в Латинской Америке и выше только по сравнению с самыми бедными странами планеты.

В поисках причин этой национальной катастрофы демографы Александр Авдеев и Ален Блюм отмечали не только исторические трагедии – огромные потери в двух мировых и гражданской войнах, коллективизацию, голод в 1921, 1932, 1947 годах, массовые политические репрессии советского периода, несколько волн эмиграции, но и негативные явления современности: алкоголизм, наркоманию, преступность, самоубийства (второе место в мире на 1000 населения), производственный, транспортный и бытовой травматизм, ухудшение медицинского обслуживания и т.д.

Эти причины объясняют, в частности, столь значительный разрыв средней продолжительности жизни у российских женщин и мужчин, которых они затронули в первую очередь. Он усугубил гендерный дисбаланс, восходящий к ещё первым послевоенным десятилетиям из-за колоссальных людских потерь и не смягчившийся даже полвека спустя2. Естественно, что такой дисбаланс неизбежно отражается на числе браков и рождаемости3.

Увеличение средней продолжительности жизни в Западной Европе является бесспорно крупнейшим историческим завоеванием. Однако оно имеет оборотную сторону, которая беспокоит европейцев не меньше, если не больше, чем снижение рождаемости – прогрессирующая эволюция возрастной пирамиды в пользу старших поколений за счёт молодёжи.

Если в 1945 году удельный вес европейцев старше 65 лет составлял менее 10%, то полвека спустя он повысился более чем наполовину – до 16%.1 Вплоть до середины 50-х годов эта тенденция компенсировалась всплеском рождаемости после окончания Второй мировой войны, когда возврат мужчин из армии и надежды на лучшее будущее, а в ряде стран и целенаправленная государственная политика помощи многодетным семьям вызвали значительный рост коэффициента фертильности. В 1950–1955 годах его среднегодовой уровень во Франции повысился до 2,73, в Италии – до 2,32, в Великобритании – до 2,18, в Германии – до 2,162.

Однако этот “бэби-бум” оказался непродолжительным. С начала 1970-х годов он прекратился, сменившись стагнацией, а затем сокращением (“бэби-крах”). В 1995–2000 годах среднегодовой прирост населения снизился по сравнению с 1959–1955 годами во Франции с 830 до 730 тыс., в Великобритании с 808 до 706 тыс., в Италии с 877 до 525 тыс., в Германии с 1106 до 763 тыс.3 Удельный вес детей и подростков до 15 лет, составлявший в конце “бэби-бума” 25% населения Европы, упал четверть века спустя на треть – до 17%, почти сравнявшись с долей пожилых возрастов старше 65 лет4.

Причём в XXI веке тенденция к расширению верхушки возрастной пирамиды и сужению её основания будет, видимо, усиливаться. В 25 странах Евросоюза доля людей старше 65 лет должна увеличиться с 16,4% в 2004 году до 29,9 в 2050 году, а в абсолютных цифрах – с 75,3 до 134,5 млн. Наиболее высокая доля старших возрастов в населении окажется в Испании (35,6%), Италии (35,3) и Греции (32,5), наименьшая – в Люксембурге (22,1) и Нидерландах (23,5)5.

Значительно увеличится численность самых пожилых людей так называемого “четвёртого возраста”, которым перевалило за 80. Если в 2004 году в 25 странах ЕС их было только 4%, то в 2050 году она почти утроится, достигнув 11,4. Самой высокой она будет в Италии (14,1%), Германии (13,6) и Испании (12,8)6.

Если все эти прогнозы сбудутся, то возрастная пирамида населения Европы грозит опрокинуться с основания на вершину, что повлечёт за собой далеко идущие последствия. В самом деле, по мере того как численность вступающей в трудовой возраст молодёжи будет сокращаться, а выбывающих из него пенсионеров увеличиваться, самодеятельное население неизбежно уменьшится. В 25 странах-членах Евросоюза доля работоспособного населения в возрасте от 15 до 64 лет, в 2004 году составлявшая 306,8 млн человек (67,2%), сократится в 2050 году на 56,7 млн, достигнув 254,9 млн (56,7%)19.

В результате, делает вывод демограф В. Шашков, уровень зависимости лиц пенсионного возраста (процентное соотношение числа людей старше 65 лет к числу людей в возрасте от 16 до 64 лет) увеличится с нынешних 24,5 до 52,8% в 2050 году. Принимая во внимание уровень детской зависимости (соотношение людей работоспособного возраста и детей моложе 15 лет), общий уровень зависимости в 25 странах ЕС вырастет за этот период с 48,9 до 76,5%. Это означает, что если сегодня на двух работоспособных приходится один ребёнок или престарелый, то к 2050 году эта пропорция составит 4 к 31.

Сокращение самодеятельного населения – сначала относительное, а теперь и абсолютное – влечёт за собой ряд весьма важных последствий социально-экономического, а отчасти и политико-психологического плана.

Самое очевидное из них – растущий дефицит системы социального обеспечения. Раньше она финансировалась достаточно успешно за счёт взносов всех предпринимателей и людей наёмного труда в кассы соцстраха (пенсионную, страхования по болезни, инвалидности, от безработицы и т.д.), а в известной мере и из госбюджета, то есть налогов. Тем самым дети и учащаяся молодёжь получали как бы аванс на будущее, а пенсионерам возвращался долг за годы их трудового периода.

Однако в последней четверти ХХ века демографические сдвиги привели к тому, что обязательные отчисления от прибылей предприятий и заработной платы превысили во многих европейских странах треть, а с прочими налогами – половину ВВП. Это отразилось на себестоимости, конкурентоспособности европейских товаров и усилило аутсорсинг – отток капитала в развивающиеся страны, тормозя темпы экономического роста и обостряя проблему занятости.

Результатом стал глубокий кризис европейской модели социальной рыночной экономики, сложившейся в первые послевоенные десятилетия. Сначала Великобритания, а за ней (хотя и гораздо менее решительно) Германия, Франция, Италия ищут выход в увеличении взносов, сокращении пособий, продлении возраста выхода на пенсию или периода работы, необходимого для её начисления, наконец, они становятся на путь дополнения перераспределительных механизмов накопительными по образцу американских пенсионных фондов. Однако этот процесс протекает в Европе крайне болезненно – он вызывает продолжительный паралич исполнительной власти (Германия, Италия), а порой вообще выходит за рамки правового поля, выливаясь в уличные беспорядки (Франция).

Причём, как отмечает французский академик Жак Дюпакье, “поколения, родившиеся в первой половине ХХ века, приобретают всё больший политический вес. Государство, которое должно осуществлять трансферты, не осмеливается затронуть привилегии, постепенно сложившиеся почти повсюду”1. По мере роста доли старших возрастов в избирательном корпусе европейских стран они становятся более консервативными, заинтересованными больше в сохранении существующего положения вещей, чем в реформах, неизбежно сопряжённых с риском для статус-кво.

Социальные проблемы усугубляются экономическими. Повышение удельного веса пожилых людей пенсионного возраста, на которых приходится всё более значительная доля общих доходов населения, существенно меняет объём и структуру потребительского спроса. Если молодёжь остаётся, несмотря на ограниченные финансовые средства, локомотивом спроса на новые высокотехнологичные товары (бытовая электроника, информатика, телекоммуникации), то у старших возрастов он концентрируется на традиционных – недвижимости, медицинских услугах, фармацевтике, что тормозит научно-технический прогресс. Да и по объёму этот спрос меньше. Сбережения пенсионеров, составляющие всё более значительную часть денежной ликвидности, не используются для перспективных, но рискованных вложений в акции отраслей “новой экономики”, обеспечивая невысокий, но зато гарантированный доход от облигаций, полисов страхования жизни и т.п.

Это неизбежно ограничивает мобильность европейских финансовых рынков и назревшие структурные сдвиги, особенно по сравнению с “всплывающими” экономиками азиатских гигантов – Китая, Индии, стран АСЕАН, где возрастная структура населения гораздо моложе и, следовательно, динамичнее, чем в Европе, а система социальной защиты развита меньше, если она существует вообще.

Причём в будущем эти тенденции имеют шансы нарастать. В 2006 году начался массовый уход на пенсию поколений послевоенного “бэби-бума”, место которых занимают их менее многочисленные дети и внуки.

В таких условиях неизбежно усилится миграционное давление на Европу с юга. В начале XXI века численность иммигрантов из стран Азии и Африки, особенно из бывших колоний европейских держав в их прежние метрополии (Магриба и Тропической Африки во Францию, Пакистана и Индии в Великобританию, Индонезии в Нидерланды, а также из Турции в Германию) составляла 15–17 млн человек, то есть от 5 до 10% коренного населения. По подсчётам демографических служб ООН, для сохранения нынешнего баланса между общим и самодеятельным населением Европа должна будет принять до 2025 года в десять раз больше – 159 млн иммигрантов, а до 2050 года – 700 млн. Иными словами, на каждого коренного европейца придётся иммигрант.

В Соединённых Штатах такая перспектива выглядит вполне реально: к 2050 году доля в населении людей европейского происхождения опустится там ниже 50-процентной планки, а неевропейского превысит её. Среди них треть латиноамериканцев, четверть азиатов, 12% афроамериканцев (коэффициент фертильности у первых составляет сейчас 3,0, у вторых и третьих – от 2,1 до 2,3, а у “белых” – только 1,8).

Эта перспектива уже сейчас вызывает острую политическую борьбу вокруг иммиграционной политики вплоть до требований построить “стену” наподобие берлинской или израильской вдоль всей границы с Мексикой – от Атлантики до Тихого океана, чтобы прекратить нелегальную иммиграцию. Среди сторонников подобных радикальных идей выступает, в частности, консерватор и националист Патрик Бьюкенен, который бьёт тревогу по поводу угрозы “вымирания европейской расы”1.

Пока такая угроза не слишком тревожит большинство американцев, каждый из которых является в каком-то поколении иммигрантом. Большинство их всё ещё верит в эффективность модели “плавильного котла”, который до сих пор справлялся, пусть порой не без издержек, с нелёгкой задачей “переваривания” пришельцев со всех континентов, разного этнического происхождения, культурно-языковой и конфессиональной принадлежности на основе общей системы ценностей.

“Доводы г-на Бьюкенена слишком упрощены. Они не допускают того, что иммигранты могут быть ассимилированы, причём именно западная культура привлекает так много их на Запад”, – отмечает Реджинальд Дайл в “Интернэшнл геральд трибюн”. Тем не менее он признаёт, что просто отмахнуться от аргументации Бьюкенена нельзя – это означало бы “прятать голову в песок перед вполне реальной и нешуточной проблемой”2.

В Европе, состоящей в основном из прочно устоявшихся мононациональных государств, двойной вызов депопуляции и массовых миграций из стран иного цивилизационного профиля приобрел гораздо более болезненный характер. Он провоцирует, с одной стороны, реакцию отторжения пришельцев у коренного населения, выливающуюся в голосование за ультраправые группировки расистского толка – Национальный фронт Ле Пена во Франции или Народную партию Й. Хайдера в Австрии, а с другой – в бунты иммигрантских “этнических гетто”, распространение там исламистского фундаментализма и международных террористических сетей типа “Аль-Каиды”.

Отсюда “евроскептики” приходят к мрачным выводам о кризисе всей европейской цивилизации, которая, как до неё многие другие великие цивилизации прошлого, прошла этапы подъёма, процветания и клонится ныне к неотвратимому упадку. Подобная концепция, восходящая к Освальду Шпенглеру и Арнольду Тойнби, вновь получила ныне хождение благодаря работам Дэвида Хантингтона об угрозе “столкновения цивилизаций”.

Однако факты не подтверждают эту схему. Хотя демографические и цивилизационные тенденции бесспорно связаны, их взаимозависимость отнюдь не линейна – бывали случаи, когда слишком высокие темпы роста населения тормозили развитие экономики и культуры, а его ограничение разумными пределами оказывалось необходимым условием общественного прогресса. Наиболее ярким примером могут служить гиганты Азии: Китай, где проводится жёсткая политика ограничения рождаемости (“одна семья – один ребёнок”), вдвое опережает по темпам роста ВВП и его объёму на душу населения Индию, где эта политика по ряду политических и культурных причин провалилась.

Более того, все статистические прогнозы говорят о том, что к середине XXI века дальнейший рост населения планеты достигнет предела, после чего рождаемость и смертность в глобальном масштабе стабилизируются на приблизительно равном уровне. Иными словами, человечество в целом вступит в третью стадию демографической динамики (низкая рождаемость – низкая смертность), в которую Европа вступила просто прежде других континентов и цивилизаций из-за более раннего развития у неё процессов урбанизации, индустриализации и эмансипации женщин.

За последние полвека коэффициент фертильности в мире сократился в среднем вдвое – с 5,4 до 2,7. Причём даже этот уровень колеблется в весьма широком диапазоне не только между Европой и развивающимися странами, но и внутри них самих. В ряде государств “третьего мира” данный показатель уже сейчас ниже порога простого замещения выбывающих поколений, в том числе в таких густонаселённых странах, как Китай, Бразилия, Таиланд. В Иране он составляет 2,1 – ровно столько же, сколько у его злейшего врага США. Высокая фертильность и соответственно рождаемость сохраняется лишь в двух десятках самых бедных, главным образом африканских стран, застрявших на второй стадии.

К середине XXI века тенденция к выравниванию уровня плодовитости приобретёт всемирный характер. В 2045–2050 годах её среднегодовой уровень составит, по прогнозам ООН, в Африке 2,39 (вместо 5,27 в 2000 г.), в Азии 2,08 (2,7), в латинской Америке 2,1, в Европе 1,81, в Северной Америке 2,08. Очевидно, что такой разрыв нельзя более считать слишком драматичным.

Главным фактором, способствующим такому нивелированию, является не столько повышение уровня экономического развития, сколько распространение образования и просто грамотности среди женщин “третьего мира”. Это очевидно даже в мусульманских странах, где их роль в семье и обществе оставляет желать лучшего1.

Та же тенденция даёт себя знать в отношении смертности и средней продолжительности жизни. В 1995–2000 годах европеец мог рассчитывать при рождении дожить до 73,2 лет, азиат – до 65,8, латиноамериканец – до 69,3, африканец – до 51,4. Полвека спустя эти цифры должны составить соответственно 80,8 лет у первого, 77,1 – у второго, 77,8 – у третьего и 69,5 – у четвёртого. В таких условиях равновесие между младшими и старшими поколениями в мире будет постепенно выравниваться2.

Динамика народонаселения в Европе за длительные периоды времени свидетельствует о том, что там действовали те же самые закономерности, которые сегодня дают о себе знать за её пределами. Это опровергает тезис о примате биологических или антропологических факторов в демографии перед социокультурными и цивилизационными.

Наиболее убедительным примером может служить Франция. Число французов, обосновавшихся в канадской провинции Квебек в XVIII веке, увеличилось с тех пор в 100 раз – с 60 тыс. до 6 млн, тогда как численность их соотечественников на исторической родине только втрое. Дело в том, что именно во Франции, являвшейся до революции 1789 года самой населённой страной Европы – в период царствования Людовика XIV и наполеоновских войн каждый четвёртый европеец был французом, – уже в первой трети XIX века началось неуклонное сокращение рождаемости.

Создание в результате революции компактного слоя мелкособственнического крестьянства и городской мелкой буржуазии – торговцев, ремесленников, составлявших большинство населения страны и не желавших дробить наследство, привело к сознательному ограничению числа детей в семьях. В результате Франция отстала по населению сначала от России, затем от Германии, оказавшись на одном уровне с Англией и Италией, которых ранее превосходила по населению вдвое-втрое. В конце 30-х годов ХХ века во Франции смертность впервые в истории Европы превысила рождаемость.

Однако после Второй мировой войны крутые сдвиги в экономике и социальной структуре страны в сочетании с активной государственной политикой помощи многодетным семьям переломили эту мальтузианскую практику. Темпы роста как экономики, так и рождаемости во Франции в 1946–1973 годах оказались выше, чем в большинстве западноевропейских стран. Даже после окончания “бэби-бума” коэффициент фертильности у француженок до сих пор остаётся самым высоким в Европе (наряду с Ирландией) – он составляет 1,9 против 1,7 в Великобритании, 1,33 в Германии, 1,23 в России, 1,20 в Италии.

Столь значительные колебания в одной и той же европейской стране на фоне постепенной стабилизации динамики народонаселения за пределами Европы говорят о том, что нынешний демографический упадок континента вовсе не является фатальным. Для его смягчения и тем более преодоления потребуется, конечно, немалое время, а главное – осознание важности решения данной проблемы как элитами, так и общественностью всей Европы – от Атлантики до Урала и дальше – вплоть до Тихого океана, куда простираются границы европейской цивилизации. Тот факт, что президент России В.В. Путин включил констатацию демографического кризиса в своё ежегодное Послание Федеральному Собранию 2006 года и предложил некоторые, пока ещё весьма ограниченные меры по стимулированию рождаемости, – признак того, что внимание к этой судьбоносной для всех европейцев проблематике растёт.

Характерно, что если вплоть до конца 80-х годов ХХ века коэффициент фертильности в США отставал от европейского, то с начала 1990-х годов, когда американская экономика вступила в десятилетнюю полосу устойчивого высокого роста, рождаемость тоже последовала за ней, обогнав Европу. Причём это произошло не только в семьях недавних иммигрантов или “цветных” диаспор, но и американцев европейского происхождения. В связи с этим лондонский еженедельник “Экономист” утверждает, что к 2050 году США опередят по численности населения Евросоюз, в США будет 400–500 млн жителей, а средний возраст американцев составит 35,5 лет против 52,7 в Европе1. Независимо от того, сбудется это предсказание или нет, очевидно, что рождаемость по обе стороны Атлантики следует за экономическим ростом, а не наоборот.

Поэтому важнейшим средством смягчения демографического кризиса Европы должно стать прежде всего резкое повышение темпов роста и конкурентоспособности экономики Евросоюза и постсоветского пространства на основе наукоёмких высоких технологий. К сожалению, стратегия ЕС по достижению этой цели, намеченная на саммите в Лиссабоне в 2000 году, пока не принесла ощутимых результатов.

Не менее важно и то, что поиски решения тесно связанной с демографией проблемы международных миграций активно ведутся теперь не только на национальном и региональном, но и на всемирном уровнях. Глобальная комиссия по международной миграции, в которую входят представители стран-реципиентов, прежде всего европейцы, и стран-доноров, опубликовала в октябре 2005 года объёмистый доклад “Миграция во взаимосвязанном мире: новые направления для действия”2. Его рекомендации содержат самый широкий спектр мер – от согласованного регулирования стихийных миграционных потоков до облегчения интеграции мигрантов в общество принимающих государств. Хотя главная проблема – контрасты в уровнях экономического развития, как и демографической динамики, – вызывающая массовые миграции с юга на север, остаётся открытой.


____________________________________________

1 Включая азиатскую часть России. “Géopolitique”, № 74, juin 2001. Р. 3.

2 Европа. Журнал Европейского Союза, № 5(50), май 2005. С. 16.

____________________________________________________________________



© Рубинский Юрий Ильич – доктор исторических наук, профессор, руководитель Центра французских исследований Института Европы РАН. Работа выполнена при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ) проект № 04-02- 00201а.

1 “Géopolitique”, N 74, juin 2001. Р. 10.

2 La Population du monde. Géant démographiques et défies internationaux. INED, Paris, 2002. Р. 761.

3 Европа. С. 16.

4 Там же. Уточнённый прогноз по Франции см. в Figaro économie, Jeudi 12 mai 2005. Р. III–IV.

5 Европа. С. 16.

6 La Population du monde. Р. 761.

1 Классическим образцом цивилизаторской мифологии европейцев может служить творчество певца Британской империи Редьярда Киплинга (“Бремя белых”).

2 Population et Sociétés, Numéro 392, Juillet-Aout 2003.

1 Les naissances ralentissent la cadence. “Libération”, 5 octobre 2004.

1 Jacques Marseille – La guerre des deux France. Perrin, Paris, 2005.

2 La Polulation du Monde, p. 388. Ещё больший дисбаланс образовался только в КНР, где он связан с жёсткой государственной политикой ограничения рождаемости.

1 “Géopolitique”, N 74, juin 2001. Р. 11.

2 La Polulation du Monde. Р. 766.

3 Ibidem.

4 “Géopolitique”. Р. 11.

5 Европа. Журнал Европейского Союза № 15(50), май 2005. С. 16.

6 Там же.

1 Валерий Шашков – Перспективы не обнадёживают. “Европа”, № 5(50), май 2005. С. 16.

1 Jacques Dupâquier – Vers une dépopulation de l’Europe. “Géopolitique”, N 74, juin 2001. Р. 6.

1 Patrick Buchanan – The Death of the West. Washington – New York, 2001.

2 Reginald Dale – Population Trends Predict Decline of Democracies.

1 Emmanuel Todd – Après l’Empire. Essai sur la décomposition du système americain. Gallimard, Paris, 2002. Р. 42.


2 Если ещё недавно демографы предсказывали, что к 2100 году численность населения планеты достигнет 15 млрд человек, то сейчас они снизили свой прогноз на треть – до 10 млрд Это немногим больше, чем ожидается в 2050 г. См.: La Population du monde, p. 765; “Libération”, Mardi 5 octobre 2004. Р. 11.

1 The Economist, August 24th, 2002. Р. 21.

2 Migration in an interconnected world: New directions for action. Report of the Global Comission on international migration (gcim). October 2005.





Синоптик ошибается только раз, зато каждый день.
ещё >>