В. А. Мельянцев основные тенденции, факторы и противоречия экономического роста развивающихся стран в 1950-1990-е гг - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Динамика экономического развития 2 455.01kb.
1. Основные положения теории экономического роста 1 Понятие экономического... 3 456.93kb.
Экономическая теория Темы контрольных (курсовых) работ Микроэкономика 1 16.27kb.
Вопросы к экзамену по истории стран Азии и Африки 1 26.33kb.
2 1 Признаки и основные проблемы развивающихся стран 5 1 47.27kb.
Немецко-российская конференция «Поэзия на переломе: основные тенденции... 1 63.38kb.
Литература первой половины ХХ века 1920 1950-е годы 8 1139.17kb.
Материальные интересы в системе экономического роста 1 71.63kb.
Послевоенное абстрактное искусство в россии(1950-80) 12 2116.05kb.
«Внешняя политика России: 1990-е годы» 1 315.23kb.
Анализ основных показателей социально-экономического развития городов-членов... 1 84.4kb.
Развитие теории бухгалтерского учета и аудита в зарубежных странах... 9 1367.1kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

В. А. Мельянцев основные тенденции, факторы и противоречия экономического роста развивающихся - страница №1/3





В.А.Мельянцев
ОСНОВНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ, ФАКТОРЫ И ПРОТИВОРЕЧИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОГО РОСТА РАЗВИВАЮЩИХСЯ СТРАН В 1950-1990-е гг.1
1. Результаты экономического развития стран Азии, Африки и Латинской Америки (бывшей колониальной и полуколониальной периферии) за последние полвека весьма неоднозначны и противоречивы. Представляется, однако, что, несмотря на немалые сложности и трудности, попятные движения и кризисные явления, а также вопреки многим пессимистическим прогнозам, сделанным рядом известных экономистов в первые послевоенные десятилетия, развивающиеся страны достигли в целом весьма существенного, хотя и не вполне устойчивого, прогресса в экономической и социальной сферах.

В 50-х – первой половине 90-х гг. несколько десятков афроазиатских и латиноамериканских государств, составляющих 1/6-1/5 их общего числа, но сосредоточивших не менее 2/3-3/4 населения и валового продукта развивающегося мира, так или иначе вступили на путь современного экономического роста (описанного в трудах С.Кузнеца, Х.Ченери, П.Бэрока, А.Мэддисона и др.).2

Завоевание политической независимости, осуществление деколонизации, проведение аграрных реформ, импортзамещающей/экспорториентированной индустриализации, создание экономической и социальной инфраструктуры, налаживание и совершенствование систем макроэкономического регулирования, мобилизация собственных ресурсов, а также широкое использование капитала, опыта и технологий развитых государств способствовали относительно быстрой модернизации социально-экономических структур периферийных стран. При этом данный процесс охватил не только маленьких и средних "тигров" (Сингапур, Гонконг, Тайвань, Южная Корея, Малайзия, Таиланд, Турция), но и ряд крупных "драконов" (Бразилия, Мексика, КНР, Индия, Индонезия и др.). Некоторые из них заметно активизировались в 70-х – первой половине 90-х гг.

Все это вызвало значительное ускорение экономической динамики слаборазвитых стран: если в 1900-1938 гг. подушевой ВВП в периферийных странах возрастал в среднем ежегодно на 0,4-0,6 %, то в 1950-1998 гг. среднегодовой темп прироста этого показателя достиг 2,6-2,8 %. Конечно, не во всех слаборазвитых государствах экономическая результативность была столь впечатляющей.

Если в передовых странах в послевоенный период наблюдалась тенденция к конвергенции, сближению уровней развития, то на периферии и полупериферии просматривалась иная закономерность - по многим характеристикам усиливалась дивергенция, что заставило многих ученых изучать тенденции их экономической эволюции в рамках типологических групп.3 По расчетам экспертов ЮНКТАД, в 1960-х - начале 1990-х гг. коэффициент вариации подушевого дохода в развитых странах сократился с 0,51 до 0,34, в то время как в развивающихся государствах он вырос с 0,62 до 0,87, в том числе в странах Африки – с 0,49 до 0,68 и особенно резко в азиатских государствах – с 0,46 до 0,81.4

Однако средневзвешенный индикатор подушевого экономического роста для афроазиатского и латиноамериканского мира оказался в два раза выше, чем по странам Запада в период их "промышленного рывка" конца XYIII-начала XX века и в целом соответствовал показателям по развитым государствам в послевоенный период. В то же время, судя по данным, рассчитанным по паритетам покупательной способности валют,5 если в развитых странах отмечалась тенденция к сокращению темпов прироста подушевого ВВП (с 3,8-4,0 % в год в 1960-е гг. до 2,4-2,6 % в 1970-е, 2,1-2,3 % в 1980-е гг. и 1,4-1,5 % в 1991-1998 гг.), то в развивающихся государствах, несмотря на кризисные явления во многих странах Юга, темпы прироста ВВП в расчете на душу населения в целом повышались: с 1,9-2,1 % в 1960-е гг. до 2,3-2,5 % в 1970-е гг., 2,7-2,9 % в 1980-е гг. и 3,8-4,0 % в 1991-1998 гг.6

Отмеченный феномен связан не только с успехами восточноазиатских «тигров», но и стремительным наращиванием в последние два десятилетия экономического потенциала супергигантов развивающегося мира – Китая и Индии7. Сочетание двух факторов – значительных абсолютных размеров ВВП (в паритетах покупательной способности – второе и пятое место в мире), а также относительно высоких темпов его роста - позволило КНР и Индии занять в 1990-е гг. соответственно первое и третье место по показателю абсолютного прироста ВВП среди пятерки крупнейших стран мира (США, КНР, Япония, Германия, Индия).

Сравнительно быстрые (хотя и снижающиеся) темпы демографического роста, а также относительно высокие показатели увеличения подушевого ВВП развивающихся стран способствовали повышению их доли в совокупном продукте мира примерно с 27-29 % в 1950 г. до 34-35 % в 1990 г. и 42-43 % в 1998 г.8 Если в 1950-е гг. по доле в мировом ВВП развитые капиталистические государства более чем вдвое превосходили развивающиеся страны, то ныне разрыв не превышает десяти проц. пунктов.

Характерно при этом, что некоторые индикаторы, отражающие меру нестабильности и несбалансированности хозяйственного развития в быстро модернизировавшихся странах развивающегося мира, оказались в среднем не хуже, чем в ведущих капиталистических государствах как на этапе генезиса современного экономического роста, так и в послевоенный период.

Если в эпоху досовременного экономического роста (середина XIX – 30-е гг. XX в.) коэффициент флуктуации погодовой динамики ВВП составлял в среднем по ряду крупных стран Востока и Юга (Индия, Индонезия, Бразилия, Мексика) 260-280 %9, то в период их современного экономического роста (в наших расчетах – ориентировочно 1950-1990-е гг.) отмеченный индикатор сократился в целом в три-четыре раза – до 70-80 %. При этом, если в 1950-1970 е гг. коэффициент флуктуации темпов экономического роста в Индии все еще достигал 110-120 %, а в КНР – 150-160 %, то в 1980-1990-е гг. показатель неустойчивости роста уменьшился в вышеупомянутых странах до 30-40 %. Разумеется, далеко не во всех быстро (не говоря уже о медленно) развивающихся странах отмечался такой прогресс в повышении стабильности экономической динамики. Однако факт увеличения устойчивости хозяйственного развития (по данному критерию) в крупнейших, густонаселенных странах, отягощенных многими социально-экономическими и демографическими проблемами, не позволяет однозначно считать развивающийся мир зоной повышенной экономической нестабильности.10



2. Существенное увеличение темпов экономического роста развивающихся стран в последние полвека было во многом связано с процессом ускоренной индустриализации, с распространением демонстрационного эффекта, со значительными сдвигами в структурах занятости населения, основного капитала, валового продукта, а также совокупного спроса.

Вместе с тем структурные изменения в экономике стран Азии, Африки и Латинской Америки оцениваются специалистами по-разному. Выделяя важнейшие особенности и факторы современного экономического роста стран Востока и Юга, российские и зарубежные ученые нередко подчеркивают значительную диспропорциональность их хозяйственного развития, «очаговость» передовых форм производства.

Эти характеристики действительно свойственны многим молодым капиталистическим (развивающимся) странам. Однако их не следовало бы абсолютизировать и тем более рассматривать как признаки и факторы устойчивой, долговременной специфики, присущей только афроазиатским и латиноамериканским государствам.

При оценке степени рассогласованности экономических и социальных составляющих народнохозяйственного развития периферийных государств некоторые исследователи у нас и за рубежом нередко используют показатель соотношения доли сельского хозяйства в общей занятости и ВВП тех или иных стран. Этот показатель, фиксирующий меру отставания аграрного сектора по относительной производительности труда от народнохозяйственного уровня, принятого за единицу, по группе развивающихся стран обнаружил в целом определенную тенденцию к росту: с 1,4-1,5 в 1900 г. до 1,8-1,9 в 1950 г., 2,8-2,9 в 1973 г. и 3,3-3,4 в 1996 г.11

Причины и характер отмеченного явления во многом различались в колониальный и постколониальный периоды. Судя по данным за первую половину нынешнего столетия, отставание первичного сектора периферийных стран по относительной производительности труда было связано не только с уменьшением доли сельского хозяйства в ВВП, но и с увеличением степени аграризации занятости, вызванной усилением колониальной и полуколониальной эксплуатации слаборазвитых стран, разрушением некоторых видов традиционных промыслов, обусловившим стагнацию и относительное сокращение занятости в индустриальных отраслях и сфере услуг.12

Переход развивающихся стран к современному экономическому росту привел к снижению удельного веса занятых в агросфере (примерно с ¾ в 1950 г. до ½ в 1994-97 гг.)13. Вместе с тем, несмотря на определенное ускорение динамики сельскохозяйственного производства, еще больше возросли темпы роста продукции в промышленности, строительстве и сфере услуг, в результате чего разрыв в относительной производительности труда существенно увеличился.

Полезно, однако, напомнить, что и в ныне развитых капиталистических государствах экономический рост в течение длительного периода времени сопровождался обострением отмеченной диспропорции. Показатель отставания аграрного сектора по уровню относительной производительности труда возрос в среднем с 1,3-1,4 в 1800 г. до 1,8-2,2 в 1913 г., 2,7-3,2 в 1950 г. В целом по индустриально развитым странам этот показатель стал падать лишь в последние три-четыре десятилетия: он уменьшился с 3,6-3,8 в 1960 г. до 1,7-1,9 в 1973 г. и 1,2-1,3 в 1990-1996 гг.

Что касается проблемы рассогласованности изменений в отраслевых структурах производства и занятости, то интенсивность сдвигов в структуре производства ВВП развивающихся государств возросла по сравнению с периодом их колониального и полуколониального существования в 2-2,5 раза, во столько же раз превысив соответствующие средние показатели по странам Запада и Японии в период их промышленного переворота. Еще больше (в 8-10 раз!) ускорились темпы изменений в отраслевых пропорциях распределения занятости. В 1960-1990-е гг. развивающиеся страны по этому индикатору значительно опережали ныне развитые страны на этапе их промышленного «рывка» (соответственно 0,9-1,0 и 0,3-0,4 % в год).

Если в первой половине XX в. в колониях и полуколониях наблюдалась значительная разнотемповость в изменениях отраслевой структуры ВВП и занятости (0,4 и 0,1 % в год), то в последние три-четыре десятилетия ситуация в развивающихся странах во многом изменилась. В условиях осуществления, а в ряде государств – завершения первичной индустриализации, широкого развертывания процессов урбанизации, а также «сервисизации» их экономики была достигнута определенная согласованность в динамике приведенных выше показателей. При этом во многих периферийных и полупериферийных странах темпы прироста сдвигов в структуре занятости стали опережать изменения в пропорциях производства. Феномен такого рода «опережения» наблюдался в ныне развитых государствах в текущем столетии, приняв ярко выраженный характер в послевоенный период.

Кроме того, вопреки некоторым из имеющихся представлений, ускорение темпов экономического роста развивающихся стран (примерно с 1,5-1,7 % в год в 1900-1950 гг. до 5,0-5,4 % а 1950-1998 гг.) было связано не столько с увеличением вклада индустриального, сколько третичного сектора экономики (соответствующие вклады аграрной сферы, промышленности (включая строительство), а также сектора услуг в повышение темпов общеэкономического роста составили соответственно 5-7 %, 37-39 и 55-57 %). Данные пропорции важнейших секторных источников экономического роста в гораздо большей мере характерны для постиндустриальной модели развития.

Отмеченные тенденции свидетельствуют не только об иногда недооцениваемых исследователями значительных темпах трансформации обществ развивающихся стран, но и об относительно быстром – по историческим меркам – вызревании сравнительно эффективных экономических структур. В этой связи достаточно убедительными представляются следующие данные.

Если в 1900-1950 гг., когда наблюдался процесс относительной аграризации структуры занятости в периферийных странах, а темпы их экономического роста были сравнительно низкими, вклад межсекторного перераспределения рабочей силы в увеличение их ВВП был отрицательным, то в 1960-1998 гг. этот показатель составил 20-25 %, что вдвое превышает соответствующие данные по ныне развитым государствам в период промышленного переворота и первые послевоенные десятилетия. По нашим расчетам, в результате перемещения занятости в отрасли с более высокой капиталовооруженностью и продуктивностью труда темпы роста народнохозяйственной производительности труда в развивающихся странах увеличились по сравнению с колониальным периодом более чем наполовину, а соответствующий показатель динамики ВВП возрос на 2/5.

Хотя в афроазиатских и латиноамериканских обществах традиционный сектор по абсолютным и относительным размерам остается весьма внушительным, доля нетрадиционных видов хозяйства в общей численности занятых периферийной зоны (без Тропической Африки) повысилась, по нашим расчетам и оценкам, с 30-35 % в 1970-1975 гг. до 50-55 % в 1990-1995 гг. При этом удельный вес современного сектора вырос примерно с 1/10 до 1/5, а промежуточного – с 20-25 до 30-35 %. Эти показатели(первая половина 1990 х гг.) в среднем были значительно выше для латиноамериканских государств (соответственно 28-32 и 45-50 %), несколько ниже для стран Северной Африки, Ближнего и Среднего Востока (20-25 и 38-42 %) и существенно ниже для Южной и Юго-Восточной Азии (15-17 и 25-30 %).14

Чтобы оценить масштаб перемен в развивающемся мире, сопоставим приведенные выше показатели с данными исторической статистики по развитым странам. В странах Запада доля собственно традиционного сектора (в котором использовались не машинные, а инструментальные технологии) в одной из наиболее передовых отраслей производства – обрабатывающей промышленности составляла в общей численности занятых в 1860 г. 50-60 % и в 1913 г. 30-40 %. С учетом данных по другим отраслям экономики можно предположить, что к началу первой мировой войны, когда промышленный переворот в ряде ключевых звеньев народного хозяйства большинства западных стран завершился, удельный вес современного сектора в общей численности их занятого населения достигал 20-25 %, а промежуточного – 35-40 %.15 При этом перевод на индустриальные методы большинства отраслей первичного и третичного секторов экономики стран Южной и Западной Европы не был полностью закончен ни в межвоенный период, ни в первые годы после второй мировой войны.

Это означает, что охват их населения современными формами занятости не был полным, а кое-где (Греция, Португалия, Ирландия, Испания, Южная Италия) сохранялись достаточно заметные «очаги» полутрадиционных форм производства.

Таким образом, нестабильность, неравномерность, рассогласованность, а также «очаговый» характер современного экономического роста свойственны как для развивающихся, так и для ныне развитых стран на этапе их промышленного «рывка». Кроме того, судя по приведенным данным, многие развивающиеся страны в целом значительно быстрее ломают свои отсталые, традиционные структуры производства и занятости, чем государства Запада и Япония в XIX – начале XX в., и даже опережают последних по темпам отмеченных преобразований в послевоенный период.



3. Следует особо подчеркнуть возросшую, во многом катализирующую роль внешнеориентированного развития и собственно экспорта в хозяйственном подъеме отсталых стран16, значительные сдвиги, произошедшие в его структуре (в целом по развивающемуся миру доля готовых промышленных изделий возросла с 1/10 в начале 50-х гг. до 1/6 в середине 60-х гг. и свыше 2/3 во второй половине 90-х гг.)17, стимулирующее воздействие в этом процессе филиалов ТНК, обеспечивающих приток новых (пусть не всегда новейших) технологий и передового опыта.

Однако полезно также учитывать, что в целом по афроазиатской и латиноамериканской полу/периферии ускорение темпов роста ВВП в 1950-1990 е гг. лишь на 1/5-¼ может быть связано с эффектом экспортрасширения (у азиатских НИС эта пропорция была выше – в Южной Корее и на Тайване отмеченный показатель составил 3/5). Судя по расчетам, особенно по крупным и средним странам, не менее важное значение имело расширение внутреннего спроса. За счет этого фактора в 1960-1996 гг. было обеспечено в Таиланде 84-86 %, в Индонезии 90-91 %, в Индии и КНР – 94-96 % прироста ВВП.18 Успешное развитие внутреннего рынка (речь при этом идет не только об импортозамещающих, но и импортупреждающих производствах) во многом зависело от создания нормальных условий для функционирования множества мелких и средних предприятий на конкурентной основе, что предполагало огромные усилия государства и общества по формированию надежных правовых и экономических институтов.

В целом можно констатировать, что достаточно высоких и устойчивых результатов в экономическом развитии добились страны, проводившие политику дозированного либерализма, стимулировавшие как экспорториентированные, так и импортзамещающие/импортупреждающие производства. Это позволило им не только не подорвать местное производство, но и обеспечить повышение его международной конкурентоспособности в соответствии с принципами динамических (а не статических) сравнительных преимуществ.

Здесь, вероятно, уместно вспомнить, что большинство стран Запада и Япония в период своего созревания до уровня развитых государств, то есть в эпоху промышленного «рывка» в XIX – начале XX в. наращивали свою экономическую мощь и экспорт, проводя политику достаточно жесткого, хотя и выборочного протекционизма, нацеленного на всемерное укрепление внутренних и внешних позиций национальной индустрии и других секторов экономики19.



4. Вопреки прогнозам ряда отечественных и зарубежных экспертов, вычертивших еще в 50-60-е годы каскады “порочных” кругов отсталости и бедности развивающихся государств, последние и в особенности страны Восточной и Юго-Восточной Азии достигли значительных успехов в наращивании физического и человеческого капитала. Норма валовых капиталовложений, едва ли превышавшая в колониальных и зависимых странах в 1900-1938 гг. 6-8 % их ВВП, возросла в среднем по развивающемуся миру с 10-12 % в начале 1950-х гг. до 25-26 % в 1980-1996 гг. В целом, если базироваться на данных в национальных ценах и полученных на их основе синтезированных оценках, то группа развивающихся стран по этому индикатору перегнала развитые государства примерно на два-четыре проц. пункта. При этом норма инвестиций в ВВП в 1996 г. достигла в Индонезии 32 %, в Южной Корее 38 %, в Малайзии, Таиланде и КНР 41-42 %20, что при сравнительно невысоких, хотя и повышавшихся, показателях предельной капиталоемкости роста в 80-х – первой половине 90-х гг. обеспечивало достаточно высокие темпы увеличения их ВВП (Заметим, что в среднем по развивающемуся миру в 1980-1998 гг. эффективность капиталовложений, составившая примерно 0,2, оказалась примерно на ¾ выше, чем в развитых странах)21.

Повышение нормы капиталовложений в целом по группе развивающихся стран в 1950-1990-е гг. произошло, несмотря на пессимистические прогнозы, в основном за счет внутренних источников финансирования, тогда как доля притока иностранного капитала не превышала в среднем 10-15 % (это не больше, чем во многих развитых странах второй "волны" капиталистической модернизации).22

В то же время было бы неправильно недооценивать значение внешних инвестиционных ресурсов в финансировании внутренних капиталовложений многих периферийных стран, особенно на начальных этапах их развития. В этой связи нельзя не вспомнить, например, о солидном вкладе американской помощи Южной Корее и Тайваню в 50-х - первой половине 60-х годов, без которой модернизация этих стран была бы крайне затруднена.23

К тому же, в отличие от ряда крупнейших стран развивающегося мира, таких как КНР, Индия, а также Бразилия, Мексика, и азиатских НИС, в основной массе периферийных государств доля внешних источников финансирования капиталовложений по-прежнему достаточно высока. В 1995-1997 гг. соответствующий индикатор достигал в Турции, Пакистане, Марокко и Египте 25-33 %, в Бангладеш и Вьетнаме 47-53 %, в наименее развитых странах (Тропической Африки) - в среднем 40-70 %.24

Процессы либерализации и приватизации, активизировавшиеся во многих развивающихся экономиках в 80-90-е годы, вызвали существенное увеличение доли частных инвестиций в общем объеме внутренних капиталовложений, что в целом явилось немаловажным фактором повышения их абсолютного уровня и нормы. В среднем по развивающемуся миру доля частных инвестиций повысилась с 3/5 в 1980 г. до 2/3 в 1996 г. В 1985-1995 гг. в КНР удельный вес негосударственных капиталовложений возрос примерно с 1/3 до 1/2, в Индии доля частных инвестиций увеличилась соответственно с 1/2 до 2/3. В 1980-1995/96 гг. последний показатель повысился в Пакистане с 36-37 до 52-53 %, в Египте – с 30-33 до 59-60 %, в Индонезии с 56-57 % до 75-77 %, в Таиланде - с 68-69 до 77-78 %, на Филиппинах - с 68-69 до 79-81 %. В 1995/96 гг. он достигал в Южной Корее 74-76 %, в Турции, Мексике, Аргентине и Бразилии 79-86 %25.

Одновременно со значительным увеличением инвестиций в основной капитал для многих развивающихся стран был характерен существенный рост затрат на формирование человеческого потенциала. Хотя удельный вес государственных расходов в общих инвестициях в человеческий капитал в среднем по афроазиатским и латиноамериканским странам не превышал, как правило, 40-60 %, а в ряде стран имел тенденцию к снижению, государственная поддержка сфере образования и здравоохранения была достаточно весома (судя хотя бы по процентному вкладу в ВВП) и в целом эффективна, так как способствовала привлечению частных инвестиций в отмеченную сферу. Совокупные частные и государственные расходы на образование, здравоохранение и НИОКР, не превышавшие в развивающихся странах в начале 60-х годов 4-5 % ВВП26, возросли в среднем до 10-11 % ВВП в 1994-1996 гг.

При этом данные по странам Востока и Юга существенно варьировались. В наименее развитых государствах, основной массе стран Тропической Африки совокупные расходы на формирование человеческого капитала составляли не более 6-8 % их ВВП. Сравнительно невысоким был и показатель в ряде крупных, густонаселенных стран. В Индонезии, Пакистане и КНР отмеченный индикатор (8-9 %) и в Индии (10-10,5 %) был ниже, чем, например, в Таиланде, Аргентине, Бразилии и Мексике (11-12 % ВВП). По Тайваню и Южной Корее удельные затраты на развитие человеческого фактора, достигавшие, по неполным подсчетам, соответственно 13-14 и 14-15 % ВВП, были сопоставимы с индикаторами по Великобритании (14,4 %), Японии (15.4 %) и Италии (15,9). В то же время Тайвань и Республика Корея заметно уступали Германии (16,7 %), Франции (18,1 %) и США (24,0 % ВВП).

Если учесть хотя бы частично некоторые неформальные виды обучения, например, профподготовку, обеспечиваемую предприятиями, то отмеченный показатель в 1990-1995 гг. мог составлять по Тайваню и Южной Корее примерно 18-19 % их ВВП, в Японии - 20-21 %, а в США - 30-31 % ВВП27.

Сделанные корректировки позволяют оценить в первом приближении общий фонд развития, включающий обычные капиталовложения, а также рассмотренные выше текущие расходы на образование, здравоохранение и НИОКР. В середине 90-х годов его величина, отнесенная к ВВП, достигала в среднем по развитым государствам 42-43 %, причем индикаторы по Великобритании (36,1 %) и Италии (39,1 %) были ниже, а по США (46,3 %) и Японии (49,6 %) заметно выше средних показателей по группе передовых стран.

В целом по афроазиатским и латиноамериканским государствам доля инвестиций в совокупный фонд развития (в % к ВВП, расчет по данным в национальных ценах) выросла значительно – с 7-10 % в 1920-1930-е гг. до 19-20 % в начале 1960-х гг. и примерно 35-37 %28 в середине 1990-х гг. Однако этот показатель все еще существенно меньше, чем в среднем по развитым странам. В то же время азиатские НИС в целом опережали развитые государства как по норме традиционных капиталовложений, так и по доле фонда развития в ВВП (50-51 %). Подчеркнем при этом, что среди "тигров"-"драконов" также наблюдалась значительная дифференциация. По Индонезии последний показатель составил 40-41 %, по Тайваню 41-42 %, в КНР 50-51 % (для сравнения в Индии 35-37 %), в Малайзии - 53-54 %, в Таиланде и Южной Корее 56-57 % ВВП.

Эти успехи развивающихся стран и азиатских НИС можно было бы только приветствовать. Однако настораживает не вполне сбалансированная структура накопления физического и человеческого капитала. Если в развитых государствах доля последнего в фонде развития в целом превысила 1/2 (здесь различаются две модели: в США она достигла 65-66 %, в Японии лишь 41-42 %), то в целом по развивающемуся миру ситуация иная. Отмеченный индикатор вырос с 14-15 % в 1920-1930-е гг. до 23-24 % в начале 1960-х гг. и 28-29 % в середине 1990-х гг., но он значительно (почти вдвое) ниже, чем в развитых странах.

Интересно, что в целом по группе азиатских "тигров" на долю инвестиций в развитие человеческого потенциала приходилось всего лишь немногим более ¼ от общего фонда развития, то есть меньше, чем в среднем по развивающемуся миру (это во многом объяснялось повышенным удельным весом расходов на обычные капиталовложения). Чрезвычайно низкие показатели в Индонезии (20-21 %), Таиланде и Малайзии (22-25 %). К этой группе, вероятно, примыкает и Южная Корея, хотя данные по ней все же лучше – 32-33 %. Наиболее благоприятное соотношение компонентов общего капиталонакопления – по Тайваню, где вышеупомянутый показатель достигал 43-44 %.

Хотя разрыв по сравнению со странами Запада значителен, Тайвань возможно догнал или, с поправкой на ориентировочность расчетов, максимально приблизился в данном измерении к Японии, намного опередив новейшие индустриальные страны – Индонезию, Таиланд и Малайзию, а также КНР (17-18 %) и Индию (29-31 %). Представляется, что сложившаяся в большинстве азиатских НИС структура накопления, быть может, приемлемая в целом для периферийных государств, базирующихся на экстенсивно-интенсивной модели роста, не вполне адекватна для перехода на более интенсивную модель развития.

Наращивание инвестиций в физический и человеческий капитал способствовали значительному ускорению динамики не только количественных, но и качественных составляющих экономического роста развивающихся стран. По сравнению с 1900-1938 гг. среднегодовые темпы прироста капиталовооруженности труда в периферийных и полупериферийных странах в 1950-1996 гг. выросли примерно в 3,4 раза (с 1,0-1,2 % до 3,6-3,8 % в год). Но поскольку темпы увеличения средней капиталоемкости роста повысились лишь в полтора раза (с 0,5-0,7 до 0,8-1,0 % в год), то темп прироста производительности труда увеличился в среднем в пять-шесть раз (с 0,4-0,6 до 2,7-2,9 % в год), а совокупной факторной производительности (труда и капитала) - в 8-9 раз, составив в 1950-1996 гг. 1,6-1,8 % в год.29

Это значительный успех: последний показатель оказался в полтора раза больше, чем в странах Запада и Японии в период их "промышленного рывка". (Но примерно во столько же раз он уступает средневзвешенному индикатору по ведущим капиталистическим странам на этапе их послевоенного развития). В результате по сравнению с первой половиной двадцатого столетия в развивающемся мире заметно, в среднем вдвое, повысился вклад интенсивных составляющих экономического роста (до 1/3 в послевоенный период).

Здесь, однако, полезно заметить, что, разумеется, далеко не во всех развивающихся странах наблюдались высокие и устойчивые темпы роста производительности. При этом, как выясняется, и во многих быстро развивавшихся странах восточноазиатского региона, в которых высокими темпами наращивалось капиталонакопление и затраты живого труда, вклад производительности в прирост ВВП был в целом не выше, а в некоторых из азиатских НИС даже ниже, чем в среднем по развивающимся государствам (см. табл.2).

В период, охваченный нашими расчетами, т.е. в 50-(60)-е – середине 90-х годов, на долю интенсивных составляющих приходилось от 1/5 до 1/3 прироста ВВП в таких странах, как Индонезия (19-21 %), Южная Корея (28-30 %), Таиланд (33-34 %).

Этот индикатор в Индонезии существенно не отличался от соответствующих данных по Бразилии и Аргентине (15-19 %), а также КНР и Мексике (21-22 %); по Южной Корее и Таиланду он оказался сопоставим с показателем по Индии (30-31 %). Но даже по Тайваню доля интенсивных факторов в приросте ВВП (в 1952-1995 гг. 43-44 %) была заметно меньше, чем в большинстве развитых стран: в Великобритании и Японии 52-57 %, во Франции 61-62 %, в Италии и Германии 66-70 % (При этом следует иметь в виду, что данные о вкладе учтенной производительности по развитым странам – минимальные, ввиду недооценки динамики выпуска и качества продукции).

По относительному вкладу совокупной производительности в прирост ВВП народнохозяйственные модели азиатских НИС были экстенсивно-интенсивными, при всех немалых различиях между ними (ср.: в Индонезии 19-21 %, по Тайваню 43-44 %), тогда как в развитых странах, значительно больше продвинувшихся по пути формирования информационно-инновационной экономики, модель развития стала уже иной - интенсивно-экстенсивной.

Конечно, нельзя упускать из виду, что в 50/60-е — первой половине 90-х годов абсолютный вклад (темп прироста) совокупной производительности в азиатских НИС был весьма значителен: в Индонезии (1,4 % в год) выше, чем в Аргентине и Бразилии (0,5-0,8 %), в КНР30 и Индии (1,2-1,4 %) больше, чем в Мексике (1,0 %). В Южной Корее и Таиланде (2,4-2,5%) и по Тайваню (3,6-3,8 %) он был, возможно, не только формально, сопоставим с данными по ряду развитых стран (см табл.2).

Вместе с тем полезно иметь в виду, что немалая часть роста совокупной производительности в азиатских НИС и в ряде других стран Востока и Юга, в которых вообще наблюдалось увеличение эффективности экономики, связана с так называемым эндогенным, материализованным НТП - повышением качества труда и капитала, а также с передислокацией основных учтенных ресурсов из отраслей с низкой эффективностью использования ресурсов в отрасли с более высокой ресурсоотдачей. В среднем по азиатским “тиграм”, ряду других крупных и средних быстроразвивающихся стран на первые два компонента пришлось 40-45 %, а на третий – 30-35 % прироста совокупной производительности.31

Таким образом, доля так называемого нематериализованного НТП (организационно-институционально-инновационные факторы) в приросте совокупной производительности, которая в развитых странах в послевоенный период в среднем достигала 40-60 %, а временами - 65-75 %32, не превышала в азиатских НИС и в ряде других динамичных развивающихся государств 20-30 %. Следовательно, не только рост ВВП, но и увеличение производительности у "тигров" и азиатских "драконов" (например, Китая и Индии) было связано преимущественно с количественными факторами.



следующая страница >>



Быть искренним — значит намеренно наступать другим на ноги. Жюль Ренар
ещё >>