Вера Горчакова - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Балканы и роль Горчакова в формировании исторических традиций русской... 1 147.02kb.
Что такое вера и религия Вера 1 43.79kb.
Ключевые ценности Тин Челленджа 6 вера “Верить Богу о невозможном”... 1 23.5kb.
Яичных кур О. И. Горчакова 1 77.41kb.
Сообщение «Праздники и традиции татарского народа» 1 43.11kb.
1. Наука: разум или вера? 8 1528.32kb.
Вера полякова 1 27.78kb.
Литература Глава 1 наука: разум или вера? 3 414.06kb.
М. Горчакова 1 46.4kb.
Ермолаева вера михайловна 1 127.48kb.
D. Полигиния вера в единую божественную силу A. Монотеизм вера во... 1 439.48kb.
Полилов Алексей Николаевич 1 118.07kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Вера Горчакова - страница №1/1

Зубов Алексей Николаевич
ПЕРЕВОДНАЯ ПЬЕСА

(перевод с неба на землю)


Действующие лица
Леонид Иванович Громов

Вера Горчакова


Женя, дочь Леонида Ивановича

Вячеслав


Валентина Николаевна, дворничиха

Олег Николаевич Мещеряков

Звонарёв, участковый

Действие I

Акт I
Комната Леонида Ивановича. В ней мебельная стенка, стол, стулья, диван, зеркальное трюмо. Словом, обстановка обыкновенной двухкомнатной квартиры среднего достатка людей. Самое начало 80-х гг.
ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (разговаривает с кем-то, высунувшись наполовину из окна). Ты бы перестала метёлкой вертеть, Николаевна. Смотри, сколько пыли образовалось; солнца июльского не видно. Прямо как в битве под Полтавой.

ДВОРНИЧИХА. А ты в ней участие принимал, что ли? Откуда знаешь – пыль там или дым солнце застилало? С похмельного синдрому привиделось?

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Не выговаривай такие слова с утра, а то язык перекрутится с непривычки.

ДВОРНИЧИХА. Язык что; у тебя вон голова уже лет пятнадцать как закрутилась и раскрутиться не может. Эх, Леонид Иваныч, доведут тебя бабоньки да водочка, доведут… Начальником цеха ведь был, дочь какая умница, в институте учится… Тебя-то как жалеет!

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Жалеет, значит любит. Вот и ты меня пожалей, а то перемешала мне своей метлой печёнки-селезёнки и ещё на душу давишь!

ДВОРНИЧИХА. Не пойду, Иваныч; жильцы уже и так меня «адъютантом его превосходительства» обзывают. Что это, мол, ты ему и за вином бегаешь, и в квартире прибираешь. Ладно, мне уж за семьдесят перевалило, а то бы ещё чего наплели…

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Это верно, злые языки страшнее пистолета. Но, с другой стороны, порядочные люди плохого не подумают, а непорядочным надо же чем-нибудь своё гнилое болото заполнять. Вот пойди я сейчас в магазин – небритый, лицо мятое, круги под глазами… Так что не будем давать повод обывателю показать свои свинячьи клыки, дабы он не попрал нас, аки бисер.

ДВОРНИЧИХА. Злости в тебе много на людей, Иваныч, лучше внутрь себя злись. Ну, ладно… Что, как всегда – чекушку и три «Жигулёвского»?

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Погоди, соображу…Сегодня суббота, значит, Вероника придёт. Возьми пол-литра «Столичной», даме ликёру послаще – она «Бенедиктин» любит. Ну, и мне на сейчас яблочного по рубль семнадцать. А закусить Вероника с собой принесёт. Давай, Николаевна, шевели галошами, пока обыватели спят. Плохо, что метла у тебя без ступы, а то мигом бы слетала!
Дворничиха уходит.
ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (подходит к зеркальному трюмо). Мда, Леонид Иванович не посвежел ты за пять лет холостяцкой жизни… Чёрт, печень будто клещами из бока тянут… Признаться, перебрали вчера в «Рябинушке». Так ведь пятница, святое дело. А новенькая официантка интересная, глазками стреляет, надо будет поближе познакомиться. (Уходит в ванную, слышен шум воды. Поёт: «Даже в любви, в любви взаимной, муки одни».)
Звонит телефон.
ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (выходит из ванны, голый по пояс, одна щека намылена). Да, слушаю. А, мама, здравствуй, подожди минуту, мыло смою. (Кладёт трубку, снова уходит в ванную, возвращается с полотенцем на шее). Алло, алло! Трубку бросила… (набирает номер). Мам, ты чего? Да никого я не выпроваживал, брился, лицо в мыле. Да… да послушай ты, не перебивай... Опять спала плохо, что ли, настроение-то плохое? И мне хочешь испортить?! Оно у меня свежее, прямо как парное молоко, а ты его в простоквашу превращаешь. Что звонишь-то, просто так? Да не пил я вчера, дома был, программу «Время» смотрел... А в телефонной трубке перегаром пахнет? Шутница ты, мать! Чего тебе приснилось? Что я опять начальником цеха работаю? Никак ты меня в своих сновидениях повысить не можешь в должности, хотя бы до директора завода. А через годик-другой при хорошем сне и до начальника треста не далеко. Ну и пусть, что из князя в грязь... Может, у меня грязь лечебная…
В дверях появляется Николаевна с сумкой.
ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Ладно, мам, ко мне слесарь пришёл, кран ремонтировать. Да, и по выходным работает. Коммунист, должно быть… Давай, звони, не болей, ага, давай… (Кладёт трубку, идёт, пританцовывая, к дворничихе, берёт у неё сумку.) Эх, полным-полна коробушка! Подставляй-ка губки алые, Николаевна, ближе к молодцу садись.

ДВОРНИЧИХА. Ты не пой соловьём, Иваныч, деньги давай.

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. А, презренный металл… Сейчас. (Достаёт из брюк кошелёк.) Сколько с меня? Двенадцать рублей. Получи пятнадцать, сдачи не надо.

ДВОРНИЧИХА. Ты так в «Рябинушке» разговаривай с официантками. И денег мне лишних не нужно, лучше дочери отдай.

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Не сердись, привычка. (Отбивает сургуч с горлышка бутылки.) Ну-ка, что тут у нас в секретном пакете… С Богом! (Пьёт из бутылки.)

ДВОРНИЧИХА. Бога-то хоть не поминай! Пей свою сивуху да молчи.

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Ты сегодня не в «Комсомольском прожекторе» дежуришь? С самого утра перевоспитываешь.

ДВОРНИЧИХА. Какая из меня комсомолка, я и в пионерах-то не бывала. А глядеть на тебя – сердце кровью обливается.

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (смотрит на бутылку). Уфф… Половину потом допью. Так, Валентина Николаевна, сердце кровью у вас облилось, будет биться теперь веселее. Идите и приступайте к своим обязанностям. После приду, проверю.

ДВОРНИЧИХА. Ишь, заговорил, проверяльщик хренов! Себя проверяй почаще, не то захвораешь неприлично от подружек своих…

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (упирая кулаки в стол). Я что сказал, товарищ дворник, идите и работайте, нечего прохлаждаться.

ДВОРНИЧИХА. Ну, Иваныч, попроси меня ещё о чём-нибудь! (Уходит и так хлопает дверью, что с мебельной стенки падает хрустальная ваза).

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Вот же зараза старая! (Нагибается за вазой и громко вскрикивает.) Ой, будто нож в бок воткнули… Надо печень подлечить; схожу к заводскому врачу, может, путёвку выпишет в санаторий. Раньше дружили, на рыбалку вместе ездили. (Берёт недопитую бутылку и уходит на кухню.)
Явление II
В дверь негромко стучат. Через несколько секунд громче. Потом настойчиво кулаком. Наконец, от сильного толчка дверь открывается и входит женщина лет сорока. Очень красивая в молодости, но как-то рано увядшая. На ней яркий длинный сарафан с довольно смелым вырезом на груди, золотого цвета босоножки. Шею обнимают крупные красные бусы. В руке букет гвоздик.
ВЕРОНИКА. Лёнчик, ты где? И дверь открыта… (Заглядывает в смежную комнату. Подходит к столу.) Ну что ж, видно, что приготовился к небольшому бардельеро, как говорил Василий Макарович. О, ликер «Бенедиктин», мой любимый. И Лёнчик мой любимый, хоть и мужлан. (Подходит к мебельной стенке.) Где-то тут ваза стояла… Ой, чуть не наступила на неё, на полу почему-то валяется. (Поднимает вазу и идёт на кухню. Слышен её голос.) Ага, вот мой кавалер!. Спит мордой в стол! Уже освежился, чёрт такой… Ну, заяц, погоди! (Шумит набираемая в вазу вода, и через мгновенье хрипло вскрикивает Леонид Иванович. Из кухни в комнату влетает Вероника и кричит, смеясь.) А ты не спи, не спи, раз даму ждёшь на любовное свидание!
Следом вываливается Леонид Иванович с мокрой головой.
ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Верунька, напугала, чуть не захлебнулся!

ВЕРОНИКА. Веруньки у тебя в цехе арматуру вяжут. А я – Вероника Милосская, понял?

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Как Милосская? У тебя же фамилия Горчакова…

ВЕРОНИКА. Идиот! Милосская – мой псевдоним. Я им свои статьи в центральных газетах подписывала. И стихи в журналах.

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Помнишь, ты у меня интервью брала, когда в нашей районной газете журналистом работала? Я тогда мастером был, моя смена первое место в соц. соревновании заняла по городу…

ВЕРОНИКА. Нашёл, о чём вспомнить! Давай, накрывай на стол, я пойду свой фирменный греческий салат делать.

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Может, просто русский сделаешь, а то опять провозишься… В горле пересохло…

ВЕРОНИКА. Молчи, мужлан. Возьми в пакете продукты, разбери. (Включает магнитофон.) Откуда у тебя «Смоки» появились? Женька принесла?

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Да я не знаю, что за кассета. Дочь приходила, слушала. Мне такая музыка не нравится.

ВЕРОНИКА. Естественно. Тебя только хор им. Пятницкого устраивает.

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Почему? Пугачёва нравится, Антонов, Боярский, «Песняры».

ВЕРОНИКА. Ну, сейчас всех советских исполнителей переберёшь! А вот если бы ты хоть один Новый год встретил не под столом, а – за, то посмотрел «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады», дерево неотёсанное… И за что я только тебя люблю?

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (притворно обиженно). Любишь ли?

ВЕРОНИКА. Без любви я бы тебе не отдалась. Для меня прежде всего чувство, а не физиология. Давай вперёд, на мины – наливай по пятьдесят – и за работу.


Оба медленно, со вкусом, выпивают, и Вероника целует Леонида Ивановича в губы.
ВЕРОНИКА. Ах, каков коктейль – ликёр на водку! (Уходит на кухню, подпевая «Smoky».)

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Мужлан не мужлан, а уже полгода каждую субботу приходишь! (Воровато оглядывается и залпом выпивает две рюмки.) Ого, сколько силы в себе чувствую, хоть на небо залезай! (Резко поворачивается и идёт на кухню.)


Слышится возня, падает стул и вскоре Леонид Иванович выносит Веронику из кухни на руках. Она болтает ногами, страстно запрокидывает голову, бьет его по плечам и громко шепчет: «Ну, Лёнчик, ну не сейчас…» Поносив Веронику по комнате, Леонид Иванович усаживает её за стол и незаметно вытирает пот со лба.
ВЕРОНИКА. Да фиг с ним, с этим греческим салатом; давай так, по-студенчески, закусывай, кто, чем может! Наливай!
Леонид Иванович разливает по рюмкам и тихонько гладит правый бок.
ВЕРОНИКА. Что-то ты, кавалер, весь взопрел, а до дела настоящего ещё не дошёл.

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Жарко сегодня, парит, должно быть, к грозе.

ВЕРОНИКА. Ну-ну… Весь год я буду поминать и вспоминать Даля, он умер в марте этого недоброго 1981 года. Какие потери, Лёнчик, с ума сойти… В прошлом году – Высоцкий, теперь – Даль…

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Точно. Мы за Высоцкого месяц всей бригадой пили, меня чуть не уволили за прогулы, да видно, постеснялись. Я ж когда-то этим цехом руководил… Слушай, а Даль-то ведь давно умер...

ВЕРОНИКА. Почему давно? Что ты несёшь?

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Ну, он же словарь составил, русского языка, и умер.

ВЕРОНИКА. Тебя чему в институте учили? Даль – это артист Олег Иванович. А тот, который словарь, как ты выражаешься, составил – Владимир Иванович; ровесник Пушкина. Они, кстати, оба Даля дальние родственники. Как поэтично – дальние – Даль! Так и просится в стихи! (Лихо опрокидывает рюмку и закуривает. Сделав несколько затяжек, протягивает сигарету Леониду Ивановичу.) Ты знаешь, что выкуренная на двоих сигарета сближает?

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Так куда уж ближе-то, мы и так с тобой уже...

ВЕРОНИКА. Нда, Лёнчик, туговат ты на тонкие душевные материи… (Показывает на гвоздики в вазе.) Представляешь, иду к тебе, а меня догоняет молодой человек, лет двадцати и говорит: «Позвольте подарить вам эти скромные цветы. Конечно, вы достойны шикарного букета роз, но я ограничен в средствах». Я даже разрешила ему себя поцеловать.

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (что-то пережёвывая). А в позапрошлую субботу ты ему только руку разрешила поцеловать…

ВЕРОНИКА (заметно хмелея). Кому?

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Да ты тогда тоже пришла с цветами и про молодого человека рассказывала, и как он тебе руку поцеловал.

ВЕРОНИКА (с трудом сосредотачиваясь). Ну вот, видишь, мужлан, какой настойчивый юноша. У него, наверное, тоже чувство!

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Да, юноша… У меня сыну сейчас двадцать лет было бы.

ВЕРОНИКА. Почему «было бы»? Он что, умер?

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Да, вместе с матерью, при родах, женой моей первой. Меня когда в армию не взяли из-за язвы желудка, я на завод пошёл, потом на рабфак поступил, а потом в институт. В институте мы с Ларисой и познакомились; на втором курсе поженились. Свадьбу сыграли, как положено, а через девять месяцев – такая беда вот! Что-то там при родах случилось. Мне врач объяснял, какая-то экспансия…

ВЕРОНИКА. Эклампсия, это давление большое, очень опасное… (Роется в своей сумочке.) Бывает, Лёнчик, бывает... Вот, дьявол, сигареты забыла купить…

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (внезапно свирепея). Что бывает?! Бывает, что жизнь проживут и ребёнка не вырастят, по больницам до рождения растаскают!

ВЕРОНИКА. По каким больницам?! Да я ни одного аборта за всю жизнь не сделала, умная женщина до этого никогда не доведёт! Ах ты, мерзавец, ещё своим поганым языком такие вещи обо мне говоришь!

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (медленно встаёт из-за стола и, покачиваясь, идёт на Веронику). Этт-то у кого поганый язык, у меня?! (Вероника в ужасе машет на него руками). Ты на меня не замахивайся, а то руки пообламываю. Будешь ходить, как твоя однофамилица – Венера Милосская. (Вырывает у Вероники сумку и с силой швыряет на пол. Вероника тихо визжит.)


Явление III


Открывается дверь и входит молодой человек лет двадцати в белых брюках и рубашке с чемоданчиком в руке.
ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (оставляет Веронику и направляется к нему). Кто такой? Почему без стука? А ну, пошёл отсюда! (Пытается с размаху толкнуть парня в грудь, но тот спокойно и быстро уклоняется. Леонид Иванович по инерции проваливается вперед и падает на диван.)

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Во-первых, извините, что вошёл без разрешения, но я минут пять стучал и всё безрезультатно. Во-вторых, дверь сама открылась, видимо, замок сломан. В третьих, я ваш дальний родственник, Вячеслав Дубов.


Леонид Иванович пытается встать с дивана и снова падает навзничь. Вячеслав с силой поднимает его и усаживает, прислонив к спинке дивана.
ВЯЧЕСЛАВ. Я же вам звонил по междугородке три дня назад; просил разрешения пожить у вас с недели две, пока буду поступать в пединститут. Конечно, не бесплатно, и со своим питанием. И вы, Леонид Иванович, кажется, согласились. Правда, связь была не очень хорошая, может, я и ошибся.
Леонид Иванович что-то трудно говорит с закрытым ртом и не открывая глаз.
ВЯЧЕСЛАВ. Не понял вас, Леонид Иванович.

ВЕРОНИКА. Это он мычит от волнения, от осознания, так сказать, просветления. Знаете такую песню у Высоцкого (поёт с силой) «Считай, по-нашему мы выпили не много, не вру, ей Богу, скажи, Серёга! И если бы водку гнать не из опилок, то чтобы нам было с пяти бутылок!»

ВЯЧЕСЛАВ (приглядываясь к Веронике). Нет, я у Высоцкого другие песни знаю (читает) «Я поля влюблённым постелю, пусть поют они во сне и наяву».

ВЕРОНИКА. Ах, мне тоже стелили и поля, и атласные покрывала... Кстати, меня зовут Вероника Милосская, журналист.


Леонид Иванович возится на диване и громко бормочет.
ВЕРОНИКА. Давайте выпьем за наше случайное знакомство. И не смейте отказывать даме. Знаете, как говорят французы: «что хочет женщина, того хочет Бог!»

ВЯЧЕСЛАВ. Я думаю, Бог хотел в вас совсем другого.

ВЕРОНИКА. О, умоляю! Если вы сейчас начнёте практиковать на мне педагогику для среднего и старшего возраста, я плесну вам ликёром в лицо! Ненавижу слюнявых ханжей, говорящих о высокой морали и заглядывающих в низкие вырезы декольте!

ВЯЧЕСЛАВ. Вы, наверное, много читали французских романов и Вальтера Скотта, Вероника. Нет, я смотрел не на ваше декольте. Просто мне показалось, что у вас висит на шее серебряный крестик.

ВЕРОНИКА (инстинктивно хватаясь за шею рукой). А… откуда вы… (В упор смотрит на Вячеслава широко открытыми глазами.) Действительно, у меня был старый серебряный крестик. Когда бабушка умирала, она с себя сняла и отдала мне... Через неделю я уехала на юг и где-то там потеряла… (тихо) Иногда он почему-то снится мне, этот крестик, то блестящий, красивый, на серебряной цепочке, а то потемневший от старости, на шёлковом шнурке, каким и был на самом деле.

ВЯЧЕСЛАВ. Это, наверное, когда бабушка о вас беспокоится там, на небе, тогда и крестик снится.

ВЕРОНИКА. Вы что, в Бога верите, будущий воспитатель советской молодёжи? Как бы ваши ученики не настучали кое-куда на молодого педагога.

ВЯЧЕСЛАВ. Стучат-то прежде всего взрослые, а дети подражают. Мне кажется, мы хотели выпить с вами; а потом вы свои стихи почитаете, хорошо? Вы же пишите стихи, Вероника?

ВЕРОНИКА. Писала, давно ещё… Раньше хотела напечатать, нигде не брали, тема не актуальная, говорят... Я вот сижу в своей библиотеке заводского дома культуры, и иногда такая тоска найдёт! Сложила бы себе склеп из книг и заживо похоронила себя в нём.

ВЯЧЕСЛВ. А какие книги вы бы взяли для склепа? Сочинения Маркса и Энгельса?

ВЕРОНИКА. Всех настоящих поэтов. В этой жизни только они и есть настоящие. Да ещё ликёр вот... И Лёнчик, хоть и мужлан…

ВЯЧЕСЛАВ. Зачем же вы не по-настоящему живёте, предаёте себя?

ВЕРОНИКА. Кого предаю?! Себя?! Да это меня предали, все мои чувства, мысли, слова мои светлые, самые душевные! Я лучше в этой занюханной заводской библиотеке буду сидеть, чем… (Нервно ищет окурок в пепельнице, закуривает, жадно вдыхает дым.) Это всё внешность моя, чёрт бы её взял!
Вячеслав делает рукой предупреждающее движение.
ВЕРОНИКА. Что ты меня предупреждаешь?! Да, взял бы её чёрт, эту красоту, зато душа бы осталась не загажена… Налей ликёру! (Быстро выпивает.)

ВЯЧЕСЛАВ. Душу, Вероника, нельзя загадить; к ней, как к бриллианту, ничто не пристанет: ни мысли грязные, ни дела позорные. Она потому и болит, что…

ВЕРОНИКА (опять захмелев). Слушай, тебе лучше в семинарию поступать, а не в педагогический; читал бы проповеди… А я вот своё почитаю:
На моём обеденном столе

Три чашечки

В них сахар, соль и перец,

Я, как напёрсточник,

Кручу их очень ловко,

Сама себе призывно говорю:


«А ну, красотка, подходи поближе,

Коль угадаешь, под какой из них

Находится мой милый и любимый

Он будет твой отныне навсегда!»


Меняются местами чашки быстро

Но не находится под ними

Мой любимый

И только соль напоминает море

Где мы с тобою встретились однажды

А сахар сладок, словно наши ночи

Но почему-то горек их осадок

И сладости не чувствует язык.


А перец пряный, как моя любовь,

И жгучий, как прощальные слова,

Что ты сказал мне перед расставанием
Но каждый день кручу я

Эти чашки

Сама себе призывно повторяя:

«Ищи, красотка, и не падай духом,

Пускай исчезнут сахар, соль и перец,

Останутся три чашки – их наполнят

И вера, и надежда, и любовь.!

ВЯЧЕСЛАВ. «И вера, и надежда, и любовь…» Скажите, Вероника, а какое из этих трёх слов вам наиболее близко к сердцу?

ВЕРОНИКА. Любовь, конечно! А тебе, семинарист, естественно, вера ближе к душе? Слушай, я ничего не понимаю. Я перед тобой, как девчонка робею, только вида не показываю. От тебя словно чистота идёт, как от моей бабушки. И спокойно с тобой, и неуютно в тоже время… Не поймёшь ничего…(смотрит на бутылку)… И ликёра нет больше…

ВЯЧЕСЛАВ. Да вам, наверное, достаточно сегодня…


ВЕРОНИКА. Что мне достаточно, я сама знаю! Вот что, молодой человек, проводи-ка меня домой, а по пути в магазин зайдём...

ВЯЧЕСЛАВ. Я, собственно, не против…только…

ВЕРОНИКА. Да не волнуйся, ты мне как мужчина неинтересен! С такими как ты любовью заниматься, что дистиллированную воду пить – ни вкуса, ни запаха!

ВЯЧЕСЛАВ. Ах, Вероника, Вероника! Да разве ж любовью занимаются?! Занимаются спортом или вязанием…

ВЕРОНИКА. Пошли-пошли, проповедник, о любви я сама тебе лекцию прочитаю!
Уходят.
Действие II

Явление I


В комнату медленно входит дворничиха. Смотрит по сторонам, качает головой. Подходит к спящему на диване Леониду Ивановичу, долго смотрит на него; приносит подушку из спальни, подкладывает ему под голову.
ДВОРНИЧИХА. Времени ещё и двух нет, а он уже пьяный в стельку. Выходной день, люди кто в лес собираются, кто по парку погулять, кто ещё что… Погода-то какая, просто чудо. (Выглядывает в окно.) Правда, дождь будет, скорее всего… (Подходит к столу.) Погибает мужик, честное слово! А я его начальником цеха помню. Строгий был, но справедливый, и, главное, порядочный. Всегда за работяг стоял, всегда из-за них с дирекцией завода ругался. Я тогда уборщицей производственных помещений работала – всё на моих глазах было. Умный был мужик; квартиру эту вот от завода получил…

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (возится на диване и хрипло кричит). Верунька, дай попить!


Дворничиха идёт на кухню и возвращается со стаканом воды и букетом гвоздик.

ДВОРНИЧИХА. На, пей, горе луковое…

Леонид Иванович шумно, с бульканьем пьёт, и опять валится на диван.


ДВОРНИЧИХА. Даже и не понял, кто перед ним стоит! (Бережно перебирает гвоздики.) Цветы-то уж подвяли без воды, забыли про них, видимо…(Уходит опять на кухню, приносит вазу с водой, ставит в неё гвоздики.)

ДВОРНИЧИХА. Вероника, конечно, принесла… Вон и сигареты её лежат... Иванович всё больше «Приму» курит… (Берёт пустую пачку из-под сигарет, разглядывает.) Не наши какие-то, пачка жёлтая… И верблюд нарисован… Поди-ка, дорогущие… Много ли она в своей библиотеке получает; наверное, дома-то на хлебе и на макаронах сидит, а перед Леонидом шикует! Цветы вон, колбаса дорогая, закуски всякие… Попробовать, что ли… (Осторожно берёт кружок колбасы и тихонько жуёт.) М-м-м, вкуснотища! Съем ещё один, так и быть… (Тянет руку к колбасе и громко вскрикивает.) Ой, батюшки, кто это?!


Сзади стоит Леонид Иванович и громко смеётся.
ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Что, Николаевич, испугалась? Смотри, не подавись! А Вероника где?

ДВОРНИЧИХА. Так она с каким-то парнем через двор прошла.

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. С кем? С парнем? Мы же вроде с ней вдвоём были… (Садится за стол и с грохотом опрокидывает ногой чемодан Вячеслава.) А это что ещё за багаж?! Постой-постой…мне это приснилось или на самом деле? Слушай, Николаевна, а парень-то, что с Веркой шёл, он в белых брюках был?

ДВОРНИЧИХА. И в брюках белых, и в рубашке белой, и сам весь светленький; я ещё подумала – прямо как облачко плывёт… Кажется, если бы Вероника за руку его не держала, то так в небо и взлетел бы!

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Они ещё и под ручку шли?! Ну, Верка, журналистка чёртова, приди только в следующую субботу, я тебе такое интервью дам – ни одна газета не примет!

ДВОРНИЧИХА. Дурак ты, вот что я тебе скажу! Да этот парень не такой, как все вы, кобели, сразу видно. Вежливый, когда мимо меня проходили, со мной поздоровался. А Вероника твоя и глазом не повела, прошла как возле пустого места!

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Это у неё есть… Строит из себя не понятно что. Три года в Москве прожила и обратно прискакала… Так-то она женщина неплохая, лупить только её надо почаще, чтобы дурь вся московская осыпалась, и хорошо будет!

ДВОРНИЧИХА. Тебе бы всё лупить… Давно ли в милиции был за драку в «Рябинушке»? Ладно, директор тебя знает, не стал дело заводить…

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Ещё бы; я сколько раз ему рабочих присылал, когда он своё кафе ремонтировал да перестраивал! И вообще, попили мы с ним да погуляли в своё время прилично…

ДВОРНИЧИХА. Вот ты и догулялся! Гляди, Иваныч, когда-нибудь кончится у него терпение, сдаст тебя в милицию и загремишь за хулиганство! На полную катушку.

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Типун тебе на язык, не каркай…
Явление II
В дверь стучат. Леонид Иванович и дворничиха выжидательно смотрят на дверь. Её кто-то начинает осторожно трясти.
ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Открыто, чего под дверями шоркаетесь?

ДВОРНИЧИХА. Я заходила свободно, видно, замок заклинило… Пойду открою. (Распахивает дверь. На пороге стоит мужчина лет 30, в костюме и галстуке, с пакетом в руке.)

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. О, вот это гость! Таких гостей за одно место да в музей! Ты чего пришёл, неуважаемый Олег Николаевич? Я же тебя предупреждал: ещё раз увижу – башку сверну!

ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Мне тоже вас видеть, Леонид Иванович, большого желания нет, но Лена просила поговорить с вами.

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Ах, Лена…Что же она сама не пришла? Вроде я ей не чужой, всё-таки муж, хоть и бывший…

ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Вот именно, бывший, а ведёте себя так, как будто она и сейчас вашей женой является. Где это видано, Леонид Иванович… Лена всё-таки начальник ОТК цеха, а вы её ругаете при всех, угрожаете… Недавно в столовой до слёз довели…В чём Лена перед вами виновата?!

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. В чём? А в том, что с тобой, сопляком, связалась! Она же тебя на десять лет старше! С чего это её на молодых-то потянуло?! Хоть бы дочери постеснялась!

ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Лене, да и мне, стесняться нечего; мы любим друг друга. А любовь – дело не стыдное, и возраст мой тут не причём!

Дворничиха – Это верно, Иваныч. Елена Игоревна ведь после развода с тобой пять лет как монашка жила. С завода да домой, всё с дочерью вдвоём. Ты-то вон в квартире остался, а она в общежитии в комнате обреталась! Грех, кончено, говорить, но ладно, что её мать Бог прибрал, так сейчас в материнской квартире живут...

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Ты, сплетница старая, молчи. Тут разговор мужской, не лезь! (Дрожащими руками хватает бутылку.) Чёрт, кончилось! А ты, герой-любовник, почему с пустыми руками в гости ходишь?! Серьёзные разговоры так не ведутся…

ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Вообще-то я прихватил с собой, хотя Лена была против…

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Плевал я на Лену, давай, что там у тебя? Ого, коньячок, да ещё и армянский! (Быстро, умело разливает по рюмкам.) Ну, давай, Николаич, намахнём по одной, дело-то, глядишь, веселее пойдёт!

ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Я, видите ли, Леонид Иванович, не употребляю…совсем…

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Что же я, как алкаш, один буду пить?! Давай-давай, от рюмки не умрёшь!

ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Ну, если вы так настаиваете…(Пригубляет коньяк; Леонид Иванович опрокидывает рюмку в рот и тут же наливает вторую.)

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. А с тобой выгодно пить; ты полрюмки, я – две.

ДВОРНИЧИХА. Ты бы не гнал лошадей, Иваныч, к тебе человек с серьёзным разговором пришёл, а ты сейчас нарежешься!

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Ещё слово, Валентина Николаевна, и вы будете уволены за…за…за пререкания с начальством.

ДВОРНИЧИХА. Нет такой статьи, товарищ бывший начальник цеха, не уволишь!

ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Леонид Иванович, мне бы хотелось…

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Да знаю я, чего тебе хотелось! Что хотелось, того ты уже добился; больше года за Еленой ухлёстывал, весь завод смеялся!

ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ (напряженным голосом). И над чем же смеялся завод, по-вашему?

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Над тобой, Ромео без Джульетты!... Я вот никак в толк не возьму – сколько вокруг незамужних женщин ходит; даже у тебя помощница, Валентина, одинокая, молодая, красивая... Говорят, по тебе сохнет…(Выпивает ещё рюмку, звучно жуёт помидор.) Ну, да ты ведь инженер по технике безопасности, а безопасность – она прежде всего! Валентина вдруг от тебя родит и подсядешь на алименты, а Ленка рожать не станет, годы не те, да и дочери постесняется… Так что можно любовью заниматься в расслабленном виде, не напрягаясь…

ДВОРНИЧИХА. Сволочь ты, Иваныч, баба, а не мужик! Треплешь своим поганым языком что ни попадя…

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Опять поганый язык… Где-то я уже это сегодня слышал…Ну, старая, молись Богу, сейчас я тебе харакири буду делать! (Берёт нож со стола и с пьяной быстротой идёт к дворничихе. На его пути встает Олег Николаевич.)

ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Я тебя предупреждаю, Леонид Иванович; у меня первый разряд по боксу, могу серьёзно покалечить. Брось нож и сядь на диван!

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (тоненьким голоском). Ой, мамочка, боюсь-боюсь, дядя такой страшный, да ещё и боксёр…ой, боюсь…(Резко приседает выбрасывает ногу вперёд и попадает Олегу Николаевичу в колено.) Опля, спляшем гопачок! Что это с вами, товарищ боксёр? (Олег Николаевич морщится от сильнейшей боли и приседает на корточки, держась за колено.) Да вы, никак, в нокауте? У тебя первый разряд, а у меня тяжёлое дворовое детство… А ну-ка, ещё вот так вот! (Пытается ударить ногой Олега Николаевича в Глову, но тот быстро встаёт и бьёт его в живот. Леонид Иванович складывается пополам.)

ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Я это тебе за все Ленины слёзы! (Поддевает его снизу в подбородок сильным апперкотом. Леонид Иванович, как в ковбойских фильмах, опрокидывается спиной на стол и едет по нему, сметая всё на пол. Жуткий грохот от падающей посуды и бутылок.)

ДВОРНИЧИХА. Ой, да они же убьют друг друга! (Убегает.)

ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Ещё хочешь, гад ползучий?! (Леонид Иванович поднимается с пола, и резко бросается в ноги Олегу Николаевичу. Тот от неожиданности падает и разбивает головой зеркало в трюмо. Леонид Иванович, подскользнувшись, валится на него, и они начинают бороться на полу, роняя тулья. Наконец, Леонид Иванович хватает пустую бутылку и замахивается ею.)

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Получай, фашист, гранату!

Строгий голос от дверей: «Руки вверх!»

Явление III


Леонид Иванович застывает с поднятой в руке бутылкой как в детской игре «Замри!». К нему подходит лейтенант милиции и выворачивает из судорожно сжатых пальцев Леонида Ивановича бутылку. Держит её двумя указательными пальцами и смотрит на свет, как бы разглядывая на ней отпечатки пальцев.
УЧАСТКОВЫЙ. Так, можно сказать, орудие для возможного совершения убийства или тяжких телесных повреждений. Лет на пять потянет!

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (едва слышно). Ку…куда потянет?

УЧАСТКОВЫЙ. Куда? В места не столь отдалённые. Ну, всё, товарищ Громов, повеселились вы хорошо, пора и честь знать! Я совсем недавно на этот участок назначен, а уж про вас наслышен достаточно. Если прежний участковый вас покрывал, то я этого делать не намерен. Сейчас составим протокол – и в отделение.
К участковому подходит Олег Николаевич, держась рукой за голову.
ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Товарищ участковый, может, не стоит дело до суда доводить?

УЧАСТКОВЫЙ. А вы как здесь оказались, Олег Николаевич? И в таком виде… Почему у вас пиджак без правого рукава? А на голове что? Кровь? Разбита? Так-так… Хорош командир заводской добровольной народной дружины! Вам же сегодня вечером на дежурство заступать…Добровольная дружина придёт, а командира – нет!

ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Да всё нормально, товарищ участковый, просто я подскользнулся…

УЧАСТКОВЫЙ. И не мудрено в такой обстановке подскользнуться. Создаётся впечатление, что здесь, по крайней мере, человек пять отношения выясняли… Соседи сверху мне позвонили, а потом дворник прибежала, вся трясётся…

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Я…это…я не буду больше, товарищ лейтенант…не повторится…

ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Товарищ участковый, мы его вызовем на товарищеский суд и сами обсудим.

УЧАСТКОВЫЙ. Насколько мне известно, Громова уже два раза обсуждали на товарищеском суде. Хватит обсуждений, пора переходить к действиям. Тут нужен не товарищеский, а уголовный суд! Вам же, Олег Николаевич, я настоятельно советую идти сейчас же в больницу и засвидетельствовать телесные повреждения. Если не пойдёте, я вас сам отведу, официально.

ОЛЕГ НИКОЛАЕВИЧ. Хорошо-хорошо, я ухожу; только…всё-таки…в прошлом неплохой начальник цеха…оступился…бывает…

УЧАСТКОВЫЙ. Судя по всему, Громов не оступился, а уже по горло в болоте сидит! И что бы он окончательно не утонул, будем принимать меры!
Олег Николаевич уходит, навстречу ему в дверях встречается Вячеслав.
ВЯЧЕСЛАВ. Здравствуйте! А, вы уже уходите, тогда до свидания. (Осматривает комнату, видит участкового, составляющего протокол, уныло сидящего на стуле Леонида Иванович.) Здравствуйте, товарищ лейтенант. Здесь что-то случилось?

УЧАСТКОВЫЙ. Случилось. А вы кто?

ВЯЧЕСЛАВ. Я родственник Леонида Ивановича, Дубов Вячеслав. Приехал поступать в институт и остановился пожить у него.

УЧАСТКОВЫЙ. Придётся вам, товарищ родственник, пожить одному или с кем-то. Это уж как решит Громов.

ВЯЧЕСЛАВ. Видно, происшествие серьёзное, раз протокол составляете?

УЧАСТКОВЫЙ. Да уж серьёзней некуда… Вы бы не могли подняться к соседям и пригласить кого-нибудь сюда.

ВЯЧЕСЛАВ. Могу, конечно. Только прежде разрешите вас на пару слов, товарищ лейтенант.
Участковый поднимает от протокола голову и пристально смотрит на Вячеслава, Вячеслав – на него. Чувствуя, что под взглядом Вячеслава лейтенант как-то весь обмякает, строгие плечи опускаются. Он кладёт ручку на стол и откидывается на спинку стула.
УЧАСТКОВЫЙ. А в чём, собственно, дело, товарищ Дубов?

ВЯЧЕСЛАВ. Дело особенное, товарищ лейтенант, я вас очень прошу поговорить со мной.

УЧАСТКОВЫЙ. Ну что ж… Пройдёмте на кухню.
Уходят. В дверь заглядывает дворничиха.
ДВОРНИЧИХА. Допрыгался, Иваныч?! Ты что в комнате-то натворил, погром какой учинил?! Ведь посадят тебя, дурака!

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Ты зачем к участковому побежала? Кто тебя просил?

ДВОРНИЧИХА. Да я тебя же спасала! Ты же убил бы его, Мещерякова-то, ей Богу! Я как твои глаза увидела, сразу поняла, что ты уже ничего не понимаешь. Так-то тебе, может, условно дадут…а если бы убийство?!

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Ой, иди ты отсюда со своим убийством, без тебя тошно!


Звонит телефон. Леонид Иванович делает движение к нему, но передумывает и показывает на телефон дворничихе. Та осторожно берёт трубку.
ДВОРНИЧИХА. Алло, слушаю… Да, ещё здесь, на кухне с родственником разговаривает…Ага, сейчас позову! (Мелкими шажками подходит к кухонной двери.) Товарищ участковый, вас к телефону.

УЧАСТКОВЫЙ. Сейчас иду! А кто спрашивает?

ДВОРНИЧИХА. Да Олег Николаевич Мещеряков, из больницы, видимо, я не поняла…
Из кухни выходят участковый и Вячеслав. Участковый несколько изумлённо поглядывает на Вячеслава.
УЧАСТКОВЫЙ. Лейтенант Звонарёв слушает! Откуда? Из больницы? И что? Ничего страшного? Просто небольшой ушиб. Ну, а кровь почему была? Поцарапались нечаянно? Понятно… В общем, так, Олег Николаевич! Во-первых, тут открылись новые обстоятельства. Во-вторых, раз вы так упорно отрицаете вину Громова по поводу совершения в отношении вас хулиганских действий, то…воля ваша. Я не буду давать ход этому делу. Но учтите, если Громов ещё натворит что-нибудь подобное, то в этом будет и ваша вина, Олег Николаевич Мещеряков. Понятно Вам? На дежурство придёте сегодня? хорошо, тогда мы ещё с вами на инструктаже поговорим. До свидания. (Кладёт трубку, собирает со стола бумаги, уничтожающе смотрит на Леонида Ивановича.) Так, Громов – в последний раз, запомните мои слова. Благодарите своего…м-м-м…родственника. И подумайте о вашей дальнейшей жизни! (Поворачивается к Вячеславу.) Желаю удачно поступить в институт… Всего хорошего! (Чётко поворачивается кругом и уходит.)
Леонид Иванович почти падает со стула, на четвереньки подползает к дивану и плюхается на него.
ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (слабым голосом). Николаевна, ты где?

ДВОРНИЧИХА. Здесь я, здесь, Иваныч!

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Прибери всё, ради Бога, пока никто не видит, а то ещё и соседи заглянут…

ДВОРНИЧИХА. Сейчас, Иваныч, всё уберу, не переживай, сейчас мигом… Ох ты, горе моё… (Начинает прибираться в комнате. Вячеслав ей помогает.)


Действие III

Явление I


В комнату почти вбегает девушка, лет 20. это Женя, дочь Леонида Ивановича. Тоненькая, хрупкая; она чем-то неуловимо напоминает его в дни молодости, когда он был красив и доброжелателен ко всем. Женя бросается к задремавшему было отцу и тормошит его.
ЖЕНЯ. Папа, ну папа же, очнись!

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (открывая мутные глаза). Что, доченька, что случилось?

ЖЕНЯ. Как что?! Ты зачем избил Олега Николаевича?! Он пришёл домой весь изодранный, голова в крови… Я хотела его в больницу отвести, он не идёт. А участковому позвонил как будто из больницы. (Замечает дворничиху и Вячеслава.) Ой, здравствуйте, не заметила; извините, пожалуйста!

ДВОРНИЧИХА. Да ничего, Женечка, давай, помогай нам.

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. А это, Женя, твой родственника, Слава Дубов. Приехал поступать в педагогический, пока у меня поживёт.

ВЯЧЕСЛАВ. Теперь не знаю, поживу ли, Леонид Иванович, очень уж весело тут бывает временами…

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Не хочешь – не живи, кто держит!

ДВОРНИЧИХА. Опять ты, Иваныч, за своё принялся! Да если бы не Слава – сидел бы сейчас в КПЗ или ещё где…

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Кстати, Славка, как это тебе удалось Звонарёва уговорить меня не арестовывать?

ЖЕНЯ. Как арестовывать? В тюрьму, что ли?!

ДВОРНИЧИХА. Самую что ни на есть настоящую… Ходила бы ты, Женечка, к отцу с передачками!

ВЯЧЕЛАВ. Я вам это потом объясню, Леонид Иванович; наедине.


Леонид Иванович тупо смотрит в пол, потом медленно поднимает глаза к потолку.
ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Эх, тоска гложет, прямо как змея, сердце высасывает! И что за день паскудный сегодня! (Мнёт рукой горло.) Хоть давись сейчас же…ох, тяжело…не могу… (обхватывает голову руками и суётся в угол дивана. Женя с жалостью смотрит на него. Потом садится на краешек дивана и тихонько гладит отца по плечу.)

ЖЕНЯ. Ну папа, не переживай; всё ведь уже прошло…не надо…


ДВОНИЧИХА (поднимая бутылку с пола). Гляди-ка, целая, не разбилась, полная почти. Как же это коньяк-то из неё не вылился? А, она пробкой заткнута…

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (резко поднимает голову). Где коньяк?! Ну-ка, Женя, пусти! (Почти сталкивает дочь с дивана и подходит к дворничихе.) Давай сюда! (Зубами вытаскивает пробку из бутылки и пьёт крупными глотками.)

ВЯЧЕСЛАВ. Вам же плохо будет, Леонид Иванович, с коньяка. Он давление поднимает, а оно у вас и так высокое сейчас…

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (вытирая губы рукавом). Много ты понимаешь! (задумывается) И о давлении я где-то сегодня уже слышал… Нет, парень, мне сейчас не плохо, а хорошо станет! (Оглядывает комнату) Спасибо, Николаевна, прямо как ничего и не было, молодец! Запишу тебе в трудовую книжку благодарность и поощрю премией в конце квартала.

ДВОРНИЧИХА. Не надо мне твоих поощрений, Иваныч… Вот если бы ты с пьянкой завязал – была бы мне от тебя великая благодарность!

ЖЕНЯ. Валентина Николаевна, вы не обидитесь, если я вас спрошу?

ДВОРНИЧИХА. Да что ты, Женечка, когда я на тебя обижалась, душеньку светлую!

ЖЕНЯ. А почему вы к папе так хорошо относитесь? Ведь он вам и грубит, обижает часто, да и вообще по-хамски с вами себя ведёт?

ДВОРНИЧИХА. Муж у меня, Женечка, был, и так же спивался, вот как отец твой… я по молодости шумела на него, скандалила, из дому выгоняла, а он только мне и говорил: «Душа у меня, Валентина, ноет, и не знаю – отчего». А я: «Да какая у тебя душа-то, чего ей болеть! Тебе просто выпить хочется, вот ты и приплёл здесь душу, причину ищешь!»

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Вот-вот, все вы такие, жёны! По-вашему, у мужика есть руки, чтобы побольше зарабатывать; ноги – чтобы на работу быстрее бежал; ну и ещё кое-что у него есть, чтобы вы по ночам не скучали… А душа мужчине как бы и не полагается; душа – это скорее, женский орган, деликатный… Ну, а у русского мужика, когда его не понимают, одно средство – водочка! Уж она и поймёт, и пожалеет; а потом и от женщин отлучит. Всех и всё заменит! (силится держать прямо голову)

ВЯЧЕСЛАВ. Правильные слова говорите, Леонид Иванович, да делаете неправильно…

ЖЕНЯ. Видимо, у отца между словом и делом – пропасть, которую ему не перепрыгнуть.

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (опять засыпая). Хватит мне прыгать…отпрыгался... хватит уже...

ВЯЧЕСЛАВ. Знаете, Женя, один умный человек сказал: там, где не погибло слово, там и дело ещё не погибло!

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (бормоча во сне). Слово и дело государево…арестовать…

ДВОРНИЧИХА. Что это с ним; бредит, никак?

ВЯЧЕСЛАВ. Насколько я помню историю, по этому паролю «слово и дело» могли арестовать каждого, не взирая на чины; было введено при Петре I или при его отце, Алексее Михайловиче.

ДВОРНИЧИХА. Так это ему, наверное, участковый всё мерещится. Порядком струхнул Иваныч! Ну ладно, он теперь с коньяка да от переживаний спать до утра будет. Пойду я, до свидания всем. Вы бы уж, Вячеслав, не уходили от него, пожили. Может, при вас так пить не будет, постесняется… (Уходит)


Явление III
Женя и Вячеслав вдвоём в комнате. Из спальной иногда доносится всхрапывание Леонида Ивановича.
ЖЕНЯ. А вы сильный, Вячеслав! Отец такой тяжелый… А думала, нам его и вдвоём до кровати не дотащить…

ВЯЧЕСЛАВ. Ничего, всё в порядке. Не ждать же, когда он под стол свалиться.

ЖЕНЯ. Может, вам поесть приготовить, вы же с дороги. А тут, как я поняла, всем не до вас было…

ВЯЧЕСЛАВ. Да я, в общем-то, у Вероники Сергеевны чаю попил с бутербродами.

ЖЕНЯ. Как? Вы были у этой женщины? Зачем?

ВЯЧЕСЛАВ. Судя по вашему тону, женя, не очень-то вы жалуете Веронику Сергеевну.

ЖЕНЯ. Никакая она не Вероника, а Вера Сергеевна Горчакова. Её все у нас в городе знают как…как, ну, скажем, слишком экстравагантную женщину. И с довольно сомнительным прошлым.

ВЯЧЕСЛАВ. Что ж в прошлом-то сомневаться; оно прошло и не изменится. Вот о будущем – тут сомнения, конечно, поняты. У Вероники…у Веры Сергеевны, я уверен, всё ещё изменится, и к лучшему.

ЖЕНЯ. А вы думаете, они ей нужны, эти изменения? Живёт в своё удовольствие, ничем и не перед кем не обязана... Даже одевается как-то вызывающе…

ВЯЧЕСЛАВ. Так ведь и цветы вызывающе броские, и птицы, и рыбы…

ЖЕНЯ. Ну, это у них для продолжения рода, о чем Вера Сергеевна даже и не думает!

ВЯЧЕСЛАВ. Откуда нам знать, о чём она думает. Может, таким вот образом душу родственную ищет…

ЖЕНЯ. Вот и нашла – моего отца! Уж они-то с ним точно родственные души!

ВЯЧЕСЛАВ. Их общая беда сблизила, Женя, вот в чём дело.

ЖЕНЯ. Ещё бы, так сблизила, что дальше некуда… Мне её в пору мамой называть!

ВЯЧЕСЛАВ. Вы сейчас не своими словами говорите, а словами тех старушек, что целыми днями сидят у подъездов… Неужели ваша жалость к отцу – это внешнее, а внутри – злость и раздражение?

ЖЕНЯ (нервно и быстро). Скажите, Вячеслав, у вас есть отец?

ВЯЧЕСЛАВ. Есть… вернее, я его плохо помню. Он рано от нас ушёл.

ЖЕНЯ. Значит, вы не вправе меня осуждать! Когда добрый, заботливый отец на ваших глазах постепенно превращается в буйно – помешанного, от которого постоянно ждёшь диких выходок, то…

ВЯЧЕСЛАВ. Женя, разве я вас сужу! Просто мне кажется, что у вас сердце начинает ожесточаться.

ЖЕНЯ. Ох, Слава, Слава… Иногда отец мне звонит и просит придти, и я уже заранее знаю, что увижу здесь. Сколько раз мы с Валентиной Николаевной выгоняли его дружков! Так он ещё на нас бросается. (Женя не может сдержать слёз) Кричит, что друзья его уважают, а я не уважаю! А потом, с похмелья, весь трясётся, спать не может, в каждом углу ему кто-то мерещится… Я его, как ребёнка, прижму к себе и по голове глажу, он и заснёт…

ВЯЕСЛАВ. Бога ради, прости, Женя, за мои слова! Это я сказал не подумавши, сгоряча. Знаешь, всегда ведь легко советы давать со стороны… Прости, пожалуйста!

ЖЕНЯ. Да что ты, Слава, какие обиды… Такого отношения к отцу, как у тебя, я уже давно не видела. Только смеются все да сплетничают за спиной (плачет навзрыд). Почему люди такие злые, почему им доставляет радость горе других?!

ВЯЧЕСЛАВ (подходит к Жене, берёт её руку и подносит к своим губам). Хочешь, я тебе свои стихи почитаю?

ЖЕНЯ (всхлипывая). Да…почитай…конечно…
Вячеслав читает:

И крыльев чаек стремительный

Зигзаг,

И пены тихое меж камней



Лепетанье,

Всё вижу я и слышу…


А напряжение полуденных лучей

Снимает свежесть моря,

И запах йода тонкою иглою

Пронзает расстоянье между

Пальцев.
В солёных каплях неугомонный

Пляж


Журчит песчинками под длинным

Телом волн.


А ветер двигает кусты больших

Акаций

И скалы кренятся над плоскостью


Воды.
Цикада тикает нездешнею

Кукушкой


Ей не понять морозный вздох

Зимы,
Сугробов отблески в упорном свете

Фар

И ледяные тени спящих окон



В предутреннем затишьи

Января.
Женя слушает, беззвучно повторяя строчки за Вячеславом. Потом как-то совсем по- детски прерывисто вздыхает.


ЖЕНЯ. Слава, перепиши мне, пожалуйста, эти стихи. Их надо медленно прочесть, несколько раз. А, может, у тебя ещё есть?

ВЯЧЕСЛАВ. Да, есть. Приходи завтра, я перепишу и тебе отдам. (Смотрит на часы). Уже поздно, тебя проводить?

ЖЕНЯ. Нет- нет, добегу сама, здесь не далеко. Да и наши подъездные бабушки скажут: « Что это он! То с Вероникой, то с Женей сегодня гуляет…» Давай завтра встретимся, я тебе город покажу.

ВЯЧЕСЛАВ. Хорошо, идёт! (Выглядывает в окно.) Ого, тучи какие подступают! Беги скорей, а то промокнешь…

ЖЕНЯ. До завтра, Слава… Вдруг отец станет плохо себя вести – позвони мне или позови Валентину Николаевну.

ВЯЧЕСЛАВ. Ну, мы как-нибудь сами разберёмся… До свидания, Женя, я о тебе всегда буду помнить!

ЖЕНЯ. Ты словно навсегда прощаешься… Всё, я пошла!
Уходит.

Явление ΙΙΙ



В комнате темно. Вячеслав сидит за столом и, склонив голову на руку, о чём-то думает. За окном золотисто и бесшумно изредка вспыхивают молнии. Дверь из спальни с треском открывается и в комнату входит Леонид Иванович. Он с недоумением смотрит на спину Вячеслава.
ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Что за чёрт?! Кто здесь? Почему темно? (Видно, что он и хочет, и боится подойти к Вячеславу. Тот не реагирует на слова Леонида Ивановича, будто и не слышит.)

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (прерывающимся голосом). Ты кто? Зачем молчишь? А?! (срывается на крик) Убью, сволочь!!!

ВЯЧЕСЛАВ (спокойно и тихо). Не кричи, отец, а то соседи опять Звонарёва вызовут. А темно, потому что свет отключили. У тебя свечка есть?

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (крупно трясясь всем телом). Какой отец?! Какая свечка?! (почти визжит) Уйди!!!

ВЯЧЕСЛАВ (резко встаёт из-за стола, подходит к Леониду Ивановичу и с силой усаживает его на стул рядом с собой). Не перестанешь кричать – я тебе надаю пощёчин как женщине при истерике. Хочешь воды?
Леонид Иванович молча кивает. Вячеслав приносит из кухни графин с водой и стакан. Леонид Иванович судорожно пьёт прямо из графина. Слышно, как зубы стучат о стекло.
ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Это ты ведь, Славка? Чего сразу не сказал; меня чуть кондрашка не схватила!

ВЯЧЕСЛАВ. И схватит, отец, если жизнь свою не переменишь…

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ. Ты чего это меня отцом называешь? Сейчас так

модно шутить, что ли?

ВЯЧЕСЛАВ. Не до шуток, отец. Я твой сын Вячеслав, который умер вместе с матерью, твоей первой женой Ларисой.

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (тупо смотрит на Вячеслава, потом начинает хохотать, кашляя и хрипя). Ну, ты ходок, Славка! Решил на дармовщинку у меня пожить под тем предлогом, что ты мой сын! А алименты тебе за двадцать лет не выплатить единовременно? Хотя, какие алименты; ты же из мёртвых воскрес! Ой, не могу! Ну, уморил!.. (Совсем успокоившись, снова пьёт из графина.) Вот что, милый «сынок», до утра, так и быть, оставайся, а потом забирай манатки и вали отсюда! У меня если что и осталось хорошего в жизни, так это воспоминания о Ларисе, а ты в них своими лапами лезешь! Нахлестать бы тебе физиономию, да ладно, всё-таки родственник…


Вячеслав садится почти вплотную к Леониду Ивановичу и пристально смотрит ему в глаза.

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (опять чего-то пугаясь). Что уставился, как сыч?! Иди, спи до утра и уезжай, а не то…

ВЯЧЕСЛАВ (перебивая). А хочешь, я тебе кое-что расскажу?
Леонид Иванович ни слова не говорит и, как загипнотизированный, смотрит на Вячеслава.
ВЯЧЕСЛАВ. Помнишь, всю последнюю ночь перед похоронами Ларисы ты просидел у её гроба один?

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (едва слышно). Как не помнить? Я тогда всех из комнаты попросил уйти, что бы напоследок с ней вдвоём побыть…

ВЯЧЕСЛАВ. У вас была кошка, чёрная, пушистая. И вот эта кошка спряталась в гробе между венками. Когда она под утром стала вылезать из-под венков, они зашуршали…

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (почти кричит). Перестань, у меня сейчас сердце остановится! Тогда чуть не умер от страха, еле откачали, а ты опять! Мне показалось, что Лариса колени к груди подтягивает и сейчас встанет!

ВЯЧЕСЛАВ. Ты же про это никому не рассказывал… Говорил, что просто плохо стало.

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (лихорадочно бормочет). Не может быть… ерунда… наверное, я пьяный проговорился кому-нибудь из родни… вот ты и …

ВЯЧЕСЛАВ. Знаешь, мне всё равно, веришь ты или нет; что нужно тебе сказать, то и скажу. Меняй жизнь, отец, возвращайся к себе прежнему. ТАМ законы справедливые, добрые с добрыми, подлецы с подлецами.

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (хватаясь за голову). Сейчас с ума сойду! Погоди…а как же ты вырос…ты же и дня на земле не прожил…

ВЯЧЕСЛАВ. Что бы я тебе не сказал – ты или не поймёшь, или не поверишь. Придёт время – не дай Бог, что б скоро!– сам всё узнаешь. Помни одно: Лариса очень хочет быть с тобой. Не получилось здесь – может быть, ТАМ получится. Стань опять таким, каким она тебя оставила… Принеси свечу!
Леонид Иванович, как во сне, медленно идёт на кухню, возится там, что-то роняет. Наконец, приносит огарок свечи. Никак не может зажечь спичку.
ВЯЧЕСЛАВ. Скорее, отец, моё время заканчивается! (Берёт у Леонида Ивановича спички и зажигает свечку.) Я сейчас уйду. Завтра скажешь Жене, что мне срочно понадобилось уехать. Передай ей, пожалуйста, вот эти стихи, она просила.

ЛЕОНИД ИВАНОВИЧ (с тревогой и с какой-то жадностью всматривается в Вячеслава). А ведь взгляд-то точно Ларисин; она так же щурилась от света и правую бровь немного приподнимала… И волосы у тебя тоже светлые…(что-то ещё шепчет про себя).

ВЯЧЕСЛАВ. Помнишь, у Ларисы на запястье было родимое пятно, похожее на ромбик? Вы ещё с ней смеялись, что если этот ромбик разделить пополам, то получатся две буквы «Л» - Лариса и Леонид. (Протягивает руку) Вот, смотри… И прощай!
Леонид Иванович невидяще смотрит на запястье Вячеслава, потом громко вскрикивает и валится на диван. У него обморок. Особенно ярко вспыхивает молния и освещает комнату. В чёрном дверном проёме на миг появляется фигура Вячеслава и исчезает.
Эпилог.

Комната Леонида Ивановича. Поздний вечер. За столом сидит Женя и перебирает фотографии.
ЖЕНЯ. Вчера было сорок дней, как не стало папы. У него случился обширный инфаркт, и он умер, не приходя в сознание. Этот год был самый счастливый для меня. Отец совсем перестал пить; месяц назад его опять назначили начальником цеха. Казалось, всё будет хорошо…(берёт в руки фотографию) Вот, нашла (подходит к окну и рассматривает снимок) Да, это её, Ларису, я видела вчера на кладбище, в этом же белом платье… Они уходили от меня втроём: папа, Лариса и Слава. А я стояла у невысокого глиняного холмика, обложенного венками; с цветами в руках. Я ждала, что кто-нибудь из них обернётся… Хотела побежать за ними – ноги не двигались… Потом на них опустилась какая –то прозрачная дымка – и всё исчезло. Кстати, про Славу папа мне рассказал незадолго до своей смерти и передал вот эти стихи. (Достаёт из кармана листок бумаги. Звонит телефон. Женя берёт трубку.) Да, мама, сейчас приду. Нет, всё хорошо, не переживай… Пока! (Убирает фотографии со стола и уходит.)
Комната медленно темнеет, в ней слышится голос Леонида Ивановича, читающего стихи)
Всё может быть…

И, может быть, удача


Проводит пальцами по складкам


От невзгод
И вот дожди качаются

И плачут


А солнце катится подальше

От тревог


Вот стрелки цокают на круге

Из бумаги

Копытят цифры, и пространства,

И миры
И свет звезды тревожит чьё-то

Сердце

Хоть той звезды уж нет мильоны



Лет
( Голос постепенно затихает)
И вьюга плещется среди уснувших

Сосен


Весна по капле набирает

Цвет


Твердеют звёзды на июльском

Небе


И осень чистит полинявший

Мех…



Конец.









Самое главное в нашей жизни чаще всего происходит в наше отсутствие. Салман Рушди
ещё >>