Ю несбё Нетопырь Харри Холе – 1 ю несбё - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Концептуальную комедию-мюзикл о любви, безумии и грохоте барабанов 1 106.33kb.
Кора Бессер-Зигмунд Харри Зигмунд Coach Yourself Самокоучинг 10 2676.9kb.
Художник слова Норвежский писатель и иллюстратор Стина Холе 1 26.94kb.
Задача для учащихся : что изменилось в политической системе Российской... 1 44.63kb.
К. Г. Паустовский «Корзинка с еловыми шишками». (урок 1) 1 68.64kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Ю несбё Нетопырь Харри Холе – 1 ю несбё - страница №2/18


3

Епископ, боксер и медуза
Когда Харри открыл глаза, было всего три часа ночи. Он попытался заснуть снова, но не мог отвлечься от мыслей о странном убийстве Ингер Холтер и о том, что сейчас в Осло восемь вечера. К тому же он вспоминал веснушчатое лицо, которое видел всего пару минут, а потом чувствовал себя последним дураком.

– Ну и олух ты, Холе! – ругал он себя шепотом в темноте.



В шесть часов он понял, что надо вставать. Приняв освежающий душ, Харри вышел навстречу неяркому небу и утреннему солнцу и стал искать, где бы позавтракать. Со стороны Сити доносился гул, но городская суета пока еще не достигла своего пика. У района Кингз Кросс был свой шарм, свое очарование небрежности, и Харри заметил, что идет, напевая какой то веселый мотивчик. На улицах пусто, если не считать нескольких загулявшихся полуночников, спящей парочки, мило устроившейся под одеялом на лестнице, и легко одетой бледной проститутки, заступившей на утреннюю смену.

Возле ресторанчика у обочины стоял его владелец и мыл тротуар. В замечательном настроении Харри заказал ветчину и тост и расправился с завтраком, глядя, как легкий ветерок заигрывает с салфеткой на столе.
– Что то рановато, Хоули, – сказал Маккормак. – Ну и правильно: мозг лучше всего работает утром, между половиной седьмого и одиннадцатью. А потом уже толку не жди. К тому же с утра тут тихо. Зато в девять начинается такой бедлам, что я простой мысли в голове удержать не могу. Ты, думаю, тоже. А вот у сына в комнате вечно гремит магнитофон. Говорит, в тишине он не может делать уроки. Представляешь?

– …


– Но вчера я решил, что с меня хватит, вошел к нему и вырубил эту адскую машину. А он кричит: «Я иначе не могу сосредоточиться!» Я ему сказал, что нормальные люди так не читают. А он мину скорчил: «Люди, папуля, бывают разные!» Ну что с него взять, в его то возрасте?

Маккормак приумолк и посмотрел на фотографию на своем столе.

– А у тебя есть дети, Хоули? Нет? Я вот иногда задаюсь вопросом: чего я, собственно говоря, достиг в жизни? Кстати, в какой дыре тебя поселили?

– Отель «Кресент» на Кингз Кросс, сэр.

– Ну да, Кингз Кросс. Ты не первый норвежец, которому довелось там пожить. Пару лет назад сюда с официальным визитом приезжал епископ Норвегии или вроде того – не помню, как по имени. Но помню, его ребята заказали ему номер в отеле на Кингз Кросс. Решили, что «Кингз Кросс» – это «Царский крест» или что нибудь еще в библейском духе. Ну, значит, приезжает он туда, сразу же попадает на глаза местным шлюхам, и одна из них подходит к нему и делает довольно откровенное предложение. Бьюсь об заклад, епископ выписался из отеля еще до того, как туда занесли его чемоданы…



Маккормак смеялся, пока на глазах не выступили слезы.

– Вот оно как, Хоули. Ну так чем думаешь заняться сегодня?

– Думал взглянуть на тело Ингер Холтер, пока его не отправили в Норвегию, сэр.

– Дождись Кенсингтона – он проводит тебя до морга. Но ты ведь читал копию отчета о вскрытии?

– Да, конечно, просто я…

– Просто – что?



Отвернувшись к окну, Маккормак пробормотал что то, что Харри принял за одобрение.
На улице было плюс двадцать восемь, а в подвале морга Южного Сиднея – плюс восемь.

– Много нового узнал? – спросил Эндрю, поплотнее запахиваясь в пиджак.

– Да в общем то нет. – Харри смотрел на останки Ингер Холтер. Лицо при падении относительно не пострадало. Да, кончик носа разбит, на одной щеке – заметная вмятина, но никаких сомнений в том, что это лицо той самой улыбающейся девушки с фотографии, приложенной к полицейскому отчету. Вокруг шеи черные отметины, по всему телу – синяки, раны и несколько глубоких порезов, а в одном месте видна белая кость.

– Родители хотят посмотреть на снимки. Норвежский посол пытался их отговорить, но адвокат настоял. Не думаю, что матери стоит видеть дочь в таком виде, – покачал головой Эндрю.



Харри взял лупу и стал внимательно изучать синяки на шее.

– Душили голыми руками. Это не так то просто. Убийце либо силы не занимать, либо он одержим жаждой убийства.

– Или есть опыт в подобных делах.

Харри посмотрел на Эндрю.

– В смысле?

– У нее нет ни кожи под ногтями, ни волос убийцы на одежде, по рукам не скажешь, что она отбивалась. Она погибла так быстро, что почти не успела оказать сопротивление.

– Вы с похожим уже сталкивались?



Эндрю пожал плечами:

– Поработай здесь с мое – любое убийство будет на что то похоже.



Да нет, подумал Харри. Как раз наоборот. Чем дольше работаешь, тем больше убеждаешься, что в каждом убийстве есть свои детали и нюансы, делающие его непохожим на остальные.

Эндрю посмотрел на часы:

– Через полчаса утреннее совещание. Надо поторапливаться.


Начальником следственной группы был Ларри Уодкинс, выпускник юридического факультета, стремительно взбежавший по карьерной лестнице. Губы тонкие, волосы редкие. Говорит кратко, быстро и по делу, не заботясь о ненужных интонациях и прилагательных.

– Да и о вежливости, – признался Эндрю. – Опытный следователь, но не из тех, кого просишь позвонить родителям, когда дочь находят мертвой. К тому же он, когда нервничает, начинает ругаться.



Правая рука Уодкинса – Сергей Лебье, подтянутый югослав с бритой головой и острой бородкой, что делало его похожим на Мефистофеля в костюме. Вообще то Эндрю недолюбливал людей, которые слишком заботятся о своей внешности.

– Но Лебье – совсем другое дело. Он не павлин, просто хочет выглядеть аккуратно. А еще у него есть привычка во время разговора изучать свои ногти. Но не чтобы кого то задеть. А в обеденный перерыв он чистит свои туфли. И разговаривать особо не любит: ни о себе, ни о чем либо другом.



Самым младшим в команде был Юн Суэ – невысокий сухощавый паренек с неизменной улыбкой. Его семья приехала в Австралию из Китая тридцать лет тому назад. А лет десять назад, когда Суэ было девятнадцать, родители решили съездить на родину и не вернулись. Дед говорил, что сын «ввязался в политику», но не распространялся на эту тему. Суэ так и не узнал, что же с ними произошло. Теперь на нем были старики и двое младших братьев, поэтому он работал по двенадцать часов в сутки, из которых по меньшей мере десять улыбался.

– Если знаешь тупую шутку – расскажи ее Суэ. Он смеется надо всем, – говорил Эндрю по дороге.



Итак, все они собрались в тесной комнатушке с жалобно скрипящим вентилятором под потолком. Уодкинс встал у доски и представил Харри остальным.

– Наш норвежский коллега перевел письмо, найденное в квартире Ингер. Что ты можешь о нем рассказать, Хоул?

– Хоу ли.

– Прошу прощения, Хоули.

– Ну, она пишет о человеке по имени Эванс. И судя по всему, именно его она держит за руку на фотографии над письменным столом.

– Мы проверили, – сказал Лебье. – Похоже, что это Эванс Уайт.

– Вот как? – Уодкинс удивленно поднял тонкую бровь.

– О нем нам известно не так много. Родители приехали из Штатов в конце шестидесятых и получили вид на жительство. Тогда это не было проблемой, – добавил Лебье. – Так или иначе, они колесили по стране, практикуя вегетарианство и балуясь марихуаной и ЛСД, по тем временам дело обычное. Потом родился Эванс, родители развелись, и когда парню было восемнадцать, отец уехал обратно в Штаты. Мать занимается знахарством, сайентологией и всякого рода мистикой. На каком то ранчо на Золотом берегу она открыла свое заведение, так называемый «Хрустальный храм», и там продает туристам и духовным искателям камни амулеты и всякое привозное барахло из Таиланда. В восемнадцать лет Эванс решил заняться тем же, что и большинство австралийских подростков, – он посмотрел на Харри. – То есть ничем.



Эндрю откинулся на спинку кресла и громко пробурчал:

– Да, хорошо просто бродить по Австралии, заниматься серфингом и жить на деньги налогоплательщиков. Отличная социальная система, отличный климат. Отличная у нас страна! – И он снова сел прямо.

– У него уже давно нет определенного места жительства, – продолжил Лебье. – Но нам известно, что не так давно он обитал где то на окраине Сиднея вместе с «белой рванью». Однако те, у кого мы спрашивали, говорят, он куда то запропал. Его ни разу не арестовывали. Так что единственное его фото, какое у нас есть, – фотография на паспорт, который он получил в тринадцать.

– Да вы волшебники, – заметил Харри. – Это ж как вам удалось по одной фотографии и имени так быстро отыскать парня среди восемнадцати миллионов?



Лебье кивнул на Кенсингтона.

– Эндрю узнал город на фотографии. Копию фотографии мы отправили в местный полицейский участок, и они выдали нам имя. Оказалось, что там парень «занимает положение в определенных кругах». В переводе на нормальный язык это значит, что он – один из наркобаронов, торгует марихуаной.

– Судя по всему, городок совсем небольшой, – предположил Харри.

– Нимбин, свыше тысячи жителей, – сообщил Эндрю. – Основным занятием было молочное животноводство, до тех пор пока в 1973 году Австралийское национальное студенческое общество не надумало провести так называемый фестиваль «Аквариус». – На лицах у присутствующих появились ухмылки. – Собственно говоря, лозунгами фестиваля были идеализм, альтернативный образ жизни, возврат к природе и все такое прочее. Газеты только и писали, что о студентах, которые ходили нагишом и занимались сексом направо и налево, не считаясь с приличиями. Праздник длился десять дней, но кое у кого он затянулся. Почва в окрестностях Нимбина плодородная. Для всего. И сейчас я, если можно так выразиться, сомневаюсь, что молочное животноводство там по прежнему важнейшая статья дохода. На главной улице, в пятидесяти метрах от полицейского участка, находится самый открытый в Австралии рынок, где торгуют марихуаной. Не удивлюсь, если и ЛСД.

– Так или иначе, – подытожил Лебье, – Эванса, если верить полиции, недавно видели в Нимбине.

– В настоящее время губернатор Нового Южного Уэльса развернул борьбу с наркотиками, – вставил Уодкинс. – Должно быть, правительство заставило его ужесточить меры против растущей наркомании.

– Точно, – кивнул Лебье. – Полиция делает аэрофотосъемку полей, засеянных коноплей.

– К делу, – сказал Уодкинс. – Нужно найти этого парня. Кенсингтон, ты, похоже, неплохо ориентируешься в тех краях, а вам, Хоули, будет интересно поездить по Австралии. Маккормак позвонит в Нимбин, предупредит о вашем приезде. Юн, продолжай стучать по клавиатуре и искать, искать, искать. Let's make some good! 10

– Let's have some dinner, 11 – бросил Эндрю.
Смешавшись с туристами, они сели на монорельс до бухты Дарлинг, сошли в Харборсайде и расположились на обед в кафе под открытым небом с видом на залив.

Мимо продефилировали длинные ноги на высоких шпильках. Эндрю не постеснялся охнуть и присвистнуть, обратив на себя внимание посетителей. Харри покачал головой.

– Как поживает твой друг Отто?

– Ну… Места себе не находит. Ему предпочли женщину. Говорит, если у твоего любовника кроме тебя есть женщина, он останется с ней, а не с тобой. Не беда, ему не впервой. Как нибудь переживет.

Харри показалось, что на него упала пара капель. Он удивленно взглянул на небо – и правда, с северо запада незаметно подкралась тяжелая грозовая туча.

– А как ты узнал Нимбин по фотографии какого то дома?

– Нимбин? Забыл тебе сказать: я старый хиппи, – осклабился Эндрю. – Всем известно, что те, кто хвастает, будто помнит фестиваль «Аквариус», на самом деле врут. Ну я то во всяком случае помню дома на главной улице. И ощущение, как будто оказался в бандитском городке из вестерна, раскрашенном каким то психом в сиреневый и золотой. Думаю, эти цвета застряли в моем подсознании, так на меня подействовало их сочетание. И я сразу вспомнил про них, увидев ту фотографию.
После обеда Уодкинс созвал еще одно совещание. На этот раз кое что интересное удалось найти Юн Суэ.

– Я просмотрел все нераскрытые убийства в Новом Южном Уэльсе за последние десять лет и нашел четыре похожих на наше. Трупы найдены в глухих местах: два в мусорных кучах, один – на опушке леса, возле шоссе, и еще один всплыл в реке Дарлинг. Женщины сперва были изнасилованы и убиты в другом месте, а потом выброшены. И что самое важное – все до одной задушены и у всех на шее были синяки от пальцев.



Юн Суэ ослепительно улыбнулся.

Уодкинс откашлялся:

– Тебя малость занесло, Суэ. Удушение – не такой уж редкий способ убийства, если оно сопряжено с изнасилованием. А география, Суэ? Река Дарлинг – это черт те где! За сто километров от Сиднея.

– Здесь загвоздка, сэр. Я не могу выявить никакой территориальной закономерности.

Вид у Юна был измученный.

– Тогда не думаю, что на основании того, что за десять лет по всей стране были найдены четыре задушенные женщины…

– Еще кое что, сэр. У всех них светлые волосы. И не просто светлые, а белые.

Лебье тихо присвистнул. За столом стало тихо.

Лицо Уодкинса оставалось недоверчивым:

– Юн, ты можешь сделать кое какие подсчеты? Посмотри статистику, прикинь, как эти дела с ней соотносятся, насколько они выходят за рамки обычного, чтобы нам не бить тревогу раньше времени. Для большей надежности проверь всю Австралию. Разбери в том числе нераскрытые случаи изнасилования. Может, там что найдется.

– На это уйдет какое то время. Но я постараюсь, сэр, – снова улыбнулся Юн.

– Хорошо. Кенсингтон и Хоули, почему вы еще не в Нимбине?

– Уезжаем завтра утром, сэр, – ответил Эндрю. – В Литгау свежий случай изнасилования, и я хочу сначала заняться им. Мне кажется, здесь возможна какая то связь с нашим делом. Мы как раз собирались туда отправиться.

Уодкинс наморщил лоб.

– Литгау? Кенсингтон, мы работаем в команде. А это значит, обсуждаем и координируем наши действия, а не просто мечемся, как нам в голову взбредет. По моему, мы здесь не обсуждали никакого изнасилования в Литгау.

– У меня просто предчувствие, сэр.

Уодкинс вздохнул:

– Ну да, Маккормак говорит, что у вас какая то там особая интуиция…

– У нас, аборигенов, связь с миром духов сильнее, чем у вас, бледнолицых.

– В моем отделении, Кенсингтон, подобные соображения в расчет не берутся.

– Я просто пошутил, сэр. Но это дело интересует меня и по другой причине.

Уодкинс покачал головой:

– Ладно, только не пропусти, пожалуйста, утром свой самолет.


По шоссе они доехали до Литгау – промышленного городка с десятью двенадцатью тысячами жителей, напомнившего Харри большой поселок. Возле полицейского участка горел проблесковый маячок, бросая осколки синего света на стоящий рядом столб.

Начальник полиции принял их радушно. Он оказался добродушным толстяком с немыслимым двойным подбородком и фамилией Ларсен. У него были дальние родственники в Норвегии.

– У вас в Норвегии есть знакомые Ларсены? – спросил он.

– И не один, – ответил Харри.

– Да, бабушка рассказывала, что у нас там большая семья.

– Это точно.

Дело об изнасиловании Ларсен помнил хорошо.

– По счастью, в Литгау такое нечасто. Случилось это в начале ноября. Женщина возвращалась домой с фабрики, с ночной смены. В переулке ее сбили с ног, посадили в машину и увезли. Угрожая жертве ножом, преступник отвез ее в лес у подножия Голубых гор, где изнасиловал на заднем сиденье. Он уже схватил ее за шею и начал душить, когда услышал позади автомобильный сигнал. Водитель ехал в загородный дом и, решив, что помешал влюбленной парочке, не стал выходить из машины. Пока насильник перебирался на переднее сиденье, женщина успела выскочить и бросилась ко второй машине. Насильник понял, что его дело плохо, нажал на газ и уехал.

– Кто нибудь заметил номер автомобиля?

– Нет, ведь было темно, да и все произошло слишком быстро.

– А женщина успела разглядеть преступника? Обратила внимание на особые приметы?

– Конечно. Ну, то есть… В общем, было темно.

– У нас с собой есть одна фотография. А у вас есть адрес той женщины?

Ларсен достал архивную папку и, тяжело дыша, начал листать страницы.

– И еще, – сказал Харри. – Вы не знаете, она не блондинка?

– Блондинка?

– Ну да, у нее случайно не светлые волосы? Может, белые?



Дыхание Ларсена стало еще тяжелее, двойной подбородок затрясся. Харри понял, что толстяк смеется.

– Нет, не думаю, приятель. Она – куури.



Харри вопросительно посмотрел на Эндрю.

– Она черненькая, – устало пояснил тот.

– Как уголь, – добавил Ларсен.
– Куури – это название племени? – спросил Харри, снова оказавшись в машине.

– Ну, не совсем, – сказал Эндрю.

– Не совсем?

– Долго рассказывать. В общем, когда в Австралию прибыли белые, там уже было шестьсот семьсот местных племен – это 750 тысяч жителей. Они говорили на 250 языках, некоторые были так же непохожи, как английский и китайский. Но благодаря огнестрельному оружию, невиданным дотоле болезням, расовой интеграции и другим благам, которые принесли с собой белые, местное население заметно сократилось. Вымирали целые племена. И когда от изначальной племенной структуры ничего не осталось, тех, кто выжил, стали обозначать общими названиями. Здесь, на юго востоке, аборигенов называют «куури».

– А скажи мне, почему ты сначала не проверил, блондинка она или нет?

– Я ошибся. Наверное, какой то компьютерный сбой. Что, у вас в Норвегии такого не бывает?

– Эндрю, ты понимаешь, что на такие марш броски у нас сейчас нет времени!

– Почему? У нас даже есть время, чтобы тебя развеселить. – Эндрю резко повернул направо.

– Куда мы едем?

– Вообще то на Австралийскую ярмарку сельскохозяйственной продукции.

– Ярмарку? Эндрю, у меня сегодня вечером встреча!

– Да? Думаю, с «Мисс Швеция»? Да ладно, успокойся, успеешь! Но как представителя правоохранительных органов должен тебя предупредить: личные отношения с потенциальным свидетелем могут привести к…

– Ну разумеется, этот ужин имеет отношение к расследованию. У меня к ней кое какие вопросы.

– Ну конечно.


Рыночная площадь казалась обширной проплешиной среди густо посаженных фабричных корпусов и гаражей. Когда Харри и Эндрю подъехали к большому шатру, воздух еще был насыщен выхлопными газами – только что прошли гонки на тракторах. На площади кипела жизнь: повсюду шумели и кричали, улыбались и пили пиво.

– Чудная смесь праздника и базара, – объявил Эндрю. – Такого в Норвегии не увидишь.

– Ну… у нас есть праздник «мартнад».

– «Ма а ар…» как?

– Не важно.

Возле шатра пестрели большие плакаты. «Команда боксеров Джима Чайверса» – гласила огромная огненная надпись. Ниже помещалась фотография десяти боксеров, очевидно, из этой команды. Тут же вкратце сообщалось о каждом: имя, возраст, место рождения, вес. И в самом низу слова: «Ты готов принять вызов?»

Внутри шатра, на ринге, в тусклом пучке света разминался первый боксер. Он прыгал в развевающемся блестящем халате и отрабатывал удары. К неописуемому восторгу зрителей, на ринг вылез полный мужчина средних лет в потрепанном смокинге. Похоже, его здесь знали, потому что со всех сторон послышалось одобрительное скандирование: «Тер ри! Тер ри!»

Терри жестом прекратил крики и взял свисавший сверху микрофон. «Леди и джентльмены! – возгласил он. – Кто поднимет брошенную перчатку?» Одобрительный гул. Далее последовала длинная и витиеватая ритуальная речь о «благородном искусстве самозащиты», о почете и славе и о непростых отношениях с властями, которые осуждали бокс как проповедь жестокости. И в конце – тот же вопрос: «Кто поднимет брошенную перчатку?»

Кое кто из зрителей поднял руку, и Терри жестом подозвал их. Добровольцы выстроились в очередь у письменного стола, где им, по всей видимости, давали что то подписывать.

– Что сейчас происходит? – спросил Харри.

– Эти ребята приехали из разных уголков страны, чтобы сразиться с кем нибудь из боксеров Джима Чайверса. Победивший получит большие деньги и – что еще важнее – почет и славу. А сейчас они подписывают заявление, что находятся в добром здравии и понимают, что с этого момента организатор снимает с себя какую бы то ни было ответственность за внезапные изменения в их самочувствии, – объяснил Эндрю.

– Неужели это законно?

– Ну как сказать, – протянул Эндрю. – Вроде бы это запретили в 71 м, поэтому пришлось слегка изменить форму. Понимаешь, в Австралии у подобных развлечений давние традиции. Имя Джимми Чайверса сейчас только этикетка. Настоящий Джимми разъезжал с командой боксеров по всей стране после Второй мировой. В чутье ему не откажешь! Позже некоторые из его ребят стали мастерами. Кого только не было в его команде: китайцы, итальянцы, греки! И аборигены. Добровольцы сами могли выбирать, против кого драться. И если ты, к примеру, антисемит, то вполне мог выбрать себе еврея. Хотя было очень вероятно, что это еврей тебя побьет, а не ты его.

Харри хохотнул:

– Но ведь это только разжигает расизм?



Эндрю почесал подбородок:

– Да как сказать. Во всяком случае, так можно было выплеснуть накопившуюся агрессию. В Австралии люди привыкли уживаться с разными культурами и расами. В общем то получается неплохо. Но без трений все равно не обходится. И тогда уж лучше намять друг другу бока на ринге, а не на улице. Возьмем, скажем, борьбу аборигенов с белыми. За такими матчами всегда очень внимательно следили. Если абориген из команды Джимми Чайверса побеждал, в родном поселке он становился героем. И несмотря на все унижения, люди начинали гордиться собой и становились сплоченнее. Не думаю, чтобы это разжигало расовую вражду. Когда черный колотил белых, его скорее уважали, чем ненавидели. Если так посмотреть, австралийцы – спортивная нация.

– Ты рассуждаешь, как деревенщина.

Эндрю рассмеялся:

– Почти угадал. Я окер. Одинокий человек из сельской местности.

– Совсем не похож.

Эндрю рассмеялся еще громче.

Начался первый поединок. В одном углу ринга – низенький и плотный рыжий паренек, который притащил сюда собственные перчатки и собственную группу поддержки. В другом – боксер из команды Чайверса, тоже рыжий, но еще ниже ростом.

– Ирландец против ирландца, – с видом знатока заметил Эндрю.

– Особая интуиция? – поинтересовался Харри.

– Нет, нормальное зрение. Рыжие – значит, ирландцы. Выносливые, черти, – драка затянется.

– Бей бей, Джонни! Бей бей бей! – вопила группа поддержки.

Они успели повторить свою кричалку еще дважды, потом поединок закончился. Три удара по носу отбили у Джонни всякую охоту продолжать.

– Да, ирландцы теперь уже не те, что раньше, – вздохнул Эндрю.



А на следующий бой уже вовсю делали ставки. Народ толпился вокруг двух букмекеров в широкополых кожаных шляпах, крича во все горло и протягивая немнущиеся австралийские купюры. Разговор с букмекером длился недолго, записей никто не делал, о том, что ставка принята, сообщали коротким кивком.

– Во что превратился игорный устав! – посетовал Эндрю и выкрикнул три четыре слова, которые Харри не разобрал.

– Что ты сейчас сделал?

– Поставил сотню на то, что боец Чайверса победит до конца второго раунда.

– Ты думаешь, тебя кто нибудь услышал?

Эндрю ухмыльнулся. Ему, очевидно, нравилось читать лекции.

– Неужели ты не увидел, что букмекер поднял одну бровь? Это, дружище, называется многозадачностью. Частично врожденное свойство, частично – наживное. Умение слушать несколько вещей сразу, пропускать мимо ушей шум и видеть только главное.

– Слышать.

– И слышать. Пробовал когда нибудь? В жизни пригодится.



Громкоговорители затрещали, и Терри, снова взяв микрофон, представил Робина Тувумбу по прозвищу Мурри из команды Чайверса и Бобби Пейна по прозвищу Лобби, местного богатыря, который с ревом выпрыгнул на ринг, сорвал с себя футболку и выпятил мощную волосатую грудь и накачанные плечи. Послав воздушный поцелуй прыгавшей возле ринга женщине в белом, Бобби с помощью двух помощников стал натягивать перчатки. В зале послышался гул: на ринг вылез Тувумба – высокий боксер, необычайно черный и красивый.

– Мурри? – переспросил Харри.

– Абориген из Квинсленда.

Болельщики Джонни оживились – они вдруг поняли, что могут использовать ту же кричалку и для Бобби. Ударили в гонг, боксеры начали сходиться. Белый выглядел крупнее и почти на голову выше своего черного противника, но невооруженным глазом было видно, что движения у Мурри легче и четче.

Ринувшись вперед, Бобби со всей силы обрушился на Тувумбу, но тот ловко увернулся. По толпе прокатился вздох, а женщина в белом выкрикнула что то ободряющее. Когда Бобби провел еще пару неудачных атак, Тувумба подскочил к нему и осторожно, будто примеряясь, ударил по лицу. Бобби отступил на два шага, при этом лицо у него было такое, будто с него уже хватит.

– Надо было поставить две сотни, – сказал Эндрю.



Тувумба кружил вокруг противника, нанося ему время от времени несильные удары и ускользая от ответных. Мускулистый Бобби пыхтел и ревел от злобы – Тувумба нигде не задерживался больше чем на полсекунды. Зрители начали свистеть. Протянув руку, будто для приветствия, Тувумба двинул противника в живот. Бобби, скорчившись и не двигаясь, остался стоять в углу ринга. Тувумба с озабоченным лицом отступил на пару шагов.

– Добей его, черный сукин сын! – крикнул Эндрю. Тувумба удивленно посмотрел в его сторону, улыбнулся и помахал рукой. – Что ты стоишь как истукан?! Работай, придурок! Я на тебя деньги поставил!



Тувумба повернулся было, чтобы нанести Бобби последний удар, но тут раздался гонг. Боксеры разошлись по своим углам, ведущий взял микрофон. Женщина в белом уже была рядом с Бобби и ругалась на чем свет стоит, пока помощники открывали для него бутылку пива.

Эндрю был недоволен:

– Робин не хочет поранить белого, это хорошо. Но никчемный гаденыш должен считаться с тем, что я на него поставил!

– Ты с ним знаком?

– С Робином Тувумбой? Конечно!



Снова гонг, но теперь Бобби стоял в углу и, глядя, как к нему уверенными шагами приближается Тувумба, высоко держал руки, прикрывая голову. Поэтому Тувумба снова ударил его в живот. Бобби снова сложился вдвое. Тувумба обернулся к Терри ведущему – который также выполнял обязанности судьи, – чтобы тот прекратил бой.

Эндрю вскрикнул, но поздно.

Удар Бобби свалил Тувумбу с ног, и тот шлепнулся на ринг, а когда поднялся снова, противник налетел на него как ураган. Точные удары следовали один за другим, и голова Тувумбы отскакивала взад вперед, как теннисный мячик. Из носа потекла струйка крови.

– Черт! Hustler !12 – закричал Эндрю.

– Hustler ?

– Наш приятель Бобби разыгрывал из себя любителя. Старый трюк, чтобы заставить чайверсовского боксера расслабиться и раскрыться. Наверное, парень – местный мастер. Робин, раззява, тебя провели!



Тувумба заслонил лицо руками и прогнулся, а Бобби продолжал наносить короткие прямые удары левой рукой и тяжелые боковые и апперкоты – правой. Зрители были в восторге. Женщина в белом снова вскочила и кричала первый слог его имени:

– Бооо…



Терри качал головой. Группа поддержки уже скандировала новую кричалку:

– Бей бей, Бобби! Бей бей бей! Бобби, Бобби, бей сильней!

– Да а… Ну все, – вздохнул Эндрю.

– Тувумба проиграет?

– Спятил? – Кенсингтон удивленно взглянул на Харри. – Тувумба его прикончит. Я то надеялся, что сегодня все обойдется малой кровью.

Харри постарался увидеть то, что видел Эндрю. Тувумба откинулся на канаты ринга и, казалось, расслабился, в то время как Бобби молотил его по животу. На мгновение Харри подумал, что он сейчас заснет. Женщина в белом переместилась за спину Мурри. Бобби изменил тактику и теперь метил в голову, но Тувумба уходил от ударов, медленно и неторопливо раскачиваясь взад вперед. Почти как очковая змея, подумал Харри, как…

Кобра!

Бобби замер, не успев довести удар до конца. Голова его была слегка повернута налево, на лице такое выражение, будто он только сейчас что то вспомнил, глаза закатились, загубник вывалился, переносица сломана, из раны течет кровь. Дождавшись, пока Бобби начнет падать, Тувумба ударил снова. В шатре стало совсем тихо, и Харри услышал, с каким мерзким звуком нос Бобби встретил второй удар. И голос женщины в белом, которая кричала второй слог:

– …биииии!



Бобби растекся в углу ринга в луже собственной крови.

Терри проскользнул на ринг и сказал, что бой окончен, хотя все и так поняли. В шатре по прежнему стояла полная тишина, если не считать стука каблуков женщины в белом, когда та выбегала наружу. Спереди ее платье стало красным, а на лице было то же удивление, что и у Бобби.

Тувумба попробовал поднять Бобби на ноги, но его помощники оттащили тело. Послышались слабые и недолгие аплодисменты, но когда Терри поднял вверх руку Тувумбы, они утонули в свисте. Эндрю покачал головой.

– Значит, сегодня многие поставили на местного бойца, – решил он. – Идиоты! Пойдем, получим выигрыш, да надо перекинуться словечком с этим болваном Мурри.


– Робин! Ты, недоумок! По тебе тюрьма плачет!

Робин Тувумба по прозвищу Мурри, прижимавший к одному глазу платок со льдом, расцвел в улыбке.

– Тука! Я слышал твой голос. Что, снова потянуло на азартные игры? – негромко спросил он. Любит, чтобы к нему прислушивались, тут же решил Харри. Голос был приятный и мягкий и, казалось, не мог принадлежать боксеру, который только что сломал нос человеку вдвое больше его.



Эндрю шмыгнул носом:

– Азартные игры, говоришь? Хорошо, если я теперь могу позволить себе ставить на ребят Чайверса. Да и то не наверняка. Того и гляди какой нибудь белый отморозок тебя проведет. Что тогда? – Харри кашлянул. – Ах да, Робин, поздоровайся с моим другом. Его зовут Харри Хоули. Харри, это Робин Тувумба, самый скверный и опасный маньяк в Квинсленде.



Они поздоровались, и Харри показалось, будто его руку прищемили дверью. Простонал формальное «Как дела?» и получил в ответ «Отлично, дружище, как у тебя?» и белозубую улыбку.

– Лучше не бывает. – Харри потер руку. Эта австралийская манера здороваться в гроб его вгонит. А в ответ, по словам Эндрю, должна раздаваться искренняя и бурная радость. Вялое «спасибо, ничего» воспринималось здесь как оскорбление.



Тувумба кивком указал на Эндрю:

– Кстати, приятель, Тука говорил, что он в свое время сам боксировал в команде Джима Чайверса?

– Вот именно этого я не знал о… э э, Туке. Он состоит из одних загадок.

– Тука? – рассмеялся Тувумба. – Да он состоит из одних отгадок. Сам тебе все рассказывает, только надо уметь слышать. Но он, естественно, не сказал, что из команды его попросили уйти потому, что он был слишком опасен? Тука, сколько у тебя на совести сломанных скул, носов и челюстей? Он долго был лучшим боксером в Новом Южном Уэльсе. Но вот беда – совсем не умел себя контролировать, ну нисколько. В конце концов однажды отправил в нокаут судью за то, что тот, по мнению Туки, слишком рано присудил ему победу! Вот это буян так буян! Его дисквалифицировали на два года.

– На три с половиной, – осклабился Эндрю. Очевидно, ему нравилось слушать, как другие рассказывают о его боксерской карьере. – Парень был еще тот придурок, поверь. Я только сбил его с ног, а кости он себе сам все переломал.

Тувумба и Эндрю расхохотались.

– Когда я боксировал, Робин еще пешком под стол ходил. Так что пересказывает все с моих слов, – сказал Кенсингтон Харри. – Когда удавалось выкроить время, я работал с трудными детьми – был среди них и Робин. Я объяснял, как важно уметь себя контролировать. В назидание наплел им пару страшилок про самого себя. Только Робин все понял неправильно и решил пойти по моим стопам.



Тувумба посерьезнел.

– Мы нормальные, славные ребята, Харри. Обычно даем им порезвиться, перед тем как врезать пару раз, чтоб не задавались, понимаешь? Но этот парень умел драться! Такие типы получают то, что заслужили.



Дверь приоткрылась.

– Черт тебя дери, Тувумба! Как будто у нас до этого проблем не хватало! Нет, обязательно надо сломать нос зятю шефа местной полиции! – пробурчал Терри ведущий и с подчеркнутым недовольством шумно сплюнул.

– Просто рефлекс, шеф, – сказал Тувумба, глядя на жирный бурый плевок. – Такое больше не повторится. – Он незаметно подмигнул Эндрю.

Обнявшись напоследок с Эндрю, Тувумба попрощался с Харри на неизвестном языке, и норвежец поспешил дружески похлопать его по плечу, чтобы избежать рукопожатия.
– На каком языке вы говорили под конец? – спросил Харри, когда они сели в автомобиль.

– А, это! Креольский, смесь английского и слов аборигенов. На нем говорят многие аборигены по всей стране. Как тебе бокс?



Харри пожал плечами:

– Интересно было посмотреть, как ты зарабатываешь деньги, но сейчас мы могли бы уже добраться до Нимбина.

– Если бы мы не поехали сюда, то сегодня вечером тебя бы не было в Сиднее, – ответил Эндрю. – Таким женщинам так просто свидания не назначают. Может, потом она станет твоей женой и нарожает тебе маленьких Хоули?

Оба улыбнулись. За стеклом на фоне закатного неба проплывали мимо деревья и маленькие домики.
Засветло в Сидней они не успели, но телевышка посреди города освещала улицы, словно огромная лампа. Эндрю остановился возле лагуны Серкулар, неподалеку от Оперного театра. В свете фар трепыхался маленький нетопырь. Эндрю зажег сигару. Харри понял, что выходить из машины не стоит.

– Нетопырь у аборигенов – символ смерти. Знал?



Харри этого не знал.

– Представь себе населенное место, на сорок тысяч лет отрезанное от всего мира. То есть в этом месте не знали ни иудаизма, ни христианства, ни ислама, потому что между этим местом и ближайшим континентом – целое море. А картина сотворения мира у местных жителей выглядит так. Первым человеком был Бир рок бурн. Его вылепил Байме, «несотворенный», который был началом всего и любил все создания свои и заботился о них. Короче, этот Байме – парень хоть куда, и друзья звали его Великий Отческий Дух. И когда Байме создал Бир рок бурну и его жене неплохие в общем условия для жизни, он указал на древо ярран, где был пчелиный улей.



«Можете есть все, что захотите, на земле, подаренной вам, но это дерево – мое, – предупредил он их. – Потому не ешьте с него, иначе вам и потомкам вашим достанется на орехи». – Ну, в этом роде. Как бы то ни было, однажды, когда Бир рок бурн ушел за хворостом, его жена подошла к древу ярран. Сначала она испугалась, увидев перед собой высокое священное дерево, и хотела со всех ног бежать от него, но вокруг было так много хвороста, что она не стала спешить. Кроме того, про хворост Байме ничего не говорил. Собирая хворост, она услышала над собой тихое жужжание, подняла голову и увидела улей и мед, который стекал из улья по стволу дерева. До этого она пробовала мед всего лишь один раз, а тут его было очень много. На вязких желтых каплях играло солнце, и Бир рок бурнова жена в конце концов не устояла и полезла на дерево.

В то же мгновение со скоростью ветра с дерева слетело ужасное существо с огромными крыльями. И был то нетопырь Нарадарн, которого Байме посадил стеречь священное дерево. Женщина свалилась на землю и кинулась к своей землянке. Но было поздно – смерть уже пришла в мир в образе нетопыря Нарадарна, и проклятье его легло на всех потомков Бир рок бурна. И от такого горя заплакало древо ярран горькими слезами. Слезы сбегали вниз по стволу и застывали, и красные клейкие капли до сих пор можно увидеть на коре деревьев ярран.

Эндрю с довольным видом сбил пепел с сигары.

– Ну, чем не Адам и Ева, а?



Харри кивнул, признавая, что да, какое то сходство есть:

– Может быть, иногда у народов в разных уголках планеты просто появляются схожие толкования или фантазии. Может, это врожденное, записано в подсознании. И мы, несмотря на всю нашу непохожесть, рано или поздно все равно приходим к одинаковым ответам.

– Будем надеяться. – Эндрю, прищурившись, вглядывался в сигарный дым. – Будем надеяться.
Биргитта пришла в десять минут десятого, когда Харри уже допивал второй стакан колы. На ней было простое белое хлопковое платье, рыжие волосы собраны в симпатичный хвостик.

– Я уж боялся, что ты не придешь, – сказал Харри. Вроде бы в шутку, но ведь он действительно этого боялся. С того самого момента, как назначил ей встречу.

– Правда? – Она игриво посмотрела на Харри. Он решил, что вечер обещает быть приятным.

Они заказали свинину под карри, цыпленка с кешью по китайски и австралийского вина.

– Знаешь, я до сих пор удивляюсь, как тебя занесло так далеко от Швеции.

– Не стоит. В Австралии живет около девяноста тысяч шведов.

– Что?

– Большая волна была перед Первой мировой, потом молодежь потянулась в восьмидесятые, когда в Швеции стала расти безработица.

– А я думал, вы, шведы, не успеете уехать из дома, как начинаете тосковать по родной еде и праздникам.

– Все верно, только это про норвежцев. Да да! Те норвежцы, с которыми я здесь встречалась, начинали скучать по дому чуть ли не с первых дней, а через пару месяцев возвращались в Норвегию, к своим вязаным свитерам!

– Но Ингер была не из таких?



Биргитта посерьезнела:

– Нет, Ингер была не из таких.

– Почему же она осталась здесь, в Австралии?

– Потому же, что и большинство из нас. Приезжаешь погостить и влюбляешься в страну, погоду, легкую жизнь или какого нибудь парня. Хочется продлить вид на жительство. Скандинавки без труда находят работу в баре. А потом понимаешь, что это уже твой дом.

– С тобой было примерно то же?

– Примерно да.



Некоторое время они ели молча. Мясо было вкусное и хорошо прожаренное.

– А что ты знаешь о новом парне Ингер?

– Ну, один раз он заглянул в наш бар. Они познакомились в Квинсленде. Думаю, на острове Фрэзер. Он смахивал на тот тип хиппи, который, я думала, уже совершенно вымер, но оказалось, неплохо прижился в Австралии. Длинные волосы, цветастая просторная одежда, сандалии. Как будто только что с пляжа в Вудстоке.

– Пляж? Но в Вудстоке нет моря, он посреди Нью Джерси.

– Там ведь, кажется, есть озеро, где купаются? Насколько я помню.

Харри внимательно посмотрел на нее. Биргитта слегка ссутулилась над тарелкой. Возле переносицы сбились в стаю веснушки. Харри подумал, что она очень мила.

– Ты не можешь этого помнить. Ты еще слишком молодая.



Она рассмеялась:

– А ты что, старый?

– Я? Ну, на пару дней, может, постарше. Есть вещи, без которых в моей работе не обойтись. И где то внутри быстро начинаешь чувствовать себя дряхлым стариком. Но будем надеяться, что я еще не потерял способность ощущать жизнь и себя в ней.

– Ах, бедняжка…



Харри натянуто улыбнулся:

– Думай что хочешь, но я это сказал не чтобы вызвать твое сострадание – хотя, конечно, было бы неплохо, – просто так оно и есть.



Харри подозвал проходившего мимо официанта и заказал еще вина.

– Всякий раз, когда копаешься в убийстве, это оставляет свой след. К сожалению, копаться приходится не в тех мотивах, о которых писала Агата Кристи, а больше в чужом грязном белье и просто в дерьме. Раньше я казался себе эдаким рыцарем правосудия, но со временем все больше чувствую себя мусорщиком. Обычно убийцы – жалкие люди, и не так уж сложно найти как минимум десять причин, почему они стали такими. В итоге остается одно единственное чувство – раздражение. Оттого, что они хотят не просто разрушить свою жизнь, но, падая, хотят прихватить еще и других. Это, конечно, звучит несколько сентиментально…

– Извини, не хотела казаться циничной. Я понимаю, о чем ты говоришь, – сказала она.

Пламя свечи между ними дрогнуло от легкого ветерка с улицы.

Биргитта заговорила о себе и своем друге: как они четыре года назад собрали в Швеции свои вещи и с рюкзаками за спиной прибыли в Австралию. Как пешком и на автобусах добирались от Сиднея до Кернза, ночуя в палатках и дешевых гостиницах для таких же бродяг, иногда подрабатывая в этих же гостиницах внештатными администраторами и поварами. Как выбрались к самому Большому Барьерному рифу, как ныряли в океан, плавали бок о бок с черепахами и молот рыбами. Как, затаив дыхание, смотрели на древнюю скалу Айрес рок. Как на сэкономленные деньги купили билет на поезд «Аделаида – Элис Спрингз», как в Мельбурне побывали на концерте группы «Краудед Хаус» и, вконец измотанные, очутились в сиднейском мотеле.

– Удивительно, как хорошее порой оборачивается плохим.

– Плохим?

Биргитта вздохнула. Может, подумала, что рассказала этому навязчивому норвежцу слишком много?

– Не знаю, как объяснить. По дороге мы, наверное, что то потеряли. То, что раньше принимали как само собой разумеющееся. Со временем мы перестали замечать, а потом забыли друг друга. Просто попутчики. Было хорошо. Ведь и номер на двоих снимать дешевле, и в палатке вдвоем ночевать спокойнее. Он нашел себе в Нузе богатенькую немку, а я поехала дальше, чтобы лишний раз не напоминать о себе. Наплевать на все. Когда он приехал в Сидней, я сказала, что встречаюсь с одним американцем, фанатом серфинга. Не знаю, поверил ли он, может, и понял, что я просто пытаюсь поставить в наших отношениях точку. В том сиднейском мотеле мы пробовали ссориться, но и это не спасло наши отношения. Я попросила его уехать в Швецию и сказала, что приеду следом.

– Наверное, он уже заждался.

– Мы были вместе шесть лет. Веришь, я даже не помню, как он выглядит.

– Верю.

Биргитта снова вздохнула.

– Не думала, что все так получится. Я была уверена, что мы поженимся, заведем детей и поселимся где нибудь в предместье Мальме. И у нас будет дом с садиком, и каждое утро перед дверью будет лежать свежая газета. А теперь – теперь я уже почти забыла, как звучит его голос, или как хорошо нам было вместе, или как… – Она посмотрела на Харри. – Или как он из вежливости терпел мою болтовню после пары бокалов вина.



Все это время Харри улыбался. Бутылки вина ему явно не хватило, но Биргитта это никак не прокомментировала.

– Я не из вежливости, я из интереса, – сказал Харри.

– Ну, тогда расскажи что нибудь о себе, кроме того что ты работаешь в полиции.

Биргитта наклонилась к нему, Харри заставил себя не смотреть в вырез ее платья. Но теперь он почувствовал легкий запах ее духов и жадно втянул его носом. Стоп, стоп! Держать себя в руках! Эти сволочи у Карла Лагерфельда и Кристиана Диора знают, как свести мужчину с ума.

Запах был волшебный!

– Значит, так, – начал Харри. – У меня есть старшая сестра, мать умерла несколько лет назад, сам я живу в Осло – снимаю в Тейене квартиру, едва свожу концы с концами. Долгих романов в моей жизни не было, кроме, пожалуй, одного.

– Правда? И сейчас у тебя тоже никого нет?

– Ну, не совсем. Так, пара женщин, с которыми я играю в какие то глупые и бессмысленные игры. Иногда я звоню им, иногда они – мне.



Биргитта нахмурилась.

– Что то не так? – спросил Харри.

– Не знаю, как я отношусь к такого рода мужчинам. И женщинам. В этом я несколько старомодна.

– Но теперь все это, естественно, в прошлом. – Харри поднял бокал.

– Не сказать, чтобы мне понравились твои блестящие ответы. – Они чокнулись.

– Что же ты прежде всего ценишь в мужчинах?



Приняв позу мыслителя, она какое то время молча смотрела в пустоту, прежде чем ответить.

– Не знаю. Наверное, легче будет сказать, что мне в мужчинах не нравится.

– Так что же? Помимо блестящих ответов.

– Мне не нравится, когда мне устраивают проверки.

– Тебя это сильно задевает?

Биргитта улыбнулась:

– Мой тебе совет, Казанова, – если хочешь очаровать женщину, дай ей понять, что она уникальна, что к ней у тебя особое отношение, не такое, как к остальным. Парням, которые цепляют девушек в барах, этого не понять. Да и развратникам вроде тебя – тоже.



Харри рассмеялся:

– Говоря «пара», я имел в виду «две». А «пара» я сказал потому, что это звучит немного иначе, вроде как… «три». Одну недавно бросил молодой человек, ну, по ее словам. В последний раз она благодарила меня за то, что я такой… неискусственный, а наши отношения – такие… наверное, ни к чему не обязывающие. Другая – это женщина, с которой я давно уже поддерживаю ненавязчивые отношения, и она настаивает, что поскольку начал их я, то я же обязан обеспечивать ее каким то минимумом личной жизни, пока один из нас не найдет себе что то взамен. Погоди – а с чего это я оправдываюсь? Я обычный парень, мухи не обижу. Думаешь, я кого то здесь пытаюсь очаровать?

– Конечно. Ты пытаешься очаровать меня. И не отрицай!

Отрицать Харри не стал.

– Ладно. И как у меня получилось?



Она задумчиво взяла бокал, отпила из него и ответила:

– Нормально. Во всяком случае, сносно. А вообще, нет, отлично. Вполне.

– Звучит как «на пять с минусом».

– Вроде того.


Рядом с заливом было темно и почти безлюдно. Дул свежий ветер. На лестнице Оперного театра фотограф что то объяснял необычайно тучным новобрачным. Тем явно не нравилось то и дело переходить с места на место, да и неудивительно при их телесах. Но наконец идеальный вариант был найден, и они закончили фотосессию с улыбками, смехом и, возможно, слезами.

Харри и Биргитта наблюдали эту картину с балюстрады.

– Вот что значит лопаться от радости, – сказал Харри. – Или по шведски так не говорят?

– Почему нет? Бывает, человек так счастлив, что и по шведски можно сказать: он лопается от радости. – Биргитта вынула из волос заколку и подставила лицо ветру. – Бывает, – повторила она чуть слышно.

Она стояла лицом к морю, и ветер развевал ее огненные волосы, так что они походили на щупальца огромной медузы.

Харри раньше и не подозревал, что медузы бывают такими красивыми.


<< предыдущая страница   следующая страница >>



Естественность — всего лишь поза, и к тому же самая раздражающая из всех, которые мне известны. Оскар Уайльд
ещё >>