В. К. Ланчиков русский н как - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Ланчиков в. К. Дистантное подчинение как переводческая проблема 1 160.15kb.
Киянова ольга Николаевна Заведующая кафедрой 1 26.97kb.
М. В. Ахметова «Русскость» как топос «локального текста»: случай... 1 119.63kb.
Русский свадебный обряд 1 135.85kb.
Карелия, как и Русский Север в целом 1 18.07kb.
Русский язык ты Береги, как бережешь 1 70.92kb.
Да русский я, русский. Но всегда считал, что национальность человека... 1 16.16kb.
Русский музей в антарктиде 1 21.83kb.
4. 3 Программно-методическое обеспечение образовательного процесса... 1 189.56kb.
Теория литературы учебно-методический комплекс дисциплины 1 367.23kb.
Уроках русского языка. В системе образования предмет "Русский язык" 1 79.91kb.
Телекоммуникационные сети: вечная динамика. Часть I 8 511.27kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

В. К. Ланчиков русский н как - страница №1/4



В.К. ЛАНЧИКОВ

РУССКИЙ Н КАК N ФРАНЦУЗСКИЙ1
I
Для начала – нечто вроде теста. Ниже приводятся два варианта реплик и отрывков из диалога. Смысл у каждой пары одинаковый, прозвучали они в одинаковых обстоятельствах. Какой из вариантов вы скорее встретите в естественном русском диалоге, а какой – в диалоге, на русский язык переведённом?


1. Женщина за рулём чуть не сбила ребёнка.

– О, нет! Господи! Ты в порядке?

– Да.

– Ты уверен?


2. – Вы уверены, что я не могу заинтересовать вас чашечкой

чая?
3. Слышится выстрел.

– Что это было?

– Вообще-то я не уверен.


4. – Вы в порядке?

– Да. У меня просто небольшие проблемы с замкнутым пространством.

– Не волнуйтесь. Просто расслабьтесь.

5. – Надеюсь, вы, ребята, понимаете, что у вас проблемы?


6. – Знаешь, в чём твоя проблема? У тебя абсолютно нет

понимания смысла.


7. Женщина жалуется психоаналитику, что её всё время

тянет заводить случайные связи.

– Многие люди, которые обручились, не занимаются сексом

с незнакомцами.
8. – Его угроза возбудить уголовное преследование со

стороны сторонников охраны окружающей среды совершенно несущественна.


9. – Ты хочешь мне что-нибудь сказать?

– Ничего, что вам было бы приятно услышать.

– Почему бы тебе не предоставить мне возможность судить,

приятно или неприятно?


10. – Соедините меня с Тарболом.

– Я бы хотела это сделать, но это невозможно.

– Какого чёрта ты делаешь?

1. – О, Господи! Не ушибся?

– Нет.

– Правда не ушибся?


2. – Чая не желаете?

3. – Что это?

– Что-то не пойму.

4. – Что с вами?

– Да так. Просто в замкнутом пространстве мне

как-то не по себе.

– Да вы успокойтесь. Ничего страшного.

5. – Вы, конечно, понимаете, что это вам даром не

пройдёт?
6. – Знаешь, в чём твоя беда? Ты не видишь главного.

7. – Когда у тебя есть жених, а ты при этом спишь с кем попало, это как-то не по-человечески.

8. – Он грозил, что экологи подадут в суд, но это

пустяки.

9. – Хочешь что-то сказать?

– Сказал бы, да вам не понравится.

– Уж это мне судить, понравится или не понравится.

10. – Соедините меня с Тарболом.

– Я бы рада, но это невозможно.

– Это ещё что за фокусы?



Из уважения к читателям не стану повторять заданный вопрос. Всякий, кто знаком с русской речью не по переводам, в праве обидеться: «За кого меня принимают? Будто сразу не ясно».2

Однако студии озвучания такие переводы одобряют, телевидение показывает, зрители смотрят. Никто не обижается.

Так получается не только потому, что одни озвучатели и прокатчики имеют несколько причудливые представления о русском языке, а другие убеждены, что потребители их продукции уже не противятся правилу: «Жри, что дают». Есть, как мне кажется, более тонкая причина. Однажды сотрудник компании, занимающейся локализацией компьютерных программ, рассказал мне, как его фирма изготавливала русский вариант одной видеоигры. Был сделан перевод, но игру в конце концов решили не переозвучивать, а пустить перевод в виде титров. Почему? Рассказчик смутился: «Да интонация при озвучании слишком русская выходит». (Видимо, перевод был выполнен так, что на письме никакая русская интонация за ним не слышалась).

Добавлю, что человек, рассказавший эту историю (и принимавший решение) сам недурной переводчик, выпускник переводческого факультета. Но я не стал бы упрекать его в цинизме. Он рассуждал как «сторона, именуемая в дальнейшем ПРОДАВЕЦ» – инстанция, которой по роду занятий положено угадывать запросы потребителей, и в этом своём качестве он чутко уловил то, что академик В.Г. Костомаров назвал «языковой вкус эпохи».

Чтобы не слишком распространяться об этом вкусе, предложу лишь один мысленный эксперимент. Представим, что в широком речевом обиходе соперничают два обозначения одного и того же профессионального статуса: «фрилансер» и «вольнопрактикующий» (переводчик, адвокат, врач и т.п. – именно так именовался этот статус ещё в начале ХХ в.). Спрашивается, какое из двух слов вытеснит соперника?

Опять-таки из уважения к читателям – предлагаю считать и этот вопрос риторическим. «Будто сразу не ясно».

С этой точки зрения можно взглянуть и на состояние перевода. Кто из писавших о художественном переводе не предавал анафеме канцелярит? Но прошло время – и те явления, которые К.И. Чуковский и Н.Я. Галь относили к этому разряду, обосновались в бытовой речи так прочно, что книга Н. Галь «Слово живое и мёртвое», где она посмеивалась над не к месту мелькавшими в переводах «проблемами», «ситуациями», «реакциями» и «эмоциями» (бездумно копируемые problem, situation, reaction, emotion), сегодня кое у кого из переводчиков вызывает брезгливое раздражение. Так неприятно сознавать, что водишь дружбу со словами, которые ещё вчера все называли «казёнщиной». Вчерашний канцелярит сделался свидетельством продвинутости. «Чувство» вместо «эмоции», «положение» вместо «ситуации» – «уж больно русская интонация выходит».

Да и попробуйте сегодня предложить среднестатистическому кинопереводчику поумериться в употреблении слова «проблема». Такое посягательство чуть не на четверть его словарного запаса – кто же согласится?3

Итак, если учесть «языковой вкус эпохи», не нужно быть Нострадамусом, чтобы предсказать, что приведённые выше варианты перевода, над которыми сегодня читатели ещё смеются, завтра станут нормой. Оборот Забудь об этом (Forget it) уже стал, и теперь кто-то робко внедряет победный клич: Я сделал это! (I did it!) – трогательно незамысловатый способ показать, что ты с английским языком на дружеской ноге (даже если ты с ним толком не знаком. Особенно если ты с ним толком не знаком).

Но пока это «светлое будущее» ещё не наступило, и переводчики (а равно и их заказчики) выказывают больше продвинутости, чем большинство читателей и зрителей. Чересчур спешат. А поспешишь, как известно, – людей насмешишь.

Всё сказанное можно применить к художественному переводу вообще. Но я недаром заговорил о прямой речи, диалогов. Во-первых, это вид перевода, который у всех на слуху – в виде этих самых кинопереводов. Во-вторых, это во многом пробный камень для переводчиков и, как часто оказывается, камень преткновения. Поэтому он заслуживает отдельного разговора.

Перевод часто сравнивают с режиссёрским и актёрским искусством, и такое сравнение правомерно: во всех трёх случаях происходит воплощение замысла, содержащегося в тексте, другими средствами, в случае перевода – средствами другого языка. Воспроизводя план авторской речи, переводчик «играет» автора, показывает его словесную пластику, усваивает его интонации, говорит его голосом. А при переводе диалога приходится говорить на разные голоса, притом так, чтобы каждый из них был узнаваем, полнозвучен, выразителен (в той мере, в какой он обладает этими качествами в подлиннике). Для этого переводчику необходимо войти в каждый образ, да ещё и дверь за собою прикрыть от чуждых образу стилистических сквознячков.

Тут кстати будет привести случай, когда небрежность редактора неожиданно оттенила мастерство переводчицы. В одной из многочисленных перепечаток рассказа П.Дж. Вудхауса “Jeeves Takes Charge” в переводе И.М.Бернштейн отрывок из разговора Дживза и Берти Вустера выглядит так:


– Я вынул пакет ещё утром, сэр.

– Да? А по… почему?

–Нашёл, что так оно будет вернее, сэр. Я напряг мозги.
Не может быть! Чтобы И.М.Бернштейн, переводчица с безупречным слухом, приписала Дживзу разговорное Я напряг мозги? Заглядываю в оригинал – ну конечно: фраза I mused for a while принадлежит не Дживзу, а Вустеру, и в английском тексте открывает следующий абзац. (Что здесь недосмотр редактора, а не переводчицы, подтверждается другими изданиями этого перевода, где злополучная фраза, как и в оригинале, идёт с красной строки). Речевые характеристики обоих героев в переводе выписаны так рельефно, что редакторская оплошность не помешала отличить голоса персонажей друг от друга.

Но одного умения перевоплощаться мало. Надо всё время помнить, что перевоплощаешься в героя литературного произведения. Литературный диалог имеет особый статус. С одной стороны, он порождён стихией устной речи и наделён всеми её характерными чертами. С другой, он всё-таки часть литературного, обработанного текста, где выражение даже таких безотчётных чувств, как гнев или восторг – следствие осознанного авторского отбора. И недаром лингвисты относят диалог в художественных (в том числе и драматургических) текстах к особому виду речи – литературной разговорной речи.

Исследователи разговорной речи отмечают в ней «две противоборствующие тенденции: стремление к свободному построению единиц и стремление к шаблону, к использованию готовых речевых формул», к речетворчеству и речевому автоматизму.4 Придавая мысли словесное выражение, мы пользуемся уже готовым речевым материалом, устойчивыми сочетаниями, а если их под рукой не оказывается (или они не подвернулись под руку вовремя), создаём что-то новое «на случай», пусть даже эта новинка – по меркам литературного стандарта – выглядит шероховато. Иная шероховатость дорогого стоит – настолько она неожиданна и обаятельна. Она придаёт устной речи ту живинку, которую и имел в виду А.С. Пушкин, когда писал: «Без грамматической ошибки я русской речи не люблю».5

Однако нельзя сказать, чтобы герои произведений Пушкина на каждом шагу грешили против грамматики. И никакого противоречия тут нет. Перенесите необработанный диалог на письмо с протокольной дотошностью – на листе бумаги меткие неправильности речи расплывутся в раздражающую невнятицу. (Пример – стенограмма непринуждённой болтовни в дружеском кругу.)

Другими словами, литературная разговорная речь не даёт возможности первой из двух противоположных тенденций разговорной речи (установка на свободу формы) проявиться со всей полнотой.

Раз вольной стихии устной речи в литературном или драматургическом произведении положен «предел, его же не прейдеши», то более заметной становится вторая тенденция – установка на стандарт, шаблон, готовые речевые формулы. (Слова «стандарт», «шаблон», «формула» здесь употреблены безоценочно, как лингвистические термины. В конце концов, без стандарта и шаблонов речь вообще не могла бы существовать. А талант автора проявляется не в том, какие языковые средства он использует, а в том, как они используются: вспомним, какую зловещую выразительность создаёт ритмичное нагнетание самых что ни на есть затасканных речевых штампов в ранних пьесах Гарольда Пинтера.)

Традиционные репертуары таких шаблонных формул в русском и английском языках находятся в сложном соотношении. Есть, конечно, формулы совпадающие, но и к ним надо подходить с умом. Значение у них в обоих языках может быть почти одинаковое, но частотность и ситуации употребления разные. Частотность – не просто количественный показатель, в чём легко убедиться, обратившись хотя бы к примерам из кинопереводов в начале этой статьи. Однажды мы со студентами забавы ради составили что-то вроде «фразеологического словаря» кинопереводов. Редкий фильм на телевидении обходится без к месту и не к месту вставляемых Сделай хоть что-нибудь!, О чём ты?, У меня есть кое-что для тебя, Ты делаешь мне больно, Не могу поверить!, Ты не можешь просто взять и уйти (или бросить всё), Только посмотрите на это!, Позволь мне сказать тебе, (Ты неправ,) и ты это знаешь, Увидимся позже, Что это было? (непременно в прошедшем времени, даже когда событие, вызвавшее этот вопрос, произошло секунду назад) и т.п. Конечно же, это хорошо знакомые английские Do something!, What are you talking about?, I have something for you, Youre hurting me, I cant believe it!, You cannot just..., Just look at this!, Let me tell you something/this, (...) And you know it, See you later, What was that? Всякий кто посмотрел на своём веку хотя бы дюжину переводных американских фильмов, обращая внимание на их язык, без труда дополнит этот список.

Но раз эти обороты так мозолят слух, стало быть, их можно отнести к числу примет переводного языка – языка, который нигде, кроме как в переводах, не существует. И не потому, что в русской речи их не услышишь: мы тоже их употребляем, но не с такой назойливостью. А кинопереводчики... Как будто в недрах среднестатистической студии озвучания – какой-нибудь «Krendelь+» – хранится подобный «фразеологический словарь», и переводчиков обязывают вызубрить его от корки до корки. Шаг вправо, шаг влево – «отсебятина».

Крендельплюсовцы обычно оправдываются: «Мы, что ли, виноваты, что в американских фильмах такой убогий диалог?» Не дело валить с больной головы на здоровую. Диалог в фильмах на самом деле почти такой же, как в жизни. В повседневном речевом обиходе носителей английского языка эти формулы встречаются никак не реже. И опять-таки не из-за какого-то худосочия английской обыденной речи. Причина тут иная.

Возьмём для примера выражение, которое, видно, набило оскомину даже составителям кренедльплюсовских прописей для переводчиков – по крайней мере, за последние пару лет это пресловутое Ты в порядке?/С тобой всё в порядке? в кинопереводах слышится чуть реже. Действительно, по частоте употребления в англоязычных фильмах фраза Are you all right? бьёт все рекорды. Но что она, собственно, означает? Лишь одно: проявление заботы о человеке, попавшем (или вероятно попавшем) в какую-то переделку. Переделки бывают разные, и в зависимости от этого по-разному выражают свою заботу носители русского языка: Ты не ранен? Не ушибся? Больно? Жив? Страшно? Ну как, успокоился? и множество других вариантов. А если причина тревоги собеседника непонятна – Что с тобой? Тебе плохо? Ты чего? и пр. (Несколько лет назад переводчик одного телевизионного мыльного изделия вложил это замызганное Ты в порядке? в уста матери, которая обращается с этим вопросом к изнасилованной дочери. Не менее жизнерадостно звучит реплика из другого переводного фильма: Вы в порядке? Вас чуть не убили).

Разумеется, «чёрный юмор» двух последних примеров возникает только при буквальном переводе. Для американца в них нет ни капли цинизма. Л. Виссон отмечает: «Русские и американцы по-разному обращаются к поскользнувшемуся прохожему. Русский скажет: “Вам помочь?”. Американец же, сообразуясь с “позитивным мышлением”, скажет: Are you OK? Are you all right? Те же вопросы задаются человеку, который схватился за сердце, хотя очевидно, что он не OK и не all right. Русский же в этом случае спросит: “Вам плохо?”, что звучит вполне логично, но более мрачно».6

Мрачно, добавим, на взгляд «позитивно мыслящего» американца: русский-то понимает, что вопрос вызван не желанием сыпать соль на раны. Зато, как явствует из приведённых примеров, «позитивный» американский вариант словесной реакции в дословном переводе может на русский взгляд восприниматься даже как бестактность. Что-то вроде американского же анекдота из одной фразы, пародийно отражающего «позитивное» умонастроение: “Apart from this, Mrs. Lincoln, how did you like the play?”– «Ну, а пьеса-то вам понравилась, миссис Линкольн?» (Тут следует вспомнить обстоятельства убийства президента А. Линкольна).

Но это к слову. Лучше обратим внимание на то, что Л. Виссон приводит две разных ситуации, в которых может прозвучать это самое Are you all right? – но попробуйте найти одну русскую реплику, которая естественно вписывалась бы в обе ситуации.

Следовательно, и тут имеет силу закономерность, выведенная переводоведами, которые занимались сопоставлением семантики русской и английской лексики: смысловой объём большинства английских лексических единиц оказывается больше, чем у их русских словарных соответствий. Слово youth в зависимости от контекста передаётся при переводе то как юнец, мальчишка (unbearded youth), то как юноша, (gentle youth), то как молодой человек. Безразмерное слово problem – это не только, не к ночи будь помянута, проблема, но и задача, и беда, и неприятность, и заботы, и неполадки и болезнь, и много ещё чего. И то, что справедливо для отдельных слов, приложимо и к устойчивым речевым формулам: Are you all right?, звучащее в сотнях относительно сходных обстоятельств, при переводе на русский уточняется применительно к каждому случаю. А выражение I cant believe it! – с учётом обстоятельств и характера говорящего – может переводиться то как: Быть не может!, то как: Это же надо!, то как: Подумать только!, то как: Вот это да!, то как: Ну, знаешь ли! или даже просто: Ого!

Несколько слов о столь распространённом в кинопереводах обороте Какого чёрта ты делаешь? – эквиваленте What the hell are you doing? Я не предполагал, что безграмотность такого перевода потребует доказательств, но, видимо, прогрессивное речетворчество кинопереводчиков кого-то совершенно заворожило: указывая на нелепость этого эквивалента, я уже не раз слышал в ответ: «А что? Нормальное выражение». Видимо, для преждевременно продвинутых стоит привести справку из «Фразеологического словаря русского языка» под редакцией А.И. Молоткова: «КАКОГО ЧЁРТА. 1. Почему, зачем, для чего, к чему? 2. Чего ещё (надо, не хватает, недостаёт и т.п.) 3. Выражение иронического, скептического и т.п. отношения к чему-л.» В рассматриваемой фразе фразеологизм употреблён в первом из перечисленных значений – Какого чёрта ты делаешь? равнозначно Почему ты делаешь? Делаешь ЧТО? Пустое место дополнения при глаголе автоматически занимает слово чёрт (делаешь чёрта), и выражение приобретает смысл: «какого чёрта ты изготовляешь?» (На что можно услышать резонный ответ: «Чёрта лысого»).

Есть в русском и английском языках разговорные формулы-близнецы, отличающиеся не только числом ситуаций, к которым они приписаны, но и стилистической отнесённостью. Так, вопрос: Что это было? (в прошедшем времени, в описанных выше обстоятельствах) выглядит естественнее в паре с междометием Чу!: неплохое средство исторической стилизации, но в современной непринуждённой речи – всё равно что лорнет в руках у брокера. Оборот Не так ли? Не правда ли? в повседневном устном общении тоже воспринимается как стилистически инородный, чересчур книжный (в отличие от нейтрального английского Isnt it/he/she? Arent you?). Это особенно хорошо заметно, когда он замыкает высказывание, содержащее стилистически сниженную лексику. В одном переводе это выглядело следующим образом: Тебе нравится это дерьмо, не так ли?

То же можно сказать про выражения: Держу пари, что..., Бьюсь об заклад, что... В наше время они уже архаизм, и переводить с их помощью английское I bet значит на мгновение состарить героя этак на полвека. Сегодня мы выражаем уверенность иными словесными формулами. И в соседстве с разговорной лексикой обороты эти придают высказыванию неподражаемую, но, увы, не предусмотренную англоязычным автором стилистическую пикантность: «Бьюсь об заклад, ты петрила в биологии» или: «Держу пари, он попёрся в комнату той крошки-сеньориты».

На способах выражения уверенности, сомнений, надежды и других оттенков модальности в диалоге стоит остановиться подробнее. Последите, как настойчиво герои фильмов даже не в самом безнадёжном крендельплюсовском переводе повторяют: Я полагаю..., Я считаю..., Я уверен..., Я надеюсь... Порой нездоровое пристрастие к таким оборотам доходит до смешного. К примеру, герой фильма пытается поцеловать героиню, а в ответ слышит: «Ты уверен, что хочешь это сделать?» Герой другого фильма оказывается более робок и предварительно осведомляется: «Хочешь, я тебя поцелую?»«Думаю, да». Третий предлагает подруге: «Подвезти тебя домой?» «Ты уверен?» У четвёртого другое предложение: «Давайте, я вас подстригу. Я работал одно время в парикмахерской». – «Вы уверены?» И даже так: «Уверен, большинство из вас уверены, что это приключилось в их городе».

Так же изъясняются киногерои «в минуту жизни трудную»: «Господи! Я не могу дышать! Думаю, я умираю». Или: «Тебе плохо?» «Думаю, мне хана». Или: «Ты цел?» «Думаю, да». На экране – очередная вселенская катастрофа, вокруг взрывы, пожары, ураганы, а герои собеседуют: «Думаю, мы справимся». – «Полагаю, ты права». Слушая такие переводы, вспоминаешь старую одесскую песенку: «Мишенькины руки панихиды звуки могут переделать на фокстрот».

А вот английская переводчица рассказа И.А. Бунина «Антоновские яблоки» знала лучше, как выразился в переводе один крендельплюсовец (knew better). Она передала при помощи оборота I think просторечное русское кажись: «Вон, кажись, пассажирский поезд идёт» – “There’s the passenger train now, I think.” Другая переводчица поступила так же в переводе рассказа А.П. Чехова «Беспокойный гость» («Стало быть, тебе и горя мало, ежели бы бабу зарезали?» – “I dont suppose you could have cared one bit if the old woman had been murdered”). А третий переводчик передал фразу Городничего из гоголевского «Ревизора»: «Так уж, видно, судьба» как “It’s the vagaries of fate, I suppose.” В переводе рассказа И.А.Бунина «Суходол» при помощи субъектного модуса передано даже знаменитое русское авось: «Смотри!» – «А что мне смотреть? Авось не дурее тебя» “Look sharp,” he says. “Why should I look sharp? I’m no more a fool than you are, I hope.” И вполне обоснованно.

Обычно мы выражаем сомнения или уверенность при помощи либо модусов, содержащих указание на субъект (я думаю, я полагаю, я уверен) либо модусами, такого указания не содержащими (наверно, должно быть, точно). В русской речи они взаимозаменяемы: Я уверен, что он проиграет по смыслу мало чем отличается от Он наверняка проиграет или Вот увидишь, он проиграет. Но есть различие – стилистическое. Субъектные модусы придают повседневной речи степенный, книжно-литературный тон, бессубъектные же стилистически нейтральнее.

Не то в английском. Помню, какой спор затеяли английские студенты, когда я предложил им перевести фразу: “I think we’ve lost our way” как «Мы, кажется, заблудились». «Кажется и I think – это разные вещи!» Судите сами, что получилось бы, если бы я, по примеру крендельплюсовских редакторов (буде такие имеются) смирился бы с вариантом: Я думаю, мы заблудились. Ровная, бесстрастная интонация, сухое оповещение, ни нотки тревоги.

Как видим, разграничение субъектных и бессубъектных модусов в разговорной речи у английского и русского языков проходит по разным линиям: в русском заметнее их стилистическая противопоставленность, в английском – степень субъективности/объективности. Носителю английского языка важно подчеркнуть, что говорящий высказывает собственную убеждённость. Здесь явно есть что-то общее с субъектной ориентированностью англоязычного высказывания7 и – шире – с тенденцией к отчётливо выраженной субъектности в англоязычной коммуникации, о которой пишет Л. Виссон в уже упоминавшейся книге (хотя, вопреки содержащемуся в этой книге взгляду, предпочтение, которое отдаёт русский язык бессубъектным конструкциям в данном случае, едва ли можно объяснить русской «покорностью судьбе»).

Вот и получается, что в русском переводе от загромождения диалога субъектными модусами даже злобная перепалка начинает походить на чинную академичную дискуссию, и никакие вкрапления разговорной лексики или жаргонизмов тут не помогут – наоборот, создадут стилистическую мешанину.

На этот счёт можно привести показательную статистику. В романе Д.Г. Лоуренса “Lady Chatterley’s Lover” герои в диалоге употребляют оборот Im sure 15 раз. Для сравнения: в романе М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита» оборот я уверен встречается лишь один раз, в четырё пьесах А.П. Чехова («Вишнёвый сад», «Чайка», «Три сестры», «Дядя Ваня») – тоже лишь один случай его употребления, в романе Л.Н. Толстого «Анна Каренина» я уверен(а) звучит 4 раза.

Переводчики романа Лоуренса (М.Д. Литвинова и И.А. Багров), разумеется, не руководствовались этими подсчётами. Просто они хорошо знали русскую литературную традицию и умели слушать и слышать повседневную речь. Поэтому герои в их переводе говорят естественным, живым языком (разумеется, соотнесённым с русской речью того времени, когда происходит действие романа). Так вот, Im sure передано при помощи субъектных модусов лишь четырежды (2 раза как я уверен/а, 1 раз – я считаю, 1 раз – я знаю). Дважды использованы объектные модусы:


‘You think so?' he said coldly.– 'I'm sure!

Вы так полагаете? – холодно спросил он. – Вне всякого сомнения!


‘After all,’ he said in a declamatory voice, ‘one gets all one wants out of Racine. Emotions that are ordered and given shape are more important than disorderly emotions.’ – ‘Yes, I'm sure they are, she said.

– Ну что же, – значительно произнёс он, – каждый находит в Расине то, что ищет. Чувства упорядоченные, заключённые в красивую форму, значительнее чувств стихийных. – Ты, безусловно, прав, – только и сказала она.


В остальных девяти случаях переводчики выбирали такое построение фразы, при котором выражать уверенность какими-то дополнительными лексическими средствами просто нет необходимости, например:
‘Well, thank you ever so much, Lady Chat'ley, I'm sure.’

– Уж не знаю, как вас и благодарить, леди Чаттерли!


‘Now they're married and gone to live down at Kinbrook, and they say she goes round in a dressing-gown from morning to night, a veritable sight. I'm sure it's awful, the way the old ones go on!’

– А вот теперь поженились. Уехали жить в Кинбрук, говорят, она теперь с утра до ночи чуть не в ночной рубашке по дому разгуливает – вот уж пугало так пугало! Смотреть противно, когда на старости лет такое непотребство творят.


I'm sure it's a funny world, you don't know where you are from year to year, you really don't.’

– Господи, до чего же чудная жизнь, катимся, катимся куда-то, а куда – сами не знаем.


Говоря о репертуаре разговорных формул, я ограничился теми, которые в русском и английском языках обладают обманчивым сходством. Касаться вопиющих буквализмов вряд ли имеет смысл: уродство таких недопереведёнышей, как: Ты видишь то, что вижу я? Я вас знаю? Ты сделал что? (Do you see what I see? Do I know you? You did what?) само бросается в глаза. Авторам таких переводов не объяснили, что передавать эти выражения буквально – всё равно что переводить русское У тебя губа не дура как Your lip is no fool.

Небольшое отступление теоретического свойства. Подходы разных переводчиков к передаче разговорных клише позволяют лучше уяснить (а при преподавании перевода – объяснить) концепцию уровней эквивалентности А.Д.Швейцера, изложенную в его работе «Теория перевода. Статус. Проблемы. Аспекты». Неопытный переводчик, где только можно (а то и нельзя) обращается к синтаксическому уровню эквивалентности: встретив фразу: You can do it!, он передаёт её буквально: Ты можешь сделать это! Более-менее освоившие азы перевода способны действовать уже на семантическом уровне – ориентируются не столько на форму, сколько на смысл: У тебя получится или Ты сможешь! Но многие усвоившие эти варианты перевода на этом успокаиваются и рассматривают их как едва ли не единственно возможные эквиваленты, тогда как для большей естественности полезно перейти на прагматический уровень эквивалентности – подбирать вариант, исходя из намерений говорящего. С какой целью произносится эта фраза? Понятно, чтобы подбодрить собеседника, придать ему уверенности. Остаётся представить, при помощи какого русского клише выразил бы это намерение изображаемый персонаж в изображаемых обстоятельствах. Вариантов возникает множество: Смелее! Не трусь! Не же! и т.п. Надо лишь выбрать тот, который лучше всего соответствует речевому образу говорящего.




следующая страница >>



Время, необходимое любому человеку, чтобы по-настоящему выспаться, — это на пять минут больше. Макс Кауфман
ещё >>