Вместо предисловия - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Вместо предисловия 4 768.18kb.
Вместо предисловия 4 Структура библиотеки 5 737.85kb.
Содержание вместо предисловия 4 612.62kb.
Письма сыну вместо предисловия 24 1372.04kb.
Вместо предисловия (Как нужно писать историю) 38 6682.1kb.
Вместо предисловия Здравствуй, читатель! 7 976.59kb.
«Полуденный трип» Вместо предисловия 1 151.3kb.
Вместо предисловия 1 42.06kb.
Вместо предисловия 5 613.02kb.
Вместо предисловия 18 3082.69kb.
Валентин соломатов 9 1717.88kb.
Программа барбекю-марафона-2013 1 15.5kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Вместо предисловия - страница №1/8

Вместо предисловия
Творческие открытия происходят в жизни постоянно не только где-то далеко, а совсем рядом: в квартире, во дворе дома, по пути на работу. Словом, там, где живëт-поживает автор. Если только обладает зорким взглядом и не гасит отклик своего сердца на происходящее.

Этим редким качеством прежде всего обладает книга Элеоноры Долгилевич, куда входят короткие рассказы, зарисовки, раздумья о жизни обыкновенной труженицы, которая, как и тысячи волгоградок, «срывается» рано утром на работу: «Успеть на маршрутку, пока девятирублëвую. Почти бег, и без изящества, по беспокойному, неровному тротуарчику. Жизнь впопыхах и без деталей...»

А вот как раз ярких, жизненных «деталей» здесь хватает. Даже в издательстве, где она вычитывает, редактируя, листы будущей «книжной продукции». «Текст. Правка... А где шея? Сзади ее хондроз душит. Повернусь — голова отпадёт. Терпение и труд меня перетёрли. Труд до самой смерти, чтобы осиливать обманитизации и прочие отхватизации с вечным животным страхом выкидыша на улицу... Ого, как сказанулось! Я мыслю...» Вот так — мгновенный переход из окружающей действительности в глубину своего настроения. Причем даже с лëгкой улыбкой.

И ещë одно для меня открытие в сборнике: разумное и трепетное отношение к «братьям нашим меньшим». «...Под самой стрехой сарая лепилась тёмная корзиночка, похожая на две соединённые землистые бабушкины ладони. Сверху между большим и указательным пальцами дырочка, куда к ластошатам залетала птичка с белой грудкой и букашкой в клюве, а бабушкины ладони будто обнимали птичек». Не правда ли — удивительные строки?

Образных, неожиданных находок, конкретных привязок к городу на Волге, заволжской природе в книге немало. Вот о любимом озерке в районе отдохновения волгоградцев на Тумаке: «Подплываю к раскидистой, нагнувшейся берëзе. Она низко опускает ко мне тонкие пальчики-ветки... Из-под одной что-то отделяется-отплывает в мою сторону. Ближе. Возле меня. Это желтеющий листочек скорлупкой-лодочкой, а в нём стрекоза-дюймовочка блестит голубизной на солнце, — ну прямо-таки брошка природы!»

Элеонора Долгилевич показывает жизнь «на равных» в этом мире с домашними животными, ласточками, голубями, воробышками. Считает их членами своей семьи в трудных для них обстоятельствах. Не могу не привести такие строки: «Возвращаюсь к своей малышне и голубям. Зима засыпала снегом всё поживное и зернистое. Сыплю. Толкутся возле меня, едят. «Да, холод не тётка».

— Не бойтесь зимы — за нею весна. Еще немного, ребята. Скоро март.

Вдруг за спиной голос:

— Спасибо, дочка, что так любишь нашу родину!

«Кому это?» — недоумённо оглядываюсь. Мужчина, не старый. Улыбнулся мигом и пошёл восвояси...

Да-а... стою и не знаю, что подумать про его такие слова...»

Думается, это и есть любовь к Родине уже с большой, а не со строчной буковки. Любовь тихая, незаметная. К родной земле, дому, семье...

И спасибо пусть скажет ещë читатель, когда прочтëт прозу этого автора.
Л. Кривошеенко,

член Союза писателей России

Загадки осени


После работы спешить незачем. Пятница.

Как обещали синоптики — дождь. Густой, долгий ещё не холодный. Зонт по-джентльменски раскрылился над головой. Настырный осенний ветер, намокнув, утихомирился, до поры где-то схоронившись. Небо отяжелело от плотных туч и мрачновато-загадочно нависает над улицами. Дождь, такой желанный после затяжной суши, освежает, пахнет мокрой жухлой листвой, волнует, заставляет дышать глубже, мягко отпускает тугие тиски накопившегося за неделю нaпpяжeния. Шумит. Свободно, независимо, как хочется ему. И мне...

Побродить. Чтоб не киснуть.

В переулке убойная рвань асфальта скрывает своё убожество в огромных лужах. Сосредоточенно утопающие в них легковушки издают вдали характерный рокочущий звук. Приближаясь, они натужно фырчат, сизо воняя и захлёбываясь, брезгливо отплёвывают грязную воду далеко в стороны. Зазеваешься — попадёшь под их холодный хамский душ.

Заворачиваю в тихий проулочек. Мелкий, почти невидимый дождик успокаивающе шуршит над зонтом. Навстречу по ровной дорожке трусит бомжик-дворняга. Он охотно подобрал кинутый мною кусок булки. Потоптались, посмотрели друг на друга, он — с надеждой, я — с сожалением.

— У меня больше нет ничего. Не веришь? — показываю левую ладонь. Поверил, согласно опустил голову, благодарно вильнув хвостом, поскитался дальше. Долго смотрю ему вслед. «Куда он и зачем? Загадка...» Правая рука застыла в петле от зонта, уже ненужного, и он, сложив механические крылья, повис летучей мышью, слившись с чёрной сумкой. Без зонта как-то легче и вольней.

Отдохнув во время дождя, прыткий гуляка-ветерок приласкал мои волосы, плечи и взялся женихаться с радужными листьями, но, не найдя взаимности, начал, как гусляр, играть лозинками веток. А там, за старым, похилившимся штакетником, среди полураздетых тополей, стыдливо покраснев, склонилась одинокая рябина. Вечер бережно прикрывает её и покорно тянется за густеющими сумерками.

В них ещё виднеются дома. Окна... Много окон. Кто в них? И как?..

Пустынно. Сыро и свежо. Неужели стылая осень заметёт своим холодным листопадом едва теплившиеся надежды?.. Говорят, счастье покидает скоро, а добрая надежда — никогда. Где ты, надежда?.. Как там?.. Кажется, так:

«...Чужие окна. Холодный свет. А жизнь хрупка, как эти стёкла... Мысль — как напастью. Стою над пропастью, и голова твердит одно: шаг — и на дно...» Бр-р-р... Как бы не так! А как?..

Домой. Туська ждёт. Голодный.

Много домов... В черноте сереет и моя свечка.

Лифт привычно проглатывает меня. В нём ободранно и тепло. Заученно нажимаю на пятый. Приехали. Лифт, равнодушно простившись, задребезжал ещё куда-то.

Вот и дом, родной и одинокий. То есть квартира. Застывшими руками долго открываю упрямую дверь, слышно, как Туська — Один Дома спрыгивает с топчанчика в прихожке.

Дверь наконец подаётся. Включаю свет, кот беспомощно жмурится, терпеливо ждёт, пока разденусь, и тут же приглашает в кухню, в свой обеденный уголок. Ужинает аккуратно, не торопясь.

Из фотокарточки на столе смотрит серьёзная девочка со странной-иностранной причёской. Я когда-то, давно-давно... «Ну, маленькая, чем сегодня займёмся?..»

Побродим.

В стылых пустынных комнатах цепко паруются одиночество с грустью, — горькая парочка... Прогнать! Светом люстры. Пощупала батареи — едва дышат. «Вы в коме?..»

Бродим дальше, чтоб не киснуть. Туська сочувственно тюпает следом. Неужели понимает?..

Тяжёлый. На зиму отъелся, чтоб не замёрзнуть. Уютно положил пушистую мордаху мне на плечо. Щекочет усами. Щедро делится своим натуральным теплом, направляя его в мои комнатные озябшие тапки.

Гашу свет. За окном тоже непроглядно. Снова шумит дождь, сладко нашёптывая ночную сказку: ш-ш-ш... Ему мудро вторит Туська под моим ухом: хр-р — х-х... Сговорились?

С ними заодно и те загадочные геометрики окон. О чём они светят?.. Вдруг одно из них зеленовато подмигнуло мне. Почему? Разгадать бы...

Мрак — и огни...

Мрак одиночества не вечен?..

Знаю, я найду ответ.
2002

Печалинки памяти


Утренний гимн. От старого в детстве пряталась. Этот — новый. О чём он?.. Не всё ли равно! Шесть — и надо стартовать на работу. Не очень получается. Туська-кот настойчиво стучит крышкой в туалете. Да-да! Биологический будильник, и никогда не переводит своё время. Полусонная механика на цыпочках туда-сюда. По «Радио России» торжественно: ...подготовка к Новому году... бэ-бэ-бэ... главная рождественская ёлка Соединённых Штатов... «Главная, что ли, новость на земле?»

Туськина кормёжка на ходу, тщетное колдовство в зеркало, — издевается. «Х-ху-у на тебя!» — замутила. Чай снова не успеваю.

Быстрей! В прихожке прошлогодние новые сапожки. Жалко их, но в старом правая нога болит. Из радио танго женским полубасом сексуально: «...надо-олго отгоняет боль. Спаси-и-бо, финалгон!» А если он тоже подделка, нога отвалится?..

Так, общий беглый взгляд в зеркало у двери, последний взмах расчёской. Семь по радио торопит вслед.

Зубной скрежет старика-лифта. Проглотил — выплюнул. Соседи-врачи обычно топают по лестнице — безопасно, но не быстро.

Успеть на маршрутку, пока девятирублёвую. Почти бег, и без изящества, по беспокойному, неровному тротуарчику. «Жизнь впопыхах и без деталей»... Нет, детали и мелочи суетятся, накатывают, накрывая друг друга, изменяя всё. И меня?.. Потом.

«Газелька», моя. Уф-ф... Сапожки живы. У окна удобно. Позавчерашним вечером на сдачу сунули вместо рубля старых десять копеек. Попробовать, что ли, вернуть? Хм... фразочка, надо же — помню: «Многие руки в смущении начинали тянуться к кошелькам...» Передаю восемь монет, девятая — та, десять коп. Взяли. Едем. Нисколько не совестно. Значит, меняюсь, — не блеск, но нищета катит в глаза.

— Водитель, останови, тебе говорят!

— Громче надо называть!

— Прочисть уши!

Выходят, заходят. Вверху салона карикатурно маячит красный человечек в табличке-объяве: «Кричите громче, есть шанс остановиться». Над дверью категоричное: «Место для бития головой».

Остановка. Женщина со школьницей. За ними ещё.

— Мужик, а ты куда?

— Все хотят ехать.

— Напихал, дышать нечем!

За окном на ежегодно ёлочной площади никакой ёлки. Не Америка. Кому нечем было дышать, кряхтя, прореживает проход, увесисто ударившись головой об место для битья, с чьей-то матерью вываливается, а ему вслед:

— Жрать надо меньше, ноябрь, а ему дышать жарко!

Когда-то в ноябре по улицам текла весёлая пёстро-кумачовая лава людей. Теперь демонстрируют под охраной, вынужденно, чтобы выжить, да и не получить дубинкой по голове. Пока стесняясь. Или молча: «Малая печаль красноречива, великая — безмолвна».

Печалинки памяти... Они плещутся, нечаянно перенося в давнюю далёкость.
Красивую дивчину, мою бабушку Веру, дед Юрий, запорожский козак на коне, с первого взгляда увёз замуж, на всю жизнь. Гражданская, лихие годы перемен отняли трёх сыновей, и у них подрастали младшие три дочки. Дед выучился на строителя, и семья колесила по стройкам городов Союза.

В войну оказались в оккупации на Харьковщине. Чтоб в доме не поселилась вражеская сила, бабушка забросала хату мусором и шелухой от семечек. Приходили немцы, забирая съестное, возмущались: «Матка! Русишэ швайнэ!» А она им вдогонку: «Ага, мы — руськи свыни. А сами всэ жэруть та й жэруть! Нас за людэй нэ щитають, гадять дэ прыйдэться. Таких засранцив щэ свит нэ бачыв!»

Старшую дочь Шуру бабушка спасла от угона в Германию, приложив к ноге известь и ещё что-то, — «неизлечимая» язва. Но от беды не помогло — на чужбину увезли среднюю, мою маму, которой в ноябре исполнилось шестнадцать.

...Бабушка Вера умерла после войны, в год моего рождения, дед ещё двадцать пять лет хранил ей верность. Досоветского трудового стажа он был лишён. Смешную пенсию иногда крепко отмечал в выходной и вечером отправлялся в бывший костёл — Дом культуры сплясать по одному кругу. С достоинством возвращался домой, но однажды в коридоре упал без ног с песней:

...а попид горо-о-ою,
яром, долы-но-о-ою
козакы-ы йду-у-уть...

Мама втащила его:

— Вжэ нэ йдуть, а лэжать. Шо, папа, станцював?

— Станцював, Женя, гопака...

Засыпая, дедушка вскинул руку к потолку и пробормотал: «Вера, нэ дывысь на мэнэ...» Утром давал нам по рублю, брат покупал себе подушечки с какао, а я — красный горошек, красила им сладкие губы и крутилась перед зеркалом.

Отец редко бывал дома, разъезжая по району, инструктировал вопросы сельского хозяйства от райкома партии. Во время беспечного «застоя» бросил партбилет и стал шофёрить, долго — пятнадцать лет строя шлаковый дом для нас. Мама, всегда задумчивая, отзывалась на «ма» с третьего раза. Однажды мы, уже старшеклассники, гурьбой шли в кино, она навстречу. Я поспорила, что буду крайняя, возле неё, но она, ответив на общее приветствие, меня не заметит. И выиграла.

И всё-таки — что маму так крепко держит в себе?..

Как-то на студенческие каникулы я приехала домой. Мама лежала в больнице. Отец протянул стопку писем без конвертов, перевязанную моей лентой в косу.

— Шо цэ?

— Читай.


Письма, химическим карандашом, маме, из лагерей. В одном мужчина просил её приехать со мной, называя дочечкой. Как же он любил маму!.. Отец горько плакал и говорил:

— Вона йому скилькы рокив посылкы слала, а у нас щэ Валик родывся.

— Дэ ты йих знайшов?

— В шкафу, як одэжу йий шукав для ликарни.

От тёти Шуры я узнала, что это был пленный офицер, русский. У них даже мальчик в Германии родился, мёртвый. Мама рвалась к этому Анатолию Гуляеву куда-то в лагеря Сибири, но дедушка не пустил, боясь её потерять уже навсегда.

Теперь я понимала, почему мама выгоняла отца. Как-то, забыв контурную карту, на большой перемене примчалась домой. Во дворе стоял отец с двумя чемоданами и в кухонное окно громко говорил: «Я никуды нэ пиду и дитэй нэ кыну!» Увидев моё недоумённо-перепуганное лицо, мама тут же вышла и быстро внесла чемоданы. Тогда у нас никто нe разводился и детей не бросали.

Случайно я узнала, что она болела. Однажды ранним летом, наевшись по садкам недоспелой зэлэпухи, брат прибежал домой, нашёл в маминой аптечке таблетки — фталазол и фтивазит и мне:

— Яки з ных вид живота?

— Фталазол.

Вскорости фтивазит из аптечки исчез, мама избавилась от очага в лёгких.

Летом отец сажал меня, садиковскую, на мотоцикл сзади: «Дэржись крэпко!» — и отвозил далеко-далеко, в село Опарыпсы за Ровно к своим родителям. Свистящий ветер в ушах на бешеной скорости через узоры зелёных полей сахарной свёклы, солнечного жита, золотых подсолнухов и поднебесных тополей уносил меня в волшебную сказку...

В селе файна дивчинка с восточным украинским выговором была в центре внимания. Если шёл дождь, мы садились на порожке в сад под навесом и делали мёд: терли спелые груши друг о друга, слизывая сладкую кашицу, и слушали мои выдуманные истории, веря в них вместе со мной.

В погожие дни нас ждала речушка Слонивка с шоколадными упругими бирками камыша, с жёлтыми лилиями, беготня по стерне — сжатому полю босиком и не уколоться. Утром поход на леваду за кислым диким щавелем для бабушки на борщ. А вечером в воскресенье — кино в клубе за пять копеек.

Назад — темень, электричества ещё не было. Идём гуськом по стёжечке, бо дорога в пыль сбита подводами с лошадьми и коровами. Ребята делали схованку, внезапно пугали, и начинался бег по песку с хохотом и визгами.

Дома мы с сестрой приводили в порядок сандалики, мыли ноги, и бабушка угощала меня парным молоком с вечерней дойки, с чёрным душистым хлебом. Пенка у самого носа сладко пахла травой, чем-то тёплым и счастливым. Перед сном мы вместе с бабушкой читали «Отче наш». Потом к иконостасу подходил дедушка, долго что-то шептал и, кашляя, забирался на печку в кухне.

У них с бабушкой было шесть сыновей и две дочки. Старший пал смертью храбрых, второй пропал без вести, третий, мой отец, с восемнадцати лет тоже участвовал в войне сороковых. Вспоминая Прибалтику, говорил, что местные от них там отворачивались и воды не подавали. Юную сестру Лиду и младшего брата Петра, как и всю молодёжь, немцы увезли в Германию. Тётя Лида потом умерла молодой, осиротив троих детей. Сестра Саша дочку и троих сыновей поднимала одна, без мужа, погибшего на фронте. Его портрет всегда висел под иконами.

Через двадцать пять лет от Петра пришло письмо из Англии с фотографией: игрушечный домик, мотоцикл с коляской, он и жена-англичанка Дора. Когда разрешили приехать, он оформил документы, купил билет, а ночью во сне умер. Отец тогда сказал:

— Наверно, пэрэжывав... Так николы и нэ побував дома... А смэрть — лэгка.

Мама тоже сожалела. Она мечтала, чтоб я когда-нибудь побывала в Англии. Но мечты разбиваются...

В своём быткомбинате, работая главным экономистом, мама вoзглaвлялa парторганизацию до самой пенсии и взносы ходила исправно платить, пока партийцы не разбежались. Как-то долго лежала в областной больнице, вернулась домой и засела за газеты, что выписывала. Отец их складывал на этажерке не читая. Долго изучала она «перестроечные» номера, посмотрела телевизор, послушала самого главного и с ужасом обронила:

— Бог цёго шэльму-говоруна вон як помитыв! Тэпэр порушать и покрадуть всэ... Яка бида будэ людям! Божэ мий, яка бида знову!..

Выбросила все газеты, ушла в свою комнату и завязалась изнутри шнурочком. Выходит моя затворница, только чтобы покормить во дворе пять своих курочек. Насобирав денег, приезжаю летом домой. Говорю: «Мамуля, ты вон какая бледненькая, пошли в садок, на солнышко». А она: «Ты шо, нэ чуеш, як там нимци стриляють?!» Хотя как-то ещё в седьмом классе я, устав учить трудные немецкие перфекты-презенсы, возмущённо выдала: «И почему немцев всех не перестреляли?!» Мама страшно зашипела и так сильно ударила меня по щеке, что до сих пор помню свою детскую неправоту.

В Германии советских девушек по голубым, жёлтым и зелёным, что ли, треугольничкам на груди распределяли — на тяжёлые работы, для солдатских утех, а худеньких и симпатичных к хозяевам. Мама попала в служанки. Многому научилась. Гладила — легко и мастерски. И меня потом научила. Возвращалась в Союз из лагерей для перемещённых с чемоданом одежды от хозяев. На родине в поезде украли всё.

Жовтоблакитников-перестройщиков отец сначала приветствовал, флаг с трезубцем повесил у себя в комнате. Сам спроектировал часовенку и сам при въезде в городок построил. Приехала как-то домой, а флага нет. Спрашиваю:

— Зняв?

— Зняв. Щэ раз убидывся, шо вид пэрэстановкы доданкив сума нэ миняеться. Та й брэхни тэпэр стало щэ бильшэ.



И начал вдруг вспоминать, как, ещё шофёрствуя, ездил по делам в — сейчас — Тверскую и Новгородскую области и был удивлён, услышав там немало украинских слов: черевики, панчохи (чулки), пивень (петух), чуть, чуять, трохи, зробить, знайти, ховать (прятать), ледащий, орать (пахать)...

— Дэ мы, а дэ Росия — а всэ одынаковэ.

Первого мая отец походил-походил по центру города, пришёл домой и посожалел:

— Нэма чым солидарызуваться... И за шо я воював?!

Награды не надевал. Стеснялся — предали стариков-защитников с «запёкшимися на груди медалями» — словесная ирония-«находка» в их согбенную, уходящую в вечность спину...

Вот и мой отец вернулся домой, пожаловался моему брату, что болит голова и сердце, лёг спать и не проснулся... Утром собирался картошку сажать. Всегда говорил: «Робота и труд — и ты нэ мартышка».

Здесь и сейчас вынуждена с ним не согласиться. Работа — наизнос, но любима, поэтому до самозабвения. Труд — за плату, чтобы только выживать в экстриме. А посему ты раба, безропотно молчащая. Значит — мартышка.
...Утром вхожу в родную контору издательства. После ремонта люминесценты под потолком ярко горят, как в операционной. Тихий рабочий шумок, клёкот клавиатур, узорятся светящиеся мониторы со строчками текстов, таблицами, пейзажами-картинками, фотолицами. Всё профессионально и быстро.

Понедельник... пятница, два дня, или один, — для следующего запуска калейдоскопа жизни. Недели, месяцы, годы. Топотушки на месте хороводом-круговертью и нечеловеческая спешка-бег по вертикали — одолеть тройной годовой план и вечные повторы-переиздания.

— Нет, вы посмотрите, какие фотографии дали заказчики! А эти вспоминатели!.. Сплошная муть и ёжики в тумане. Как я их превращу? И таких двести и ещё больше. Мы что — «Пресс-фото»?..

— Ну, члены, трепещите! Вас превратят!

— А ты чего слёзы капаешь?

— Оригинал размалёван, файлы перепутаны... А это куда?..

— Не реви! Москва слезам не верит.

— А мы ей тоже не верим.

— Почему?

— Потому, что у них счастье в одном отдельно взятом городе.

Разбавить кипяток в стаканчике:

— Кончайте митинг! Слушайте меня, всем читаю словесный yзopчик: «Ночь обсырила окна густой потелостью...»

— Ночь что сделала?

— Э-э... обсырила.

— Кого?

— Меня. Голова так болит!



— А у меня рука. И с глазами покончено.

— Но вы же ими не ходите! Вот я, ой, хромыляю. А ведь растирала жэж!

Хм... инвалидки труда разрядились. Не слушать. Вернуться. Текст. Правка. А здесь — в авторском исполнении, это красиво. Так... A где шея? Сзади её хондроз душит. Повернусь — голова отпадёт. Терпение и труд меня перетёрли. Труд до самой смерти, чтобы осиливать обманитизации и прочие отхватизации с вечным животным страхом выкидыша на улицу... Ого, как сказанулось! Я мыслю...

— Все здравствуйте. А что у вас тут за шумок-бунтик на корабле был? Некогда было сразу зайти к вам. — Это главная и примиряющая.

— Да вот посмотрите, сколько у меня туманных фото...

Ага... «синий тума-а-ан похож на обман»... Так, туману мне не надо, а то что-нибудь пропущу. У меня автор и плач над вымершими деревеньками-брошенками современной России. Бабушки-старушки, дедушки-могикане и мужи-чок-водочник отброшены в тёмный беспросвет нищеты прошлого. Всё — будто камнем на душу.

У другого автора герои другие — те, что не вершат добрых дел с чистой совестью, а живут по меню пресыщенности и заелись. Перспектива — катастрофа в небе. И вроде тот камень с души.

Но ведь это страна обречённых...

Да! Ещё ж у нас тусуются и тасуются умники-«заступники», которые избранники. Но про тех уже
есть — «от проблем мы ушли, как зайцы, петляя».

Упомянутые все высоко сидять да у глянец банков Западу глядять — обособились. Сытненько, покойненько, мерседесенько, даже в кризисах. Опять «страна контрастов», снова «кто виноват» и «что делать». Мой дед с бабушкой, мать с отцом, брат-офицер в Афгане и Чернобыле, сын в вечной Чечне — все «на дыбе жизни для мучений»... Не получается радищевской «республики свободных тружеников». Тупик. И кто ж тупой?.. А ведь по восточной крылатке, чтоб богатым был народ, должен мудрым быть султан, — просто и очевидно. Снова русский бунт, но со смыслом — за достоинство, хотя бы, профессионалов... Э, куда хватила... не найду той точки опоры, чтоб повернуть к выходу. Исправить и наладить всё-таки... Знаю, разрубленный гордиев узел слов материализуется. «Гocпoдь всемогущий, Ты пять дней творил и лишь на шестой, после животных, рыб и птиц, сотворил человека. Устал, видимо, поэтому и ошибся. А мой грех уныния и разочарования прости великодушно...»

Интересно, разочарование — это когда только раз разочароваться? Да, видимо, одного мало.

Один раз надо отдохнуть. Обед. Кто куда и оттуда. Включили чайник и приёмник. Говорят, ушлые ребята увели машину с сорока мэлэнэ.

— Повезло! Наших или зелёных? Сделайте громче!

— Какая разница?! Тут усреднённых по окладу бы дождаться.

— Слушайте, а почему они усредняют? Ведь не Советский Союз, когда все — сто-сто двадцать рублей.

— А так хитрее.

— Тише! Снова считалки, сколько сожжено европейских машин и побито витрин магазинов да банков.

— Чушь! Заставить их встречать каждый Новый год и месяц с повышения всего и вся, оплачивая брежневки нашими пенсиями-зарплатами и без ихних пособий...

— У нас выгоняют без пособий вообще.

— А! Чем хуже — тем...

—... лучше давайте о весёлом.

— Нате, — радуюсь я. — На днях по радио рассказали, как группа немецких пожиловатых пенсионеров покорила в своё удовольствие знаете что? Bepшину Килиманджаро.

— Красиво жить немцам не запретишь.

— Ладно, кончайте сплетни точить. Цурюк работать, быстро-шнэль!

— А я вычитала, что если куриный супчик с птиче-свинским гриппом сдобрить петрушкой, а потом листьями мяты и базилика, то будет очень вкусно.

Горькие шутки — спасение, что ли, утопающих...

В рабочей суете вторая половина дня проходит быстро. Каждый занят своим, а вместе — книга. Только вот нужны ли теперь книги и те, кто их профессионально готовит и делает?.. Вопрос.

Вопросов и неточностей накопилось. Побегать по справочникам. Дома не забыть про Килиманджаро. Всё, с вопросами управилась. Дальше сверка. В комнате тихая спешка и текстоделание, заканчивают какой-то цифровой бюджетный срочняк. И вдруг:

— Всем вопрос на засыпку: профицит и профанация — это однокоренные слова?


следующая страница >>



Старую догму не выучишь новым трюкам. Дороти Паркер
ещё >>