Вороницын И. П. Лейтенант Шмидт. М.; Л., 1925 - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Шмидт Тамара 8 1541.76kb.
Дмитрий Карапузов Драматурги 1 277.31kb.
Цари́цын, а с 1925 по 1961 годы — Сталингра́д 1 147.21kb.
Титулы Мьянма: "Daw" перед женским именем означает "г-жа" 8 928.44kb.
Мбук «Кореновская межпоселенческая центральная районная библиотека»... 1 42.47kb.
Сельские советы авлинский с/с, Любинский р-н 14 1546.33kb.
Отто Юльевича Шмидт а 1 8.97kb.
Сборник статей. Л., 1925 Часть I происхождение орудия 6 1082.28kb.
Журнал путь (1925-1940) 62 10504.64kb.
за роман «Мой лейтенант» Даниил Гранин стал лауреатом «Большой книги» 1 24.83kb.
Северная судостроительная верфь (1925-1930) Дорога на Верфь 3 471.35kb.
Выпускники кафедры автоматизированных систем электроснабжения 1 29.99kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Вороницын И. П. Лейтенант Шмидт. М.; Л., 1925 - страница №1/8

Вороницын И. П. Лейтенант Шмидт. М.; Л., 1925.

Введение.
В том году жили день за месяц и месяц за год.

Революционное движение, нараставшее почти незаметно дня постороннего наблюдателя, проявлялось в предшествую­щие годы отдельными вспышками крестьянского недоволь­ства и классовой борьбы пролетариата, студенческими вол­нениями и недовольством в широких слоях буржуазной интеллигенции. Первые неудачи русско-японской войны были только внешним толчком, ускорившим и обострившим этот еще скрытый процесс.

1904 год закончился уже в грозовой напряженной ат­мосфере. На многочисленные стачки, волнения, петиции и требования царское правительство ответило указом 12-го декабря, начинающим собою ряд уступок и не столько уступок, сколько обманов, никого не обманывавших, а только раздражавших. Это была старая самодержавная сказка про белого бычка, с непременным сохранением незыблемости основных законов и обещанием заняться вол­нующими страну вопросами. На политической сцене, как воплощение этой политики, рисуется растерянная фигура “спасителя отечества” Витте.

На эту попытку потушить начинавшийся пожар револю­ционное движение ответило 9-го января выступлением рабочих, формально мирным, но глубоко революционным по существу. И последовавшее крещение огнем и кровью стало исходным пунктом великого года. Революция была провозглашена.

С этого момента стихия революции разлилась, буря экономических и политических забастовок подняла рабо­чие массы города и, перекинувшись в деревни, вызвала пожар аграрных волнений. Этим двум основным потокам революционного движения сопутствует бесчисленный ряд тер­рористических актов, поражавших все ступени админи­стративной лестницы с верхней до нижней, от великого князя Сергея Романова до последнего дворника и стражника. И, наконец, оружие, приготовленное для внешних и внутренних врагов самодержавного режима, обращается против него самого: бунты и восстания в армии и флоте свидетельствуют о том, что штык, бывший единственной опорой власти, потерял свою непоколебимость и готов слу­жить делу освобождения страны.

Но не только со стороны народного движения получала удары отжившая власть. Мукден, Цусима, Портсмут в свою очередь разрушали видимую прочность власти в самых ослепленных глазах и в самые косные умы вдалбливали со­знание невозможности сохранять в дальнейшем самодержавную систему.

На фоне грозовой атмосферы этого года почти не раз­личить отдельных людей. Перед нами движутся массы. Военачальники же бессильно топчутся в смятенных рядах армий, выведенных из равновесия и стихийно ищущих пра­вильного пути.

Один только раз вспышки бесчисленных молний осве­тили среди безличной массы героического восстания вождя, которого увидела вся страна. Но этот вождь был слеп, этот герой стоял на пороге безумия. Трагизм личной исто­рии лейтенанта Шмидта неразрывно сплелся с трагизмом несозревшей революции. Бессильный порыв масс к творче­ству новой жизни, порыв, не осознанный в ясно кристаллизованных политических и социальных целях, слился с по­рывом личности, личности одаренной, но исковерканной жизнью и средой. Шмидт хотел быть вождем, к этой цели были направлены все усилия его воли, и обстоятельства позволили ему возвыситься в частном эпизоде революции до этой роли, но сыграть ее во всероссийском масштабе он был бессилен.

Имя лейтенанта Шмидта известно теперь почти вся­кому грамотному человеку, как имя одного из героев peволюции 1905 года. Можно сказать даже, что это самое популярное имя, связанное с этим страшным годом, вели­ким годом, безумным годом, как часто называлась первая российская революция.

Были, конечно, и другие имена. Но если не говорить, с одной стороны, об именах партийных вождей, чья слава неразрывно слита со значением и ролью партий, к кото­рым они принадлежали, если исключить, с другой стороны имена, всплывшие подобно пене и пузырям в потоке мас­сового движения, чтобы затем бесследно исчезнуть, мы должны установить, что имя лейтенанта Шмидта — самое большое и громкое имя, чистым и незапятнанным передан­ное нам из той уже отдаленной эпохи. Это — имя если не вождя, то героя, яркой личности, беззаветно преданной, революции и во имя этой революции гибнущей с высоко поднятой головой.

Он вышел из той среды офицерства, которая по своим традициям и положению была враждебна народному делу, он был одиночкой, открыто на виду у друзей и врагов пере­шедшим пропасть, отделявшую эти два лагеря. Одиночка, приковавший к себе исключительное внимание, — этому содей­ствовали, конечно, и его личные качества, — не мог уже зате­ряться в массе восставших. Он сам не хотел с этой массой слиться и с открытыми глазами, побуждаемый често­любием, принял на себя роль вождя. Он обладал чрезмер­ным чувством своей значительности, граничившим с манией величия, был одушевлен той страстью к великим делам, которая в известных обстоятельствах дает в руки солдата жезл фельдмаршала и возлагает на слабые плечи отдель­ного человека бремя массовых чувств и стремлений. Люди, поднятые на такую высоту, обычно падают под этим бре­менем или становятся искупительной жертвой. Шмидта судьба обрекла на жертву.

Интеллигент-разночинец, вышедший из служилого дво­рянства, он чуткой душой еще в юности почувствовал не­правду старого и устремился к великой правде нового. Но тяжелый гнет среды, наследственности, воспитания не дал в полной мере развиться заложенным в нем задаткам. По­рыв угас, мятежная душа смирилась, вязкая тина обыва­тельщины облепила ум. Уродливо сложилась личная жизнь. Мы можем только угадать, как велики были его страда­ния. И так продолжалось много лет, десятилетия.

И потом среди увядания осени вдруг расцвели весенние цветы. Короткий и яркий расцвет! Воскресли былые по­рывы, обманчиво возродилась юность. Он был старомоден в этой новой жизни, в которой так неожиданно проснулся. За годы его духовной спячки народилась и выросла сила, которой суждено изменить лицо мира. В первых рядах начавшейся революции сплошными безликими рядами шел пролетариат, которого он не знал. А героическое в его пробудившемся сознании толкало его именно в первые ряды, и в эти ряды он встал.

Поэтому мы не можем расценивать, как сознательно враждебные пролетариату, те действия Шмидта, которые не отвечали прямой линии революции. И поэтому мы счи­таем себя в праве чтить в Шмидте одного из борцов и героев, подготовлявших в борьбе с самодержавием победу пролетариата.


ГЛАВА ПЕРВАЯ.



Детство и юность.

I. Происхождение и детство. В морском училище.
“Красный лейтенант” Черноморского флота Петр Петрович Шмидт принадлежал этому флоту по своему происхождению. Он родился 5 февраля 1867 года в гор. Одессе в семье морского офицера, дослужившегося впо­следствии до адмиральского чина. Отец его был моряком по призванию, страстно любившим свое дело и почти не сходившим на сушу. Воспитание сына было целиком пре­доставлено матери. Мальчик рос среди старших сестер общим любимцем. Впечатлительный до крайности, хрупкий и болезненный, он выжил, только благодаря неусыпному надзору матери и сестры, готовых на всякие жертвы ради спасения жизни ребенка.

Организм ребенка страдал от тяжелой наследственно­сти, которая сказывалась на его нервной системе. До его рождения в семье трое сыновей в раннем детстве умерли “от воспаления мозга”. Его сестра Маруся, старше его на несколько лет, с раннего возраста отличалась экзальта­цией, наклонностью к мистицизму и душевной неуравно­вешенностью, приведшей ее к самоубийству. Эта болезнен­ная нервность и впечатлительность, несомненно, переданы отцом, человеком неуравновешенным до крайности, вспыльчивым до самозабвения.

С нежной душой и обнаженными нервами ребенок вступает в жизнь. Рано минует беспечальная пора. Преждевременная смерть матери, любимой до экзальтации, наносит первый неизгладимый удар.

Мать Шмидта рисуется нам грустной и задумчивой женщиной, доброй и ласковой. Ее жизнь не удовлетво­ряет ее, и она ищет выхода своим запросам в слу­жении ближнему. Для своего времени она была очень образованным человеком, горячо воспринявшим одуше­влявшие тогда русское общество идеи. Грязь и мер­зость военно-морской среды отталкивали ее. Она много читала, училась. Неудивительно, что Шмидт всю жизнь свою хранит в душе ее образ, и культ матери всегда оказывает на него большое, очищающее влияние.

Осиротевшие дети, заброшенные отцом, живут своей собственной жизнью. Старшая сестра пытается заме­нить им мать. Старше их на несколько лет, но еще крайне юная, мистически настроенная с детства, она вводит духовную жизнь младших сестры и брата в русло религиозной экзальтации, читает им библию, много говорит о боге. Это влияние прерывается посту­плением в гимназию. Мальчик, воспитывавшийся в жен­ском обществе, должен был с особенной податливостью подчиниться воздействию товарищеской среды, отдаться всей душой новым впечатлениям. Духовное отходит на второй план, хотя и не стирается совсем, и то, что мы теперь называем физической культурой, — проявление растущей силы, игра, возня, затем гимнастика, гребной и парусный спорт,— становится преобладающим интересом. У маленького Шмидта много товарищей: он общителен. Жизнерадостность пробуждается в нем в этой обстановке с особенной силой.

Сын морского офицера должен был идти по дороге своего отца. Из Бердянской гимназии он переходит в Морское училище.

Море очень много значило в его жизни с ранних дет­ских лет. “Я дня не мог прожить без моря, — говорит Шмидт в каземате Очаковской морской батареи, готовясь к смерти и вспоминая свою жизнь. — Я любил его всегда”.

В Морском училище эта любовь к морю столкнулась с казарменной рутиной, подготовлявшей казенных моря­ков, офицеров военного флота. Настали трудные годы, не согретые теплом семейного очага, потому что отец женился вторично, и в мачехе дети встретили чужого и даже враждебного человека. Поступление в училище оторвало мальчика и от сестер, а в однокашниках его тонкая и чуткая натура не могла найти тот отклик, в кото­ром она нуждалась больше всего.

В возрасте 15 — 18 лет мы видим в нем юношу, рано созревшего умственно, с запросами, поднимающими его значительно выше уровня среды. Кадетская среда, про­питанная насквозь карьеризмом и пошлостью, не засосала его, оставила нетронутыми светлые порывы. Эти порывы ищут оформления и находят его в мыслях и чувствах передового русского общества тех дней. Это тем более замечательно, что в истории русского общества восьмиде­сятые годы были периодом глубокой общественной реакции и застоя. Отгремела славная героическая борьба Народной Воли. Вожди и лучшие солдаты маленькой освободительной армии частью погибли на виселицах, частью томились в страш­ных казематах Шлиссельбурга или в далекой Сибирской каторге. Немногие уцелевшие или ушли в эмиграцию, или отходили от жизни, или, в лучшем случае, приспо­собляли свои передовые взгляды к возможностям и запро­сам изменившейся действительности.

2. В поисках миросозерцания.
Для суждения о Шмидте 1905 года и для понимания его имеет исключительную важности то обстоятельство, что его ум был оплодотворен освободительными идеями именно в период 80-х годов и что, вследствие ряда обстоя­тельств его личной судьбы, он был оторван до 1905 года от той эволюции, которую проделала русская обществен­ная мысль за протекшее время.

Шмидт воспринял освободительные идеи не от револю­ционеров 70-х годов, а от их культурнических последышей, восьмидесятников. Беспощадная расправа с революцио­нерами, казалось, на многие годы и десятилетия отбросила всякую возможность для подготовки насильственного низ­вержения абсолютизма. В легальной прессе, — а неле­гальная широким кругам была почти недоступна, — голос революционной общественности звучал глухо, и в нем господствовали ноты сознания собственного бессилия. Куда могло обратить свои взоры молодое поколение? На кого на какую общественную группу могло оно опереться? На первый взгляд такая общественная сила отсутствовала. Был, правда, “народ” — огромный, безликий и бесформенный Илья Муромец. Сиднем сидел он на своей вековой печи и нагуливал богатырскую силушку. Но когда проснется он и встанет? А когда встанет, какое лицо явит он взорам, устремленным на него со страстной моль­бой и надеждой? Этого не знали они, родившиеся слишком поздно, чтобы принять участие в дерзновенном поединке революционной интеллигенции с царским самодержавием и пасть в неравной борьбе, и слишком рано, чтобы желез­ным плугом марксизма, вместо древней сохи народничества, пахать другую, новую народную целину у фабричных и заводских труб, в радостном предвидении неизбежной богатой жатвы.

Шмидт духовно вырос и созрел в этот период. Следующий период общественной истории — 1890-е годы — не мог уже произвести радикальный переворот в его взгля­дах, этому мешали и его личные обстоятельства.

Разброд и упадок 1880-x годов лишь постепенно сменялся настроениями более прочными. Радикальная интеллиген­ция долго не могла найти приложения своим идеалам; оттого и на протяжении 1890-х годов она в большинстве своем оставалась беспочвенной. Исторический перелом, определяющий переход от реакции к нарастанию нового общественного движения — 1891 и год, год ужасного голода, не был сам по себе событием, способным до основания потрясти народную жизнь и вызвать в глубинах ее такое движение масс, к которому могла бы прилепиться взыску­ющая града интеллигентская мысль. Это был перелом, это был водораздел, но слишком незаметный и по существу чисто условный. Изжившее себя “восьмидесятничество” с его “теорией малых дел”, культурничеством, с толстов­ским непротивленчеством не могло найти себе сразу заме­стителя, способного одним взмахом метлы смести этот мусор реакции с арены общественной жизни. Эпигоны революционного народничества сохранили старую вывеску, но краски этой вывески слиняли. Убогий либерализм, не заходящий в своих самых смелых стремлениях дальше единения царя с народом и устранения бюрократического средостения, самым противоестественным образом сочетался с народническим утопизмом, с верой в общину и артель, с проповедью культурного похода в народ для поднятия его нравственного и материального уровня. Тепленькая вера в “народ”, не способная ни на одно, даже маленькое дело, интеллигентское самолюбование и верно­подданическое низкопоклонство, вот общий тон обще­ственных настроений, которые на первых порах характери­зуют общественную жизнь 1890-х годов.

В этой затхлой общественной атмосфере должен был дышать идеалистически настроенный юный Шмидт.

Страдание общественными язвами, личное, индивидуаль­ное переживание их, — лейтмотив его тогдашних настрое­ний. Он ищет ответа на “проклятые” вопросы, так остро встававшие перед ним, и ему кажется, что этот ответ он находит в общественных науках.

“Я с юных лет интересовался общественными науками, — вспоминает он в 1905 году, — только в них находя ответы на мучительные вопросы, разрешения которых требовало оскорбленное чувство правды и справедливости”. Само­образование для него в это время “первый и единствен­ный путь к правильному построению жизни”. В нем ищет он укрепления и утверждения своего общественного идеала.

Поставив и пытаясь разрешить для себя проклятые вопросы, Шмидт пытается увлечь на этот путь и своих немногих друзей. Отрешаясь сам от мелочей и пошлости обыденщины и устремляя свои взоры в сторону идеального, он зовет к этому и окружающих.

Судя по его письмам этого периода, проповедь его была почти безрезультатной. Он подвергается насмешкам, вокруг него создается враждебная атмосфера, и в душе зарождается сознание собственного бессилия и неприспо­собленности. “Я боюсь за самого себя, — пишет он. — Мне кажется, что такое общество слишком быстро ведет меня по пути разочарования. На другого, может быть, это не действовало бы так сильно, но я до болезни впечатлителен”.

Мы видим здесь, таким образом, с одной стороны, страдание обнаженных нервов от грубых прикосновений чуждой по духу среды, а, с другой стороны, стремление эту среду приспособить к себе, привить к ней те идеалы "добра и правды", которые одушевляют его самого и слу­жение которым образует, по его мнению, единственный смысл жизни. Самые идеалы еще так же незрелы, юны и неоформлены, как и сам он.



3. Идейные влияния. Отношение к действительности.
Большое влияние на молодого Шмидта оказал Н. К. Михайловский, бывший в те годы в расцвете своей литературной славы. Шмидт сам считает его своим учителем, заложившим основы его мировоззрения. “Я вырос под влиянием Михайловского, — писал он в 1905 году, — и этот апостол правды всю свою жизнь был для меня глубоко-чтимым руководителем. Его смерть была для меня горем, хотя я никогда не видел его, а только находился с ним некоторое время в переписке по вопросу “субъек­тивного метода в социологии”.

И, действительно, "субъективный метод" Михайловского был им усвоен целиком. Все мировоззрение Шмидта про­питывал идеалистический взгляд на развитие общества, представление, что законы этого развития зависят от человеческой психики, от более или менее сознатель­ного отношения людей к их общественной жизни. Затем от Михайловского в первую очередь, а потом и от других своих учителей Шмидт усвоил народнический фетишизм общины, веру в то, что русский народ, благодаря общинному строю крестьянского хозяйства, как-то особенно предрасположен к социализму.

Народнический утопический социализм был тем наслед­ством, которое вместе со многими другими русскими интел­лигентами той эпохи получил от Михайловского Шмидт и которое он донес почти неприкосновенным до совер­шенно иной эпохи, когда это наследство стало уже ана­хронизмом.

Может быть, если бы авторитет Михайловского не подчинил юную душу Шмидта, более плодотворным ока­залось бы влияние другого писателя, которого он также причисляет к своим учителям, влияние Н. В. Шелгунова.

Знакомство с этим замечательным публицистом завя­залось у Шмидта через сына Шелгунова, также ученика Морского училища.

Этот писатель, первый в России поставивший во всей остроте вопрос о роли пролетариата в мировой жизни (1862 г.), был ярым врагом восьмидесятничества, продолжая, с одной стороны, славные традиции 1860-х годов, а, с другой, — в последние годы своей жизни, — намечая обоснование того нового течения общественной мысли, которое через 1890-е годы привело к революционной орга­низации пролетариата в первом десятилетии нашего века. Шелгунов, однако, не был марксистом. Его отношение к основному теоретическому вопросу, вопросу о роли личности в истории, было двойственным. С одной стороны, он придавал огромное значение социально-экономическому фактору, только в социально-экономических условиях видел источник развития всех надстроек общества, и в этом он приближался к марксизму; с другой стороны, однако, основой всей цивилизации он считал усовершенствование человеческих способностей и здесь вместе с народниче­ством обеими ногами путался в метафизике. Эта вторая сторона в общем и целом преобладала в его мировоззре­нии: отводя огромное значение экономике, Шелгунов все-таки утверждал, что единственным элементом прогресса является свободная человеческая личность. Во всяком случае, публицистические статьи автора “Очерков русской жизни” и обаяние его, человека целиком преданного осво­бодительному движению, не мало способствовали развитию у Шмидта отрицательного отношения к русской действи­тельности.

Не менее решающим было влияние Н. А. Карышева, тогда еще молодого экономиста. Шмидт сам подчеркивает роль Карышева в образовании его духовной личности: “Он направил меня на изучение политической экономии, и знакомство мое под его руководством с литературой этой науки окончательно утвердило те знания, на кото­рых покоятся мои политические убеждения. Эти знания утвердили меня в полной и стройной научности социа­лизма, как неизбежной формы государственности”.

Итак, Шмидт, по собственному его утверждению, социа­лист с юных лет. Однако, тот социализм, который почерп­нул он из сочинений Михайловского и из бесед с Карышевым, был в сущности чисто интеллигентским, не дей­ственным мировоззрением, способным, конечно, поднять человека выше среднего уровня и доставить ему лично высокие переживания, но и только. Социализм действен­ный, социализм действительно научный, марксизм, остался для Шмидта книгой за семью печатями.

Только появление и рост рабочего движения в России могли направить взоры радикальной русской интеллиген­ции в сторону марксизма. В рассматриваемую же нами эпоху глубокая спячка почти не нарушалась еще зарни­цами грядущих движений. К этим движениям готовились, их прозревали лишь немногие из деятелей предшествующего революционного периода, совершавшие духовную экскурсию на Запад, где передавая мысль научно обосновала движение пролетариата и указала пути его. “Группа освобождения труда”, поднявшая с Г. В. Плехановым во главе знамя революционного марксизма в России, имела в ту пору слишком слабое влияние и могла даже остаться неизвестной Шмидту и многим другим. Подведенные Пле­хановым в его полемике с Тихомировым итоги револю­ционного период 1870-х годов не могли получить широкое распространение, так как в условиях реакции первые русские социал-демократы не имели легального органа для распространения своих взглядов. А с другой стороны, как мы указывали, помимо внешних политических препят­ствий, упадочное настроение, овладевшее русским обще­ством, не могло способствовать распространению этих идей. Лишь с начала 1890-х годов марксизм отчасти приобретает возможность заявлять о себе легально. Шмидт к этому времени был уже сложившимся человеком, и общественные интересы заслонялись у него личной тра­гедией.

Шмидт даже в своей юности не был революционе­ром и не проводил в жизнь своих убеждений. Он был просто либералом-народником. Он ограничивался плато­ническим сочувствием к людям, ведшим революционную борьбу с правительством, но в их ряды не вступил. Един­ственный конкретный факт его “революционной” деятель­ности, о котором вспоминает он сам и на который ука­зывали его биографы, это писание печатными буквами и печатание на гектографе “Исторических писем” Лаврова. К числу таких попыток проявить практически свое недо­вольство существовавшим порядком вещей следует, может быть, отнести его поступление в качестве рабочего на завод сельскохозяйственных орудий в Бердянске.

Об этом эпизоде его жизни нам рассказывает его сестра. Возвращаясь утомленный с работы, Шмидт “рас­сказывал с восхищением о рабочих, ради близости и зна­комства с которыми ходил на завод. Горячо и гневно часто со слезами на глазах, он возмущался уродли­выми условиями труда, жизни и сиротством русских ра­бочих”.

Если в этой попытке сближения с рабочими было не одно только желание узнать их жизнь и условия работы, — желание само по себе симпатичное и продиктованное конечно, не праздным любопытством, — но играло роль также и стремление помочь им, указать им путь к улуч­шению их жизни, к освобождению от рабства, то, надо думать, эта вторая задача Шмидту не удалась. Иначе, конечно, он вспомнил бы о ней впоследствии. Но знаком­ство с жизнью рабочих отразилось несомненно на обра­зовании его духовной личности и еще более укрепило в нем вражду к несправедливым порядкам жизни и лю­бовь к униженным и угнетенным, которая была так сильна в нем всю его жизнь.

В своих записках Шмидт следующим образом рисует свое тогдашнее состояние: “То было в тяжелые 1880-е годы репрессий и пыток, которые уносили жертву за жертвой. Много лучших русских людей было замучено тогда. Муче­ническая смерть их увеличивала число борцов за осво­бождение родины и озлобляла души оставшихся, вызывая террор. Во мне лично каждая мученическая смерть вызы­вала горе и стремление скорее набраться знаний, учиться, чтобы скорее стать в их ряды. Я чувствовал себя способным к этому и продолжал читать с лихорадочной поспешностью, переходя от одной области к другой. Так на войне спешит вооружиться солдат, слыша выстрелы и сознавая, что бой начался и товарищи падают под силь­ными ударами противника. Знания укладывались в какой-то пылающий костер истин, пламя которого металось, вспыхивало и потухало, но не светило ярким ровным светом, чтобы указать мне путь правильной общественной работы, а душа требовала неотложного дела, а не только знаний”.

Этот порыв души оказался бесплодным “благим поры­вом”. Шмидт не стал в ряды гибнувших. Не стал именно потому, что для него одного порыва, одного требования души было мало. Его натура не была монолитной нату­рой борца-энтузиаста, и разъедающий анализ сопровождал в нем всякий порыв. Две души жили в нем и в юности, как они жили в нем в последний героический год его жизни. Одна душа звала к борьбе, другая, душа неврастеника, обрывала крылья у первой и искала несуществующий “путь правильной общественном работы”. Только гипнотизи­рующее влияние движения народных масс могло заглушить голос второй души, как это и случилось с ним в 1905 г. В 1880-х годах этого случиться не могло, и он остался вне борьбы.

Шмидт много читал все эти годы. Приехав по про­изводстве в офицеры в отпуск в Бердянск, он большую часть времени посвящает самообразованию. Он много читает также и в бытность свою в Петербурге зимой 1886 — 87 годов. Но книги не дают ему серьезного удовле­творения. Он чувствует все прорехи своего образования, до сих пор бессистемного и случайного. “Куда ни кинься, — уныло говорит он, — везде нет даже самых элементарных знаний, а без них и бессилен, и уверенности в себе нет”.

ГЛАВА ВТОРАЯ.



следующая страница >>



О жизни и деньгах начинают думать, когда они приходят к концу. Эмиль Кроткий
ещё >>