Валентин Зверовщиков папка индиры - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Валентин зверовщиков 2 649.38kb.
Валентин зверовщиков витьки (Миниатюры) Посвящается двору моего детства 1 315.34kb.
Валентин зверовщиков зима в кюрасао 7 1399.15kb.
Валентин зверовщиков «какая-то у вас работа дурацкая!» 25 3947.94kb.
Валентин Зверовщиков «когда я была мужчиной или как тебе угодно,... 3 475.45kb.
«Здравствуй, папка!» 1 24.03kb.
Папка основных сведений об А. А. подготовленных Офисом по общему... 1 301.51kb.
Бондаренко Валентин Васильевич 1 34.51kb.
Братков валентин николаевич 1 16.55kb.
Валентин Булгаков в царстве свастики По тюрьмам и лагерям 6 1036.29kb.
Валентин Саввич Пикуль Герой своего времени Исторические миниатюры... 1 142.84kb.
Оформление: Книжная выстовка произведений К. Кулиева, иллюстрации... 1 96.38kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Валентин Зверовщиков папка индиры - страница №1/1

Валентин Зверовщиков
ПАПКА ИНДИРЫ
Жаркий как в бане июнь месяц 1972 года навалился на Москву вязкими тротуарами, люди в троллейбусе напоминали рыб в мутном аквариуме. Они жадно хватали ртом горячий воздух, и открытые окна троллейбуса не спасали.

Сашенька Пленкин, тщедушный, похожий на дистрофика студент Суриковки, будущий известный московский художник, опаздывал на экзамен по диалектическому материализму в институт, что в Товарищеском переулке недалеко от Таганки.

Кольцевой троллейбус, не входя в положение Саши, долго стоял на остановках, дыша открытыми дверями, устало задумывался на перекрестках, пропуская вперед наглые и проворные легковушки.

Немногочисленный люд в салоне находился в полудреме от зноя и духоты. Тяжелыми шинами троллейбус проваливался в вязкое полотно дороги и запах тающего на солнце асфальта проникал сквозь окна.

Поэтому когда на очередной остановке в салон вошла весьма взволнованная женщина, никто кроме сидящего у самого входа Пленкина, не обратил на неё внимания. Женщина одетая весьма просто, в ситцевое легкое платьице, обратила на себя внимание каким-то особо затравленным взглядом. В нервных руках она сжимала сумку, в которой обычно носят продукты, но она прижимала её к себе по-матерински, как дорогое дитя.

Женщина тоже внимательно взглянула на него и Сашу пронзила мысль, что он знает эту женщину. В её взгляде он также разглядел изумление, словно она не ожидала его здесь встретить. Но вспомнил он её не сразу.

Женщина подсела к нему и горячо зашептала, наклоняясь прямо к его уху:

– За мной следят. Возьмите у меня эту рукопись. Делайте с ней, что посчитаете нужным. Там правда о сумасшедших домах. У вас хорошие глаза и положительная вибрация. Я верю, вы сделаете все правильно. Может быть, не сейчас, но когда-нибудь потом.

Стоп!

Саша вдруг с ослепительной ясностью вспомнил прошлое лето, которое провел в Полтаве. Вот где он видел эту женщину!


В Полтаву он приехал к двоюродной сестре. Ходили в кино, гуляли по городу, купались в речке. В небольшом кабачке познакомились с врачом Володей. Между Владимиром и сестрой завязался жаркий роман. И как-то однажды в разговоре он ненароком обмолвился, что работает в психоневрологическом диспансере, иными словами в психбольнице.

Это до крайности заинтересовало московского гостя. Саша приставал к Володе с расспросами, мешая тем самым естественному развитию отношений с любимой кузиной. И вот однажды, чтобы отвязаться от назойливого родственника, под строжайшим секретом Владимир рассказал о быте психушки, о каких-то любопытных историях болезней, удивительных судьбах, а под конец признался, что в больнице держат политических, и даже одного высокопоставленного кремлевского деятеля, у которого был собственный коттедж на территории больничного комплекса.

Особенно поразил рассказ об армянском юноше без имени и фамилии, который непонятным образом оказался в сумасшедшем доме. И русским владел плохо, и на своем не разговаривал. Его подобрали бомжевавшего на вокзале.

Однажды в очередной праздник этот полунемой заторможенный мальчик увидел в красном уголке пианино, сел и заиграл так, что сбежались и пациенты, и вся ординатура. Сестры плакали навзрыд. А он играл и оторваться не мог. В конце концов, с ним случился сильнейший припадок, и ему пришлось вкатить штрафную дозу аминазина.

Эта история стала известна в городе, и за мальчиком вскоре приехали родственники из Еревана. Он оказался известным вундеркиндом, играл даже на приеме у английского герцога.

Все эти рассказы только раззадорили воображение будущего художника. Он объяснял, что ему, как художнику, не хватает ярких впечатлений, а может быть даже, и потрясений, что жизнь вокруг тосклива, неинтересна. Что Гоген поехал за впечатлениями на Гаити, а эта психушка тут, под боком, вот она, через забор!

– Это же такая удача! Шанс, можно сказать.

В конце концов, Володя сдался, но взял с будущего родственника клятву, что тот никогда никому не расскажет того, что видел. Иначе гарантирует ему большие неприятности. И пригласил на ночное дежурство, подальше от глаз начальства.

Для отвода глаз и конспирации Саша купил благоутробно бутылку коньяка, закуску, и в назначенное время на проходной его уже ждал Володя с белоснежным халатом в руках.

Внутри психушка ничем не отличалась от обычной больнички, только в дверях блестели линзы глазков и палаты на ночь запирали, как в тюрьме. Впрочем, из некоторых палат вообще не выпускали.

Когда прозвенел звонок на умывание перед отбоем, все больные в нижнем белье буквально ринулись вниз, в умывальную комнату. Крепкие ребята-санитары тычками и пинками подгоняли их, как какую-нибудь скотину. Кто-то из больных упал, на него наступили, за что впоследствии несчастный получил от санитаров дополнительную пайку зуботычин.

Бежали пациенты молча и сосредоточенно. Топот стоял такой, что казалось, это не больные люди, а стадо бизонов скачет по выжженной американской прерии. Оказаться на их пути было смерти подобно. Стекла в окнах мелко и противно звенели.

Процедура умывания, а нужно было вымыть только ноги, руки и лицо не в счет, была рассчитана таким образом, что всем пациентам отпускалось на всё про всё пара минут. За это время надо было сунуть ноги под холодную струю в умывальник на уровне живота, поочередно правую и левую, и бежать сломя голову в палату обратно, где санитары проверяли уровень влажности. Если недостаточен, больных отправляли обратно, а то и наказывали дополнительными нарядами на работу, как в армии.

– Но так же нельзя, наверное? Это же люди! – справедливо сказал будущий художник товарищу. В ответ доктор только пожал плечами.

– Никто не знает. Современная медицина в тупике. Мы не понимаем, природу шизофрении.

– Но как-то лечите?

– Делаем вид, да, а на деле… угнетаем психику, доводя всех до единого среднескотского состояния, потому что так проще, Сашок, и меньше проблем. Наливай…

Признание далось Володе с трудом, было видно, что разговор ему неприятен, что его самого мучит это положение. Или мучило когда-то.

Выпили из мензурок, закусили. Володя продолжил:

– А лечение… можно назвать некими экспериментами… Блужданием в темноте. В определенном смысле, мы вместе с ними блуждаем.

– И что?

– Ничего.

– Но это же ужас! – сказал Пленкин, раскачиваясь на стуле, как китайский божок.

– Да, – просто согласился доктор.

– А санитары? Почему они так жестоко обращаются с больными?

– Необходимость, Сашок, иначе они вообще на голову сядут. Жестокость – естественный инструмент устрашения, такой же, как аминазин или другой аналогичный препарат. Я никогда и никому под пыткой не расскажу, что здесь на самом деле иногда происходит…

– Что? – Сашенька похолодел.

– Догадайся, дружок-пирожок. Скажу одно – самое извращенное воображение и фантазия не помогут, потому что это уму непостижимо. Да, да, да, представь себе!.. И даже не ломай голову, не надо этого тебе. Давай еще по одной и пошли на обход.

Из палат, как в обычной больнице, доносились приглушенные стоны, необязательный разговор, кашель, кряхтение переворачивающихся на панцирной сетке тел.

Саша приник к глазку двери и удивился. Небольшой ночничок вверху освещал палату неровным синим светом. В палате с четырьмя койками находились восемь мужчин, причем один их них сидел на грядушке, как птица, держась за неё руками. Другой, свернувшись клубком, лежал под кроватью на коврике. Трое спали на одной кровати – двое спинами друг к другу, третий в ногах. Один лысый как колено старик, стоял на полупальцах, как балерина, и зачарованно смотрел в зарешеченное окно.

На вопросительный взгляд Пленкина, Володя охотно объяснил:

– Мы не можем объяснить, почему в клинике такой наплыв народа. Никогда такого не было. Она и не рассчитана на такое количество. В каждой палате восемь человек. Такие же проблемы с принятием пищи. Обед в три смены. Кошмар! Как ни странно, в соседних больницах та же картина.

– А политические? Они нормальные?

Володя cкривился, показывая, что вопрос ему неприятен, и ответил не сразу.

– В этом я, Сашок, иногда сомневаюсь… То есть, если человек вдруг начал сопротивляться системе, полез на стену и начал крушить её головой, он априори ненормальный, и всем, кроме него, это должно быть очевидно… Но даже если вдруг и предположить здесь здорового… Милости просим! Через месяц он станет таким же. Сумасшествие распространяется как вирус. И через полгода одного от другого не отличишь. Исключения бывают, но это нужно иметь какую-то невероятную волю! Я таких случаев не знаю… Но слышал вообще.

Дальше потрясенный Сашок смотреть отказался, вернулись в ординаторскую пить коньяк. И тут вошла эта женщина, тоже дежурный врач. Поговорили с Володей о каких-то назначениях, выкурили по сигарете, пить она не захотела и вскоре ушла в женское отделение. А запомнилась она какой-то особой нервностью, присущей, как потом объяснил Володя, некоторым здешним врачам.

– Мы все здесь потихонечку сходим с ума, поэтому и похожи. Я вот иной раз иду по мосту, вижу человека стоящего у перил, и думаю: «Подойти бы к нему, схватить за ноги и перебросить через перила в воду». И сам себе ужасаюсь. Тебе такие мысли в голову не приходят?

– Нет, – солгал Саша.

– А Люсе, вот этому самому врачу, которую ты только что видел, по весне мнится, что она дочь Индиры Ганди. Вот так, брат.

Саша заинтересовался:

– Как это проявляется?

– Однажды стоит у окна, смотрит на весеннюю капель и говорит: «Когда начинается сезон дождей, меня неудержимо тянет на Родину». Я спросил, где она родилась. Оказалось, в провинции Кашмир.

– Понятно.

– А мне нет. И никому здесь не понятно.

Саша заёрзал на диванчике. Разговор набрал какую-то негативную кривую. Вероятно, все же расспросы Володе не нравились. И, тем не менее, Саня решился на последний:

- А есть хоть у них родственники? У больных?

– Есть, конечно. Но не всякому родственнику приятно, что его брат ли, сват ли – параноик ли шизофреник. А к некоторым приходят, и часто. У нас для этого даже костюм есть – один на всех.

– Это как? – заинтересовался Сашок.

– Ну, надо же, чтобы все опрятно выглядели. А где мы для всех костюмов напасемся? У нас же не театральная костюмерная.

– Да, да, конечно, – согласился московский гость.


И вот эта-то Люся, дочь Индиры Ганди, и была эта женщина!

Но когда Пленкин об этом вспомнил, она уже выскочила из троллейбуса на следующей остановке, не попрощавшись, а на коленях его лежала ее клеенчатая сумка. Он осторожно заглянул внутрь.

– Так и есть!

Саша оглянулся назад, сзади никто не сидел, но впереди по проходу лицом к нему сидела противная старуха с бородавками на шее и сверлила его подозрительными глазками.

В надежде, что всё это какая-то нелепая ошибка, он осторожно вытащил пару первых попавшихся листков и пробежал глазами содержание. Да, конечно, Полтава, женское отделение психиатрической клиники. Написано от руки, почерк быстрый, торопливый, с наклоном влево.

Пот прошиб бедного студента. Одно дело вот так безответственно посетить с бутылкой коньяка ночную психушку, и другое - держать в руках самиздат, да еще какой! За который и по шапке можно схлопотать, и из института вылететь, если найдут, если сам проговорится, если кому-то покажет, а те… Ах ты, боже мой! Как же он влип! И что делать?

А если эту Индиру возьмут? Если её пасут работники КГБ, то уж верно не выпустят просто так, а, значит, возьмут и спросят:

– А куда вы сверточек-то дели, у вас в руках был?

И под пытками в подвалах Лубянки – дело-то государственной важности – и признается, мол, Саше Пленкину отдала. Конечно, она не помнит его имя, но вспомнит Полтаву, там возьмутся за Володю, тот за сестру, мышка за кошку, кошка за внучку и т.д. И сколько ниточке ни виться, а придут к нему домой и скажут родителям:

– Ваш сын, товарищи, предатель Родины.

А ему:

– Ты хотел стать советским художником? А не хочешь, падла, на заборе картинки малевать или в сортире?



Из Суриковки исключат. Посадят в тюрьму или в ту же психушку к Володе. Он скажет:

– Здравствуй, Сашок, я же тебе говорил, что мы свидимся?

Саша посмотрел на часы. До экзамена осталось пятьдесят четыре минуты. Надо на что-то решаться. Вот она, пресловутая проблема выбора. Налево пойти – коня потерять, направо – буйну голову сложить, прямо пойти тоже ничего хорошего. А от этого и вся жизнь зависит…

Действительно, вся жизнь может повернуться вспять… Тем более, непонятно – за что? Стоящее ли дело? Или бред сумасшедшей Индиры?

Если стоящее, можно, наверное, и пострадать. Сядешь, Сашок, в лагерь лет на десять, зубы выпадут, уголовники под нары засунут, издеваться станут, там мужеловство развито, обязательно тебя, как миленького, опустят, а в тайге мошкара! А зимой лютый холод…

Саша никогда не считал себя врагом Советской власти. Даже более того, был примерным пионером, потом комсомольцем, и со временем думал, как всякий советский художник, подать заявление в партию. Без особой веры, впрочем, без фанатизма и неистовства. В коммунизм не особо верилось никому, в том числе и родителям, но что власть вечна и незыблема, не сомневался никто. И значит, надо как-то с этой властью жить-поживать.

А если решиться сохранить рукопись, фиг с ним, то можно сейчас даже и не ходить в институт на экзамен. Всё равно загребут.

– Эхма, собирай дым в трубу, разлепляй пельмени!

С другой стороны, если рукопись стоящая, её можно спрятать на даче до лучших времен. Ведь опубликовали же Солженицина! Неделю назад Сашке дали на ночь роман «Как теленок с дубом бодался», парижское издание, и он дома с фонариком под одеялом читал, а уже утром за книгой пришел хозяин, и от сознания геройского этого поступка на душе сладкозвучно и благодушевно пел хор серебряных труб.

И вот пройдет какое-то время, и он опубликует рукопись и станет героем… Но возможная цена?!.

Что скажут родители? А девушка Лена? Как он ей объяснит, что из-за правды-матки он обдуманно выбрал лагерь, а не её?

Когда на остановке в первую дверь троллейбуса вошел милиционер, Сашенька бросился в заднюю и успел выпрыгнуть практически в последнюю секунду.

На Таганской площади возле станции метро скучал постовой и делал вид, что бдит за движением.

Пленкин подошел к нему чеканным шагом и представился.

– Чем могу? – спросил постовой.

– Товарищ милиционер, ко мне в троллейбусе подошла неизвестная гражданка и предложила рукопись антикоммунистического содержания, которую я не читал, о сумасшедших домах. Вот она, – и двинулся прочь.

– Стоять! – негромко приказал милиционер и включил рацию. Буквально через две минуты подъехал милицейский уазик, погрузил бедного Пленкина в свое чрево и увез в неизвестном направлении. Еще через несколько минут он уже сидел под жестким взглядом замначальника УВД майора Уколова В.К.

Прямо перед ним на столе лежала рукопись Индиры, в голове у майора шумело после вчерашнего дня рождения, читать не хотелось. Преодолев отвращение, он прбежал глазами наискось три страницы, поморщился и пододвинул Пленкину лист бумаги.

– Пиши.

Убористым почерком Саша написал все как есть. Майор читать не стал, а положил лист в стол и спросил:



– Правду написал?

Саша коротко кивнул.

Майор шлепнул ладонью по столешнице и закричал:

– Врешь! Врешь, гад! Не прячь зенки! Смотреть в лицо!

Потом перегнулся через стол и залепил нашему герою оплеуху. Саша чуть со стула не упал.

– Я не вру!

Он слышал, конечно, что на западе в полиции бьют людей. Но чтобы в Советской России били ни в чем не повинных (виновных, черт с ними, раз заслужили), но невинных людей? А он ведь невинен как агнец…

« Нет, я виновен, конечно, в том, что напросился тогда в эту проклятую психушку, что вот Солженицына читал неделю назад, а ведь это тоже преступление!» – пронеслось в голове Сашеньки.

В этом месте размышления его прервались от следующей оплеухи майора Уколова. Саша вскочил со стула и, отступив два шага, вжался в стену. Офицер милиции в два прыжка оказался рядом с ним и исподтишка дал юноше под дых.

– Признавайся, скотина, что это ты написал!

– Нет!

– Признавайся, я ведь все равно узнаю.



– Нет!

– Что ты вертишься, как гад в рукомойнике? У меня в глазу японский рентген, я под вами, писаками, на три метра под землей вижу!

И Саша заплакал. Не то, что ему было больно или его никогда не били. Не так уж и больно, можно и потерпеть, от мамы порой и сильнее доставалось. И во дворе от мальчишек, но когда он, как настоящий комсомолец, совершил акт величайшего мужества и, можно сказать, предотвратил антигосударственное и антипартийное деяние, тут-то по сусалам и получил!

От этого было нестерпимо обидно и больно. А этот фашист нагло ухмылялся в лицо, и Саша видел, что он его не уважает, смотрит брезгливо, как на мелочь, какого-нибудь клопа на простыне районной гостиницы.

– Как твоя фамилия, говоришь? – вдруг заинтересовался Уколов, всматриваясь в лицо подозреваемому.

– Пленкин.

– Планк ты или Плинт, – миролюбиво предложил майор на выбор.

Пленкин предпочел смолчать и только стоял у стены и вытирал кулаком слезы. Надо стоять на своем и ни в чем не признаваться, он не виноват, что Индира его выбрала.

Уколов пошарил в верхнем ящике стола, вытащил большой альбом с фотографиями и кивнул арестованному.

– Посмотри, нет у тебя здесь знакомых? Никого не знаешь?

Саша сел за стол и начал внимательно вглядываться в морды уголовников и матерых преступников. Нет, никого он тут не знал, к сожалению. А хорошо бы, наверное, узнать, что вот, мол, это сосед мой Степан Емельянович, с первого этажа, скрывающийся от правосудия. Глядишь, скидочка на суде зачтется!

Один из серийных убийц с нескрываемой злобной ухмылкой смотрел на него со страницы альбома, словно говорил, вот и ты, Сашок, скоро будешь тут вот рядышком, в этом альбомчике на странице «Политические преступники века».

– Нет, никого я тут не знаю, – решительно ответил он и отодвинул от себя недосмотренный до конца альбом.

До начала экзамена оставалось двадцать минут.

– У меня сегодня в институте экзамен по диалектическому материализму. Можно, я пойду его сдам, а потом вернусь? – на всякий случай спросил он, не надеясь на положительный ответ.

– Не нужен тебе больше диалектический материализм, потому что с этих пор ты будешь жить не по законам Союза Советских Социалистических республик, а по понятиям, а там, за колючей проволокой, диамат ни к чему.

Босое милицейское лицо майора выражало одно чаяние – сходить за угол в рюмочную и опрокинуть стопочку-другую портвейна «777», допрос Пленкина совсем не входил в его планы, посему он допрашивал без азарта, по нужде. И бил не сильно, а из острастки, чтобы только напугать.

Тут на его счастье, открылась дверь и в кабинет вошли двое – маленький, худенький профессор в очках, именно такой, каким его изображают в театре и кино, и молодой человек в прекрасно сшитом костюме, одетый с иголочки, и в черных мокасинах из-за бугра. Поздоровавшись с Уколовым, молодой человек сказал профессору:

– Товарищ Белкин, я оставлю вас ровно на минуту, а вы пока познакомьтесь с товарищем Пленкиным.

И вышел вместе с майором.

Профессор Арон Белкин усадил испуганного Сашу на диванчик, сам сел напротив на стул и посмотрел тому прямо в глазное дно, приблизив свой нос на расстояние двадцати сантиметров к бледному от страха лицу задержанного. Саше даже показалось, что он его понюхал.

Впоследствии его догадка подтвердилась. Белкин его, действительно, нюхал, потому что шизофреники имеют свой устойчивый запах, не похожий ни на какой другой.

– Зачем вам это нужно, молодой человек? – спросил профессор.

Будущий художник стал бормотать о долге советского человека выявлять людей политически незрелых и более того, стремящихся своими противоправными действиями нанести вред государству. Что нужно быть бдительным, что враг хитер и коварен. А он, стало быть, советский студент с активной позицией, и соответственно не мог пройти мимо и т.д…

Белкин рассеянно слушал, а потом спросил:

– А если после всего этого вас посадят в тюрьму, что скажут ваши родители? Или ваша девушка? Её, кажется, зовут Лена?

Они уже и о Ленке узнали! Всё, конец тебе, Александр Пленкин!

– Да, Лена, но она ни при чем.

Арон Белкин сокрушенно кивнул и задал последний вопрос:

– Больше мы никогда не увидимся с вами, Александр Глебович. Тем не менее, меня очень интересует один вопрос. Ответьте мне на него по возможности честно – вы идиёт?

Он так именно и сказал – «идиёт».

Саше опять захотелось плакать. Предательская слеза навернулась на роговицу, и хотя он никогда не был плаксой, даже наоборот, сейчас он выглядел совершенно не по-мужски и, что самое отвратительное, сам отдавал себе в этом отчет.

« Какой же я мелкий и гадкий, мокрица убогая», – клял он себя на чем свет стоит, но слезы тем не менее продолжали заливать его красное от поднявшегося давления лицо.

А профессор между тем продолжал методично его добивать, впрочем, беззлобно и даже как-то по-отечески:

– Ведь если бы вы не взяли эту дурацкую рукопись, которой и цена-то в базарный день – три копейки, или выбросили её тотчас же по получении в мусорную корзину на остановке троллейбуса, то ровным счетом ничего бы в вашей жизни не произошло и вы шли бы себе на свою сессию преспокойно и жили бы счастливо, как жили прежде.

– А теперь? – спросил Пленкин.

– А теперь ваша жизнь повернулась на сто восемьдесят градусов и будет наполнена событиями и волнениями, которых вы бы никогда не испытали ранее.

– То есть, вы хотите сказать, что мне повезло? – робко спросил Саша.

– Сказочно, – подтвердил догадку бывшего студента профессор.

Смеется он или нет, Сашенька так и не понял, потому что в кабинет вошел молодой человек, видимо, все-таки сотрудник госбезопасности, а за ним в сопровождении милиционера вошла запуганная женщина в таком же, как у Индиры, платье.

Молодой человек сел на стул, услужливо предложенный Белкиным, и спросил, кивнув на задержанную:

– Это она?

– Нет, – твердо ответил Саша.

– Вы уверены?

-Честное комсомольское, я впервые вижу эту женщину.

Молодой человек повернулся к даме и вежливо спросил:

– Этому человеку вы передали рукопись?

Белкин за спиной женщины обнюхал её и незаметно кивнул сотруднику безопасности.

Женщина молча озиралась, как затравленная зверушка, а когда милиционер дотронулся до неё, она вдруг упала на колени и жалобным визгливым голосом запричитала:

– Не трогайте меня, пожалуйста! Я ма-аленькая женщинка-а-а!

Арон Белкин взял её за локоток и помог подняться.

– Милая Людмила Игнатьевна, нам от вас нужно только одно. Чтобы вы написали собственноручно, что это не вы написали вот эту, скажем, бумагу, – и показал на рукопись на столе. – Ведь и на самом деле вы её не писали. Ведь не писали?

– Не писала, – согласилась Людмила Игнатьевна, куксясь, словно маленький ребенок.

– Вот и хорошо, вот и правильно, только нужно написать: «Это написала не я». И мы вас тотчас отпустим. И даже отблагодарим. Нам, собственно, нужен образец вашего почерка, и только. Какой-нибудь пустяк, роспись, наконец.

Людмила Игнатьевна взяла ручку со стола, другим кулачком вытирая слезы, и написала на листке бумаги несколько слов. Белкин и молодой человек внимательно посмотрели на почерк женщины, сличили с почерком рукописи, снова сверили, но даже и на расстоянии невооруженным глазом видно было, что почерки разные. Один мелкий, убористый, с наклоном в левую сторону, а другой размашистый и корявый, словно у пьяного.

– И никакая она не Людмила Игнатьевна, по-моему, а? – спросил сотрудник КГБ.

– Не верю я в такие совпадения, Николай Григорьевич, а, впрочем… почерка, действительно, не того… Что делать?

И оба одновременно посмотрели в сторону студента Суриковского института. Николай Григорьевич пододвинул к нему бумагу на столе и сказал.

– А теперь вы напишите.

Cтудент Суриковки молча положил перед ними тетрадь со своими конспектами. Николай Григорьевич бросил один взгляд на его каракули и отодвинул тетрадь в сторону.

– Да куда она денется? Максимум к вечеру найдем все равно. И искать не надо, – сказал рассудительный Арон.

Сотрудник госбезопасности кивнул и поднялся со стула.

– А со мной как же? – спросил Пленкин, мысленно уже находясь на экзамене по диамату.

– C вами? – молодой человек слегка задумался, отворотясь к окну, и равнодушно приказал заглянувшему именно в эту секунду в кабинет майору Уколову. – Пленкина расстрелять.

– Как расстрелять? – у Пленкина поднялись брови.

– К стенке подлеца, – ответил Николай Григорьевич и стремительно вышел, подведя под жизнью Саши жирную линию.

За ним засеменили Белкин с женщиной-шизофреничкой и сопровождавший её милиционер.

– Как это расстрелять? Что за шутки? Без суда и следствия? Это, простите, вам не тридцать седьмой год! – бушевал мысленно будущий художник, но вслух так ничего и не выговорил. Понятно, что это была просто дурная милицейская шутка.

Через пять минут за ним зашли и отвели в обезьянник на первый этаж.

На деревянных скамьях, прикрученных к стенам, отдыхали мужик с легкой степенью отупения по причине беспробудного пьянства, и неопрятного вида существо неопределенного возраста. При ближайшем рассмотрении она оказалась особой женского рода, но назвать её ни девушкой, ни женщиной, ни, тем более, дамой язык не поворачивался.

В потрескавшейся штукатурке предыдущими сидельцами был искусно запрятан охнарик сигареты. Сразу после ухода дежурного милиционера мужик открыл ясные очи и с помощью женской шпильки продолжил прерванное Пленкиным и милиционером вытаскивание охнарика из стены.

– Осторожно, не порви, – шептало существо женского рода.

Наконец мужик вытащил на свет божий окурок, выдохнул и обратился к Пленкину:

– Спичек нет?

– Не курю, – ответил Сашенька с брезгливой гримасой.

Мужик разочарованно кивнул.

– Не куришь, не пьешь и баб не петрушишь.

– Не петрушу, – гордо ответил Александр.

– Ну и дурак, – вздохнуло существо женского рода.

В дежурке за стеклом варили картошку, в обезьяннике стоял стойкий запах немытых тел и кислой капусты. И почему-то неуклонно клонило в сон.

Cаша вытянулся на лавке, закрыл глаза и попытался проанализировать всю ситуацию заново.

– Итак, что они имеют против меня?..

И заснул.

И приснился ему сон. Около Моссовета бушует стихийный митинг. Красные стяги окружили площадь. Стихийно в массовом порядке прибывают люди изо всех закоулков нашей Родины – эвены с Чукотки, узбеки из Самарканда – с бубнами и в национальных халатах, воинственные мингрелы в бурках спустились с гор, толпы москвичей и делегация интеллигенции из Ленинграда. В руках у всех плакаты.

– «Свободу политзаключенному Пленкину»!

– «Свободу узнику совести Александру Пленкину»!

– «Лучшие люди страны в застенках Кремля!»

– «Совесть страны в сумасшедшем доме!»

Сосед с первого этажа Степан Емельянович прямо под Юрием Долгоруким плакал от горя. А по улице Горького шла демонстрация трудящихся столицы. В первом ряду с большой фотографией сына шли родители Саши и девушка Лена под руку с Ароном Белкиным, причем Белкин противно ухмылялся и что-то горячо нашептывал игриво настроенной Елене.

Вдруг над всей площадью сгустились тучи, и сначала мелкими каплями по лицу, а потом в полную июньскую силу ударил дождь.

Степан Емельянович поднял голову на коня Юрия Долгорукого, из-под которого, как из шланга, прямо на него лилась оглушительная конская струя. Он закрылся рукой и растерянно сказал голосом дежурного милиционера:

– Ты что ж делаешь-то, сволочь?

Сашенька открыл глаза.

Сосед-сокамерник, отвернувшись в угол, поспешно выдавливал из себя последние капли дождя. Дежурный милиционер, позабыв, что у него в кармане ключи от обезьянника, бессильно тряс решетку и кричал.

– Да я тебя за такие дела! Ах ты, пакостник, рожа твоя гадкая, ты что ж в уборную не попросился, гнида подзаборная! Сейчас же снял с себя рубаху и вымыл за собой всё! Так, всем подъём! Политический, встать, марш в уборную за тазиком и водой! А тебя не касается, что ли, дева ясная, красота неизъяснимая? Всех порву! Всех урою!

Через полчаса обезьянник блестел первозданной чистотой. В дежурке открыли дверь на улицу, чтобы выветривался спертый запах.

Мужик сидел на лавке без рубахи, на груди синел наколотый профиль Ленина и внизу призыв.

– «Проснись, Ильич, и наведи в стране порядок!»

– Политический, подойди сюда!

Пленкин вышел из незакрытого обезьянника к застекленной дежурке. Сержант милиции бросил ему через полукругое окошечко знакомую папку Индиры и брезгливо сказал.

– Велено тебе катиться к чертовой матери!

Саша вышел во двор отделения милиции. Жара спала.


Солнце висело где-то далеко-далеко за городом, и косые лучи его тонули в немногочисленных лужах после прошедшего дождя. Открытые окна домов вбирали в себя свежее дыхание затухающего дня, и жизнь на улицах постепенно оживала.

Саша не стал стоять на остановке троллейбуса и, решив пройтись, в институт было идти уже поздно, пошел через Таганку, прячась в тени зданий, вниз по направлению к кинотеатру «Иллюзион». По дороге с опаской открыл папку Индиры, но ничего страшного на этот раз в ней не обнаружил. На первой странице было написано убористым женским почерком: «Здравствуй, дорогая мамочка,

Я, как и прежде, служу в Полтаве. Это очень далеко. Если я скажу, что это где-то на Украине, ты только пожмешь плечами…»

Саша вынул последний листок рукописи и прочитал последнюю строчку: «…Дорогая мамочка, я очень скучаю по тебе, мне очень не хватает тебя, брата и милой сердцу Брахмапутры.



Ваша Индира».







Средний возраст — это когда ты слишком молод, чтобы идти на пенсию, и слишком стар, чтобы получить другую работу. Лоренс Питер
ещё >>