Юрий Гундарев - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Власий Гундарев 42 1 159.59kb.
Самостоятельная работа для учащихся 9-х классов. Выпишите исполнителей... 1 21.42kb.
Юрий Берг посетил Тасбулакскую школу. Пятого июля на востоке области... 1 19.29kb.
Юрий Федорович Зарубин Юрий Федорович родился 12 ноября 1956 года 1 17.69kb.
Князь Юрий Долгорукий 1 32.91kb.
Юрий крупнов в эфире Русской службы новостей в передаче "Умные парни" 1 155.23kb.
Прогноз Министра Трутнева Российская газета: Юрий Петрович, полгода... 1 81.27kb.
Юрий Никитин Мое вечное море Далекий светлый терем – Юрий Никитин 1 232.09kb.
Никулин Юрий Владимирович 1 29.6kb.
Худи юрий енакович 1 21.84kb.
Урок №22. Святая София Слуцкая Юрий старший Княжеские палаты Юрий... 1 78.03kb.
Stella McCartney Стелла МакКартни Stella McCartney 1 74.75kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Юрий Гундарев - страница №1/1



YESTERDAY

Юрий Гундарев

Соло для двух солистов

Место действия – Киев

Время – 2010 год


Действующие лица
Мазанный Игорь Петрович, далеко за 70, но держится гоголем, пенсионер.

Ксения, около 40 лет, бывшая невеста сына Игоря Петровича, библиотекарь.

Маккартни Пол, сэр.

Мона, кошка.
Автор всех цитируемых в пьесе стихотворений – Юрий Гундарев.
Сцена 1
Утро. Киевская квартира в центре города. За окном – серый ноябрьский дождь. Тускло светится купол Софиевского храма. Скромная интеллигентная обстановка на манер 1970-х годов: «стенка», старенькое пианино, проигрыватель, журнальный столик. На стене – фотографический портрет красивой женщины средних лет.

На узком диванчике лежит под пледом Игорь Петрович. В кресле клубком свернулась Мона.

Звонит будильник. Мона нервно мяукает.
Игорь Петрович. Доброе утро, Мона! Просыпайся-ка, моя кошка, кошка-хорошка! (Потягивается). Доброе – как раз. Не разбери-пойми что делается за окном: то ли дождь, то ли черт знает что.

(Молится). «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да придет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси, и на земли. Хлеб наш насущный… Хлеб наш насущный… Хлеб наш…»

Господи, да что же это такое? Господи, хоть память не отнимай! Сегодня «Отче наш» забуду. Завтра – «Евгения Онегина», которого с юности почти всего знал назубок. А послезавтра – что, и имя свое не смогу вспомнить? О, проклятая старость. Проклятая, проклятая старость! И жить страшно, и умирать страшно. А, собственно говоря, почему – страшно? Что же страшного в том, что тебя уже нет? Ведь до твоего рождения – все же было и без тебя: и небо, и солнце, и трава. А тебя не было. И ты же не делаешь из этого трагедии? Почему же после твоего ухода – трагедия? Чепуха, а не трагедия! Кто ты? Старое, больное, впадающее в беспамятство существо. Вот зубы твои в стакане…

Вчера только читал книжку, которую Ксюша принесла из библиотеки. Автор – француз какой-то. Называется – что-то «… богов». «Ожидание богов». Или «Свидание богов». Да, черт с ним! Вчера читал-читал, а сегодня ни хрена не помню. Помню, что все там в кучу согнаны: и Геракл, и Пифагор, и Мата Хари, и Жюль Верн. А к чему все это – убей, не помню. А вот голос Наташи Ростовой: «Посмотрите на папấ! Посмотрите на папấ!» в ушах звенит. Закрою глаза и все ощущаю. Все интонации. Все запахи. Шуршание бального платья (сморкается). Да, старость… Когда-то сам смеялся над отцом: Первую мировую расписывал почище Ремарка, а вот как вчера «Динамо» с «Селтиком» сыграло – полный ноль.

(Смотрит на портрет). Машенька, доброе утро! Дожился, уже с портретом здороваюсь. С кошкой общаюсь. Осталось – с подушками, одеялом, столом. Бред какой-то!

Ну что же: подъём!


Встаёт. Шаркая тапочками, идёт в туалет. Шум сливаемой воды.
Сцена 2
Игорь Петрович возвращается. Включает проигрыватель. Звучит композиция Пола Маккартни «Yesterday».

Входит Ксения, она в домашнем халате.


Ксения. Сэр Пол у нас как золотой петушок. Раз (напевает) «Yesterday», значит, Игорь Петрович уже, как штык.
Игорь Петрович. Штык – это, надо полагать, образ. И ко мне имеет отношение разве что саркастическое.
Ксения. Да бросьте вы, Игорь Петрович! Вы еще молодой симпатичный мужчина.
Игорь Петрович. Давай, Ксюша, наяривай. Молодой, симпатичный…
Ксения. Ну, не кокетничайте! Вы же сами знаете, что вы – обаятельный мужчина, который фору даст иным тридцатилетним.
Игорь Петрович. Еще скажи, что я – секс-символ 60-х!

Эх, 60-е… Гагарин, Юрий Власов, Пеле. Брюки в дудочку. Начинающий Алексей Козлов… Как-то в конце мая проходим с однокурсниками мимо афишной тумбы возле Золотых ворот – молодые, задиристые, все подряд гениальные, и, как вкопанные, останавливаемся. На афише – огромные буквы: «Александр Вертинский. Всего один вечер! Такого-то числа, Зеленый театр». Тогда нам казалось, что Вертинский – это кто-то из ряда: Баратынский, Тютчев, Блок… Потом был концерт. Теплый синий вечер, публика – вся в белом, над открытой эстрадой мерцают лиловые звезды, где-то далеко на Днепре гудят поздние пароходы. И над всем этим, над всей Вселенной парит Он – маг и чародей. Запомнившаяся на всю жизнь графика белоснежной манишки и черного фрака, изысканные манеры, неповторимая грассирующая музыка голоса. Мы, да и не только мы, сидели, как тишайшие, поникшие цветы под дыханием обласканного Богом таланта…


Ксения. Так рассказывать может только талантливый человек. И вообще, Игорь Петрович, я сейчас видела не вас. Поверьте, передо мной был сам Вертинский.
Игорь Петрович. Выдумщица какая ты хорошая, Ксюша.

Помню, как сейчас, – 30 декабря 65-го года к нам в издательство пришла на работу Маша… (Смотрит на портрет). Царствие небесное… А тут и новогодняя вечеринка. Стасик Волков ставит пластинку битлов, и как раз «Yesterday». А мы, тундры полные, сидим, как мыши, за железным занавесом. Софа Брайтбург, самая продвинутая, говорит с пафосом: «Дин Рид – какой отвал!» А Стасик ей: «Сама ты Дин Рид, Софа».

А мы с Машей так и просидели весь вечер, глядя друг на друга. Я потом всю ночь лежал на спине и видел сияние Машиных глаз…
Ксения. Да, уже пять лет Мария Викторовна слушает «Yesterday» там, на небесах (показывает пальцем вверх).

Молчат.


Игорь Петрович. Вот говорят иногда: мол, «Битлз» – это да, мило, но это уже, так сказать, вчерашний день. А я вот в стотысячный раз слушаю «Yesterday». Ну, Маккартни, мальчишка был же, и такое сотворил! Да и вообще, эти ребята объединили после войны весь мир. Это же, как вселенская молитва – во всех уголках мира, во всех подворотнях одновременно звучали их высокие голоса.
Ксения. Так, Игорь Петрович, заехали на свою любимую тему. Я вот подарила вам диск группы «Грегориан» – свежо, стильно. А вы мой подарок забросили, и снова «Битлз»!
Игорь Петрович. Ксюша, ну, ты сравнила: «Битлз» и какой-то «Георгиан»…
Ксения. «Грегориан»!
Игорь Петрович. Да, чёрт с ними, пусть «Грегориан». Это все равно, что сравнивать Толстого…
Ксения. …с Достоевским.
Игорь Петрович. Не кощунствуй! И не перебивай! Впрочем, Толстого с Достоевским можно и должно сравнивать. Вот к ним уже кого-то тулить – увы, как говорится, кишка тонка. И надо же, ни разу не встречались! Жили в одно время, бывали в одночасье в одном городе, следили друг за другом – не пропускали ни одной журнальной публикации. Достоевский в письмах писал, что «Анне Карениной» сейчас (то есть тогда, а может – всегда!) в Европе равных нет. После смерти Федора Михайловича граф Лев Николаевич, не дрогнувший при виде оторванных снарядами рук и ног в крымских окопах, рыдал, как дитя малое. И перед смертью «Братьев Карамазовых» все перечитывал. А так и не встретились. Что это – гордыня, зависть, случайность? Одному Богу ведомо. Но ведь оба – христианнейшие, совестливейшие, гениальнейшие…

А нынешние – встречаются чуть ли не каждый день. Пьют на брудершафт. Не успеешь отвернуться, а тебе уже ушат с помоями вылили на голову. А ты снова встречаешься, улыбаешься. И каждый знает, что таковы правила игры, черт бы их побрал! И каждый – гений. И каждый в обиде на каждого. Гений-то – гений, да вот масштаб не тот: один к тысяче.


Ксения. Надо же, заодно и лекцию прослушала.
Игорь Петрович. Правильно, правильно, набирайся знаний, пока я жив (сморкается). Вернемся к нашим баранам-грегорианам.

Вот в классической музыке нет предела. Ты, как Буратино, открываешь дверь, а там – Бах! Открываешь следующую – Бетховен. Следующую – Малер. Следующую – Шостакович.

А в роке предел – «Led Zeppelin». Дошли до этой двери, стукнулись лбом, а дальше уже не разбери-пойми что. И полный откат назад.

Вот мы с Машей собрали целую коллекцию пластинок, не знаю сколько – пятьсот, тысячу… А слушаю что? «Yesterday». А читаю – Пушкина. И Библию.


Ксения. Вы же говорили, что не верите в Бога.
Игорь Петрович. Много ты понимаешь! Да, я знаю – там ничего нет. Я перечитал мириады книг – и жития святых, и про оккультизм, и про какие-то там потусторонние силы, и еще про черт знает что. И что? Да ничего.
Ксения. Но Библию ведь перечитываете.
Игорь Петрович. Перечитываю. Пытаюсь понять. Иногда мне кажется, что Бог – как солнце. Восходит солнце – и всем светло, ты молод, здоров, любим. Солнце село за горизонт – и ты уже старая развалина…
Ксения. Вы, Игорь Петрович, не развалина, а кокетка…
Игорь Петрович. Если кокетка, Ксюша, то, заметь, опять-таки старая.

Вот снова провал в памяти. Сегодня утром в первый раз в жизни не смог дочитать до конца «Отче наш». Забыл. А сейчас убей не помню, о чем только что рёк…


Ксения. Солнце село за горизонт…
Игорь Петрович. Вот-вот! Это применимо и к отдельно взятому индивидууму, и к человечеству в целом. Село солнце за горизонт, Бог отвернулся – и появляется всякая там нечисть: гитлеры, калигулы, чикатилы… Тьфу!

Но ведь были, были у меня моменты, когда я явственно, зримо, на каком-то первобытном, зверином уровне ощущал присутствие Бога.

Помню, восьмилетний, стою во ржи и писаю. А тут немецкий самолёт на бреющем полёте, пулемёт, как карандаш, торчит. И вижу: лётчик в огромных очках улыбается мне. Я бросился на колени и кричу благим матом: «Боженька, помоги! Боженька, помоги!»

А мы в Казахстан ехали, в эвакуацию. Я худенький был. Мама постоянно обнимала меня за плечи и говорила: «Сыночек мой!» Соседка рыбий жир по ложке в день давала, от своих отрывала. А то помер бы – жрать было нечего.

У этой соседки, тети Даши, дочка была, может, на год-два младше меня, Анечка. Волосы белокурые, а глаза – черные, огромные, как сейчас сказал бы, врубелевские. Я когда ее видел, буквально замирал. Влюблен был до смерти. А когда она долго отсутствовала (иногда по месяцу в больнице лежала), я так тосковал, что мама и тетя Даша думали, что я тоже болен. Как-то за вечерним самоваром мама и спрашивает: «Игорь, у тебя ничего не болит, сынок?» А я как закричу: «Да отстаньте все от меня!» И выбежал из комнаты на крыльцо раздетый. А там мороз градусов десять, ветер, как у Блока, на всем Божьем свете. Мама и тетя Даша – за мной с каким-то одеялом. Накрыли, поволокли домой. Мама плачет, обнимает меня: «Ну, что ж ты, дурачок мой родной?» И я плачу. И тетя Даша плачет. И так хорошо…

А потом… Анечка… (сморкается). А потом не стало Анечки (плачет).


Ксения. Ну, что вы, Игорь Петрович, ну не надо так.
Игорь Петрович. (Сморкается). Прости, Ксюша. Да, нервы ни к чёрту. (Смеётся). Как-то в битком набитый автобус садится тучный полковник. Жара. Пот течёт, он пытается дотянуться до поручня и от натуги – в полной-то тишине – пукает громко и, как бы оправдываясь, говорит: «Да, нервы ни к чёрту!»
Ксения. И все-таки Бог вам тогда помог. А мог бы этот лётчик…
Игорь Петрович. Мог бы, мог бы.

Был у меня одноклассник Марик, полненький такой, в очках, всё гаммы да этюды Черни барабанил на расстроенном пианино. Он у нас вратарём был, закрывал все ворота. Как-то приходим мы к его маме, тёте Иде: «Тётя Ида! Отпустите Марика на футбол». А тётя Ида: «Марик, тебе решать». А он смотрит на богатырскую фигуру мамы через очки глазами, полными слёз, и говорит тихо: «Я не могу сегодня, у меня скоро академконцерт».

Так нашего Марика в Бабьем Яру с тётей Идой расстреляли. А полицай, наш, кстати, сосед по двору Майстерчук (потом его на Крещатике повесили, я с ребятами ходил смотреть) рассказывал, как Марика, уже мёртвого, он курточкой за корягу зацепился, прикладом сталкивал в овраг какой-то фриц.

И куда же смотрел твой Боженька, Ксюша? Что ему Марик плохого сделал?


Ксения. Бог есть. Он, наверное, в тот день просто, как вы говорите, отвернулся. Но он дал вам память. И вы помните Марика. Помните и любите Марию Викторовну.
Игорь Петрович. А ты, Ксюша, любишь этого балбеса Олега, хоть он и мой сын.
Ксения. Прошу вас, Игорь Петрович, не надо.

Молчат.


Ксения. Пойду-ка я делать кофе (уходит).
Сцена 3
Игорь Петрович (кошке). Да, Мона, Олег Мазанный – сегодня светило европейской микробиологии. Помню, мы с Машей всё ему книжки подсовывали – Хемингуэй там, Ремарк. По театрам водили. А он смотрит, читает всё это такими холодными глазами. «Прочитал?» – спрашиваю. «Прочитал. Нормально». И всё. А как дорвётся до своих лягушек – глаза безумные, щёки пылают. Идиотизм полный!

Звонит телефон.

Алло! Какой институт? Геронтологии? Ну, где-то так (кладёт трубку).

А сейчас сын мой в Париже. Уже скоро 10 лет. Пастеровский институт. Квартира где-то не разбери-пойми, чуть ли не на Елисейских полях. Ксюшу, верную-преверную Ксюшу, бросил и уехал с лаборанткой из Охтырки или Ахтырки, сам чёрт там не разберёт. Мудак!

Раз в месяц позвонит: «Пап, ну как ты? Ничего? Ну, давай, работы много. Перезвоню».

А Ксюша ждёт. Может, надеется на что-то… Вот так-то, Мона.


Сцена 4
Входит Ксения с подносом.
Ксения. Кушать подано! Это вы уже с Моной разговариваете?
Игорь Петрович. Ты бы посидела в квартире безвылазно три года – вот с этим кактусом заговорила бы.
Ксения. А куда же вам после двух инсультов? Сидите уж дома. Бережёного Бог бережёт.

Кстати, вчера я встретила вашу медсестру. Выходила, как фурия, злая из подъезда: «Почему, мол, Игорь Петрович не открывает мне? Ему же каждый день нужно делать укол!»


Игорь Петрович. Да не хочу я никому открывать! У тебя, Ксюша, есть свои ключи. А остальные – пошли на фиг.

Я после этого укола год жизни теряю. Приходит эта Кира-дыра, попа белым халатиком обтянута. «Ну что, – говорит, – разоблачайтесь!» И смотрит на меня брезгливо, как на старое пугало. А я оголяю свою, пардон, жопу, похожую от этих чёртовых уколов на шахматную доску, впиваюсь глазами в Кирины ноги в чёрных колготках и пытаюсь вычислить, какого цвета трусики сегодня на ней. Тьфу ты, чёрт, какое унижение!


Ксения. Игорь Петрович, да это же нормально, вы же – нормальный мужик. А Кира ваша – полная Антилопа-Гну. Она из вашего лексикона – Матисс, Леже, Джон Фаулз – знает как раз только вот это самое – жопа.
Игорь Петрович. Вот мы сейчас с Моной об Олеге размышляли. Раз прибегает вечером ко мне в кабинет Алик, был тогда он в классе шестом: «Папа, мол, помоги!» «Что за проблема, сын?» – спрашиваю. «На завтра, – говорит, – надо выучить наизусть любимый стих». «Ну что ж, – говорю, – и выбери себе: Пушкин, Шевченко, ещё кто-то». «Пап, понимаю. Стихи есть, а вот любимого нет». «Иди-иди, – говорю, – работай!» С тем и ушёл.

Потом, где-то через месяц, приходит Маша с родительского собрания. «Знаешь, что наш гигант мысли учудил?» «Ну?» – спрашиваю.

Рассказывает. Идёт урок. Дети, как положено, поднимаются по команде и читают – Пушкин, Лермонтов, Леся Украинка. Доходит очередь до нашего. А тема-то – любимое поэтическое произведение. Поднимается и глаголет: Роберт Бернс. «В горах моё сердце». В классе – гробовая тишина. Перестали играть в морской бой, читать под партой Мопассана. И тут Ваня Перцов, по три года в одном классе сидел, с задней парты басом трубит восторженно: «Ну, ты, старик, даёшь!»
Ксения. А почему, Игорь Петрович, вы свои стихотворения забросили? Вы же – настоящий большой поэт.
Игорь Петрович. Все большие поэты уходили до сорока лет – Байрон, Рембо, Есенин. А небольшие – продолжают творить.
Ксения. Между прочим, Гёте в 70 начал «Фауста» писать. А так быть бы ему второразрядным немецким поэтом.

Почему вы не пробиваете свои стихи? Сколько раз я твердила вам: давайте разошлём их во все журналы, во все газеты. Их должны читать люди, любящие и знающие поэзию. В ваших стихах столько света, столько солнца!



(Декламирует):
Рассыпана ты на сотни частиц,
Булыжник хранит тепло твоих ног
И тень твою, припавшую ниц
К подножию храма, где живёт Бог.
Боже, какая прелесть!
Игорь Петрович. Ты, Ксюша, наверное, призабыла. Лет пять тому назад я таки решился и отправил восемь (любимая цифра!) стихотворений в толстый всеми почитаемый московский журнал. И что? Через полгода приходит ответ: «Уважаемый господин Мазанный! Извините, но у нас стихов – целая цистерна». Или вагон – точно не помню.
Ксения. Ну и пусть сидят они в этом своём вагоне! А вы шлите в другие издания. Недаром же говорят: талант всегда пробьётся.
Игорь Петрович. А если я и после 70-ти не пробился, то, может, и пробиваться было нечему.
Ксения. Я всё хотела вас спросить: а почему вы, украинец, потомственный запорожский казак, пишете на русском языке? Вы никогда не пытались писать на украинском?
Игорь Петрович. О, Господи, я и не задумывался над этим. Киев (а я, как ты знаешь, коренной киевлянин) – город исторически двуязычный. Например, в нашем классе были и украинцы, и евреи, и русские, и армяне, и даже один узбек. И никто из нас не задумывался, кто какой национальности. Я сидел за одной партой с красивой большеглазой девочкой Беллой Меламед. А один гад из параллельного класса и скажи мне: что ты, мол, с жидовкой за одной партой сидишь? Я Белле прямо в глаза и говорю: «Не хочу я с тобой сидеть, потому что ты – жидовка!» А самому стыдно так, аж уши горят. Белла смотрит на меня своими большими глазами и медленно произносит: «Я не жидовка. Я – еврейка».

Да… Дурак был. А теперь евреи повыезжали – и ни медицины, ни науки, ни культуры. Одни оффшоры, лизинги, блоки. Тьфу!

Всё голову ломаем: Гоголь – украинский писатель или русский? На каком языке писать – на русском или на украинском? Да на всех языках! И на русском, и на украинском, и на английском, и на грузинском…
Роняет чашку. Сморкается. Выходит из комнаты.
Сцена 5
Ксения. (Подходит к окну). Снег!.. Первый снег. (Кричит). Игорь Петрович, снег! 10 ноября – и первый снег.

(Декламирует):
Возрадуйся летящему в воздухе снегу,
касанию его детского поцелуя,
встречай долгожданного вестника с неба
стоя, как Генделево «Аллилуйя!»
Игорь Петрович. (Из-за двери). Кто это? Что-то знакомое.
Ксения. Это – Игорь Мазанный.
Сцена 6
Входит Игорь Петрович
Игорь Петрович. Я, что ли? Ну, когда знаешь, что не ты, то как-то звучит, а когда знаешь, что это твоё…
Ксения. А я и не думала, что у вас такие комплексы…

Игорь Петрович, а вы, кстати, никогда не задумывались, почему я согласилась после ухода Марии Викторовны жить с вами в одной квартире?


Игорь Петрович. Ну, потому что ты не киевлянка – раз, захотела помогать мне по дому после смерти Маши и моих двух инсультов – два, может, надеешься дождаться Алика – три… В общем, потому…
Ксения. Потому что я вас… люблю. Люблю с первого взгляда. С первого вздоха.
Игорь Петрович. Погоди, Ксюша, у меня было два инсульта…
Ксения. Игорь Петрович, миленький. (Опускается на колени возле кресла, в которое медленно садится Игорь Петрович). Умоляю, выслушайте меня! Когда Олег пригласил нас, своих однокурсников, к себе домой отмечать что-то – не помню, что, и я впервые вошла в вашу квартиру (вы с Марией Викторовной тогда были в отъезде), то вдруг сразу поняла – как вспышкой ослепило – я буду здесь жить. Здесь всё моё: София за окном, вот эта репродукция Клода Моне, книги. Потом, уже много позже, я увидела вас с Марией Викторовной. Вы – импозантный, ироничный, чем-то напоминающий безумно популярного тогда Ива Монтана, молодой директор издательства политической литературы…
Игорь Петрович. О, Господи – издательство политической литературы! Цирк на дроте. Тонны изведённой бумаги о всё возрастающей роли Коммунистической партии, о загнивающем Западе… И директор, плюющий на всё это с прибором и втихаря пишущий за рабочим столом стишки о любви…
Ксения. Вы были такая шикарная пара. Мария Викторовна – синие глазища, иссиня-чёрная грива, низкий голос. Как я ей завидовала. Как я – серая, очкастая мышка, студентка ненавистного биофака, куда меня впихнул покойный дядя, провинциалка из забытой Богом Дружковки, за уши перетягиваемая с курса на курс, – как я хотела быть с вами, Игорь Петрович!

Помню, пришла я на день рождения к Олегу. Сижу. Жду вас, жду, аж в дрожь бросает. И вот оно, чудное мгновенье – вы влетаете в комнату с розами и шампанским в руках, прямо с вокзала, прямо из Ленинграда, на сером твидовом пальто – тающие снежинки. И сразу в карьер: «Представляешь, Ксюша, в Эрмитаже – перестановка. В чисто импрессионистском зале (ну, ты знаешь, одни импрессионисты: Клод Моне, Писарро, Ренуар) – и вдруг Шагал, как детская шалость!»

Как я вас обожала в тот миг…
Игорь Петрович. Но ты же серьёзно хотела выйти замуж за Олега…
Ксения. Я хотела быть ближе к вам, Игорь Петрович. Но я не имела права разрушать вашу семью. Да и что я была рядом с Марией Викторовной? Одри Хепберн до встречи с профессором Хиггинсом.
Игорь Петрович. Боже, вот так весь век живи и дураком помрёшь. Уж эти мне бабы-бабы – не разбери-пойми…
Ксения (сухо). Игорь Петрович, ради Бога извините меня за эти дурацкие откровения. Пойду-ка схожу за молоком. Заодно и проветрюсь.

Выходит.


Сцена 7
Игорь Петрович берёт на руки Мону, гладит её. Кошка нежно мяукает.
Игорь Петрович (кошке). Вот такие пироги, Мона. Гетьман Мазепа и Мария. Ему сколько было – лет 70? А ей – 15 или 17. Да какая разница!

А я вот думаю, почему без Ксюши страшно? Нет её – и боюсь. Представляю, приходит она с работы. Весь день в пустой библиотеке просидела, кто же сейчас книжки читает? А я, не дай, Боже, конечно, с третьим уже инсультом – как здрасьте. Значит, держит меня Ксюша на этом свете. И с чего бы я ей всё рассказывал – и про Шагала, и про «Битлз», и ещё про всякую чепуху?

А действительно, чего же я на украинском-то не пишу? Права-таки Ксюша. Только мы, Мона, ей в этом не признаемся.

Берёт бумагу, карандаш. Садится в кресло.

Как говорил Карлсон: спокойствие, только спокойствие! (смотрит в окно, декламирует):
Софії старої тепло…
Нет!
Софії та-та-та тепло…
Да нет же!
Софії золотавий промінь…
Тьфу ты, чёрт, какой-то бред сивой кобылы, точнее, сивого мерина. Как акын – что вижу, то и пишу.

Кстати, Татьяна Яблонская в поздние свои годы (а какая красавица огненная в молодости была, под стать шолоховской Аксиньи), когда уже не выходила, как и я, никуда из квартиры, так вот она садилась перед окошком и писала-рисовала свои последние работы – то, что видела в окно. На ее последний день рождения (как горько это говорить: последний день рождения!) внук подарил цветок в горшке – орхидею, что ли? Через какое-то время приходит внучок навестить бабушку, а она ему преподносит сюрприз – картину! А на картине окно, дерево за окном, и на подоконнике – тот самый цветок, подаренный на день рождения…

А Ксюша – никакая и не мышка. И в очках ей классно. И без очков – тоже.

Так, где тут у нас зеркало? Мона, тебя спрашиваю: «Где зеркало?» А, вот.

Ну и видок! Полный… видец. Ив Монтан! Мятая пижама. Седая щетина.

Подходит к «стенке», открывает дверцу.

Так… пиджаки, брюки, пиджаки, брюки. Тьфу ты, чёрт! А что же дома носить? О, слава Богу – джинсы, а вот и футболка, как раз с битлами – Алик из Парижа привёз. Ну, хорошо. Let it be. Най буде дощ. Най буде… Что-то на украинский потянуло, видать, гены запорожские проснулись под занавес.

Игорь Петрович снова садится в кресло. Берёт карандаш. Что-то пишет. Закрывает глаза.


Сцена 8
Звук открываемой ключами двери. Входит Ксения.
Ксения. Игорь Петрович! Игорь Петрович…

Тишина.

О Боже… Игорь Петрович!!! (Судорожно набирает телефонный номер). Алло, скорая?
Игорь Петрович. Не валяй дурака, Америка!
Ксения. Какая еще Америка?
Игорь Петрович. Что за молодежь пошла? Современный репертуар – и не в зуб ногой. Это же песня группы «Любэ». Любимой группы Путина, к твоему сведению.
Ксения. Да причем здесь «Любэ»? Вас убить мало! Как вы меня напугали…

Я вот сейчас домой бегу, а сердце колотится, чуть не выскочит. Предчувствие какое-то дурное! Пару дней тому назад сон странный приснился мне. Будто вы, Игорь Петрович, – мой сын…


Игорь Петрович. Вот-вот, как раз! Что семь, что семьдесят – один черт…
Ксения. Нет, вам побольше было – лет десять, наверное. И вы в такой матроске, как, помните, мальчик в лодке у Сальвадора Дали?
Игорь Петрович. Не помню, в Эрмитаже раньше Дали не было. Может, сейчас появился.
Ксения. И мы с вами – в оперном театре. Партер, балконы, галерка – все битком забито, негде яблоку упасть. Гаснет огромная люстра. Дирижер взмахивает палочкой. Льются первые скрипичные пассажи увертюры, кажется, из «Севильского цирюльника». Я держу вашу руку в своей руке. Ощущаю ее тепло. И вдруг ваша рука как бы тает. Оборачиваюсь, а рядом пустое кресло, на котором маленькой горкой лежит ваша матроска.
Игорь Петрович. Ксюша, тебе бы романы писать. Стивен Кинг отдыхает. Была бы прибавка к твоей, извини, так называемой зарплате.
Ксения. Я просыпаюсь в холодном поту. А потом – как мешок с плеч – слава Богу, это ведь только сон!
Игорь Петрович. Это все к перемене погоды. Вообще, все сны к перемене погоды. А что тебе снится, Мона? Вот житуха-то, сплошной сон… Я, кстати, и сам вздремнул. Творил-творил, кропал что-то, кропал… И вот (протягивает листок). Читайте, завидуйте!
Ксения. (Берёт листок. Декламирует):

Час – від миті до вічності –


Оголеними приймаю нервами.
Ти – моя квіточка,
Тебе поливаю спермою…
Какой вы всё-таки мальчишка, Игорь Петрович!
Игорь Петрович. Отдай мне эту дрянь.
Ксения. И не дрянь вовсе. И на украинском языке к тому же. И с элементами эротики, так не свойственной славянской поэтике, как вы не раз утверждали, многоуважаемый Игорь Петрович.

Игорь Петрович встаёт и медленно идёт к окну. Cмотрит куда-то вдаль.


Ксения (подходит к Игорю Петровичу, обнимает его за плечи). Как я счастлива… Боже, как я счастлива!
Игорь Петрович. А ты посмотри, Ксюша, что на дворе делается. Ну и погодка – не разбери-пойми.
Ксения (декламирует).
Возрадуйся летящему в воздухе снегу,
касанию его детского поцелуя,
встречай долгожданного вестника с неба
стоя, как Генделево «Аллилуйя!»
Возрадуйся звенящему в воздухе смеху,
бесшумному скольжению лыж,
блаженству куда-то бесцельно ехать,
как едет на санках малыш.
Возрадуйся ниспосланному свыше свету
прощению грехов и обид.
Возрадуйся доброму, от души, совету,
возрадуйся жажде любить.
Возрадуйся грядущему и оному,
и, самое главное, – тому, что есть.
Каждому, как монаху Петра Мамонова,
собственный крест несть.
Возрадуйся несущемуся в воздухе бегу
тающих на ладони минут.
Возрадуйся снегу!
Возрадуйся снегу!
Возрадуйся, что тебя ждут.
Звонит телефон.
Игорь Петрович. Да… Да… Привет (долго слушает молча). Ну, хорошо (кладет трубку).
Ксения. Что – хорошо?
Игорь Петрович. Олега бросили.
Ксения. Как – бросили?
Игорь Петрович. Ахтырка!
Ксения. Ахтырка?
Игорь Петрович. Ахтырка уже с директором его института.
Ксения. Так ему и надо!

Смеются.

А вот я вас никогда не брошу. Ни за что. И ни-ко-гда!
Игорь Петрович. Ну и дуреха. Вообще ничего не пойму: я – старый, на ладан дышащий, пардон, пердун. Квартиру я тебе и так завещал. Ты – молодая, красивая…
Ксения. Красивая? Ура! Таки красивая. Потому что с вами.
Игорь Петрович. Красивая. И точка.
Ксения. Игорь Петрович, одну минутку!

Выходит.
Сцена 9


Игорь Петрович. Вот интересно получается – не разбери-пойми как. Ты слушаешь, Мона? В юности думаешь: 30 – это уже зрелость, 40 – это уже зрелая зрелость, 50 – понятно, это старость, 60 – это уже черт знает что. А про 70 и вообще не думаешь.

И тут – на тебе. Разменял восьмой десяток, а жизнь, черт побери, продолжается – и любовь, и поэзия, и вот этот первый снег.


Сцена 10
Входит Ксения.

Ксения (протягивает Игорю Петровичу листок). Прошу вас, прочитайте.
Игорь Петрович. Дай-ка мне очки.

Ксения протягивает очки. Игорь Петрович долго надевает их. Словно что-то чувствуя, волнуется. Долго кашляет.


Ксения. Читайте, читайте!
Игорь Петрович. «Дорогая Ксения! Вчера я задала вопрос – прямо в лоб – моему участковому врачу: «Агнесса Федоровна, скажите, миленькая, по-честному: сколько мне осталось?» А она и отвечает, мол, все нормально, но в глаза не смотрит. И поняла я, что – уже все…» (громко сморкается). Извини, Ксюша.

«Так вот, как говорится, подвожу итоги. Ксения, не бросай Игоря Петровича! Я знаю, ты его любишь. И принесла себя в жертву нашей семье. Я уверена, ты заслужила, ну, если не любовь, то хотя бы немного высокого отношения со стороны Игоря Петровича. А там – поди знай, как Бог даст. Кстати, зачитай ему это послание, если начнет выпендриваться. Обнимаю тебя. Мария Викторовна».

Молчат.

Звонит телефон. Игорь Петрович снимает трубку.

Да. Нет, это не институт геронтологии. Это институт молодости, любви и света!

А ты, Мона, как думаешь? Ну-ка, признавайся, кошка-хорошка!

Смеются, кошка мяукает.

Звучит композиция «Yesterday».



Занавес.






Развод, вероятно, почти столь же стар, как и брак. Хотя я полагаю, что брак на неделю-другую древнее. Вольтер
ещё >>