Учебное пособие издательство Санкт-Петербургского государственного университета экономики и финансов 2006 - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Брахман и история 14 2583.76kb.
Учебное пособие Иркутск Издательство бгуэп 2003 (075. 8) Ббк 65. 13 1893.17kb.
Международная академия наук высшей школы 4 608.92kb.
Фёдорович выразительные средства экранных искусств: эстетический... 3 702.09kb.
Учебное пособие Москва Издательство Московского государственного... 13 1114.2kb.
Учебное пособие «Основы современной социологии» 23 3411.15kb.
Учебное пособие для студентов заочного обучения специальности 2301... 4 1110.5kb.
Методические рекомендации по оформлению библиографических описаний... 1 29.41kb.
Внешняя политика туркменистана в 1991 2006 гг 1 325.43kb.
Учебное пособие Часть I санкт-петербург 2006 10 1200.64kb.
Учебные пособия, монографии 1 64.1kb.
Дорогие братья и сестры! 1 86.05kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Учебное пособие издательство Санкт-Петербургского государственного университета экономики - страница №9/13


1.2. Проблемы понимания “истории” в ранней

и современной философии истории
Как можно было убедиться из приведённого ранее обзора, в абсолютном большинстве самых разнообразных определений и толкований философии истории акцент, как правило, делался на первое, т.е. на понимание философии применительно к истории. Однако при всей значимости понятия «философия» основную роль в этом весьма спорном, как выяснилось, словосочетании играет понятие «история». При этом считалось само собой разумеющимся, что оно настолько просто и очевидно, что здесь никаких проблем быть не должно. Реальность, тем не менее, оказалась иной. Мало того, что в процессе становления самой истории как науки её понимание претерпело целый ряд различных толкований. Когда же речь зашла о философии истории, возникла настоятельная необходимость радикального переосмысления содержания и самого понятия «история».314

Первоначально, в Древней Греции, термин-слово «история» трактуется как предание, рассказ, хронологическая летопись. То есть, говоря современным языком, как знаково зафиксированная (запечатлённая) и, следовательно, потенциально воспроизводимая информация (эмпирическое знание) о фактах - любом значимом природном или социальном объекте или ситуации. В этом значении история может быть истолкована (рассматриваться) как негенетическая социальная память человечества, содержанием которой является всё многообразие культуры. Не случайно - одна из девяти муз, покровительствующая истории, Клио, изображалась со свитком и грифельной палочкой в руках.

Терминологически же весьма интересен тот факт, что Геродот, будучи, по образному определению Цицерона, «отцом истории», предпочитал для названия своего творения использовать термин «логос» (рассказ), противопоставляя его мифу, тогда как ионийское слово-термин «история» буквально означало все-таки исследование, анализ, и в этом смысле оно явно ближе Фукидиду. Именно последний, критикуя Геродота и других своих предшественников, называл их «логографами» (буквально «пишущими логос - рассказ»).

Характерно, что и Геродот и Фукидид в своих знаменитых «Историях» впервые четко и ясно сформулировали свое понимание и свою методологию истории, задав тем самым, так же, как Демокрит, Платон, Аристотель в области философии, все последующие проблемы и философии, и истории. Вот, например, методологическая установка и исследовательская мотивация упоминавшегося выше «отца истории»: «Геродот из Галикарнасса собрал и записал эти сведения, чтобы прошедшие события не пришли в забвение и великие и удивления достойные деяния как эллинов, так и варваров не остались в безвестности, в особенности же то, почему они вели войны друг с другом».315

Весьма любопытно и глубоко символично и такое совпадение - именно здесь, в тридцатом рассказе первой книги своей «Истории», Геродот впервые в Древней Греции применяет слово «философия», разумеется, пока еще ни на что не претендующее и понимаемое просто как знание, получаемое «из любви к мудрости».

Если Геродот считается основателем истории вообще, то Фукидид может по праву рассматриваться основателем научной, т.е. объективной и непредвзятой, равно как и критически относящейся к предшественникам истории (научно-исторического критицизма). Его методологические рассуждения содержатся в двадцать первом и двадцать втором рассказах первой книги его «Истории»:

«Как ни затруднительны исторические изыскания, но всё же недалек от истины будет тот, кто признает ход событий древности приблизительно таким, каким я его изобразил, и предпочтет не верить поэтам, которые преувеличивают и приукрашивают воспеваемые ими события, или историям, которые сочиняют логографы (более изящно, чем правдиво), историям, в большинстве ставшим баснословными и за давностью не поддающимся проверке... Что до речей, ...то в точности запомнить и воспроизвести их смысл было невозможно, поэтому я, насколько возможно, придерживаюсь их общего смысла... Что же касается событий..., то я поставил себе задачу описывать их, получая сведения не путем расспросов и не по личному усмотрению, но изображать, с одной стороны, лишь те события, при которых мне самому довелось присутствовать, а с другой - разбирать сообщения других со всевозможной точностью... Моё исследование при отсутствии в нем всего баснословного, быть может, покажется малопривлекательным. Но если кто захочет исследовать достоверность прошлых и возможность будущих событий..., то для меня будет достаточно, если он сочтёт мои изыскания полезными. Мой труд создан как достояние навеки, а не для минутного успеха у слушателей».316

Представляется целесообразным сравнить эти толкования с размышлениями по этому же поводу выдающихся русских историков ХIХ века - Н.М. Карамзина, С.М. Соловьёва и В.С. Ключевского.

Так, по мнению первого: «История в некотором смысле есть священная книга народов: главная, необходимая; зерцало их бытия и деятельности, скрижаль откровений и правил; завет предков к потомству; дополнение, изъяснения настоящего и пример будущего. Правители, законодатели действуют по указаниям Истории и смотрят на её листы как мореплаватели на чертежи морей. Мудрость человеческая имеет нужду в опытах, а жизнь кратковременна. Должно знать, как искони мятежные страсти волновали гражданское общество, и какими способами благотворная власть ума обуздывала их бурное стремление, чтобы учредить порядок, согласить выгоды людей и даровать им возможное на земле счастие. Но и простой гражданин должен читать Историю. Она мирит его с несовершенством видимого порядка вещей, как с обыкновенным явлением во всех веках; утешает в государственных бедствиях, свидетельствуя, что и прежде бывали подобные, бывали ещё ужаснейшие, и государство не разрушалось (курсив мой - А.Р.); она питает нравственное чувство и праведным судом своим располагает душу к справедливости, которая утверждает наше благо и согласие общества».317

Развивая эти мысли, С.М. Соловьёв касается другой важной стороны - методологии истории и определяет задачи исследователя: «Не делить, не дробить русскую историю на отдельные части, периоды, но сохранять их, следить преимущественно за связью явлений, за непосредственным преемством форм, не разделять начал, но рассматривать их во взаимодействии, стараться объяснить каждое явление из внутренних причин, прежде чем выделить его из общей связи событий и подчинить внешнему влиянию, - вот обязанность историка в настоящее время...».318

В значительно большей степени уделяет внимание именно теории исторического процесса В.О. Ключевский, выводя её тем самым на уровень философского осмысления. В его интерпретации термин «история» употребляется в двояком смысле: «1) Как движение во времени, процесс, и 2) как познание процесса. Поэтому всё, что совершается во времени, имеет свою историю. Содержанием истории, как отдельной науки, специальной отрасли научного знания служит исторический процесс, т.е. ход, условия и успехи человеческого общежития или жизни человечества в её развитии и результатах. Человеческое общежитие такой же факт мирового бытия, как и жизнь окружающей нас природы, и научное познание этого факта - такая же неустранимая потребность человеческого ума, как и изучение жизни этой природы. Человеческое общежитие выражается в разнообразных людских союзах, которые могут быть названы историческими телами и которые возникают, растут и размножаются, переходят один в другой и, наконец, разрушаются, - словом, рождаются, живут и умирают подобно органическим телам природы. Возникновение, рост и смена этих союзов, со всеми условиями и последствиями их жизни и есть то, что мы называем историческим процессом; ... тайна исторического процесса собственно не в странах и народах, по крайней мере не исключительно в них самих, в их внутренних постоянных, данных раз навсегда особенностях, а в тех многообразных и изменчивых счастливых или неудачных сочетаниях внешних и внутренних условий развития, какие складываются в известных странах для того или другого народа на более или менее продолжительное время. Эти сочетания - основной предмет исторической социологии...; но история не наблюдает деятельности отвлечённого человеческого духа: это область метафизики. Равным образом она не ведает и одинокого, отрешённого от общества человека; человек сам по себе не есть предмет исторического изучения; предмет этого изучения - совместная жизнь людей».319

Как показало последующее развитие методологии и философии истории (фр. школа Анналов, экзистенциализм и др.) последние, позитивистски ориентированные заключения В.О. Ключевского существенно ограничивали и сужали проблемный круг истории.

Второе значение в процессе эволюции содержания слова “история” предполагало акцент на временной и содержательной изменчивости (смене состояний) рассматриваемого пока ещё преимущественно ретроспективно (в прошлом) социального объекта и знания о нём. Иными словами, речь шла пока об истории чего бы то ни было (государств, нравов, войн и т.д.). Именно такое понимание истории культивировалось в эпоху Просвещения в XVIII - XIX веках. На этой основе в начале XIX века философски оформляется своеобразный культ истории, ярким проявлением которого выступает вызывающий много споров так называемый феномен-принцип историцизма, наиболее адекватно представленный в «Философии истории» Г. Гегеля и в «Системе позитивной политики» родоначальника позитивизма О. Конта.

Характерными чертами историцизма как философски оформленной доктрины, по мнению современного исследователя Э.Ю. Соловьёва, являются: 1) финалистский детерминизм; 2) идея провиденциальной (разумной) необходимости; 3) стремление оправдать зло, несправедливость и насилие в качестве неизбежных, необходимых и действенных орудий прогресса; 4) истолкование настоящего как полной истины прошлого и презрительно-ироническое отношение к проблеме упущенных и нереализованных возможностей.320

Вот, к примеру как трактует различные возможные варианты истории Г. Гегель: «Для выяснения того, что такое философская всемирная история, я считаю необходимым прежде всего рассмотреть другие формы историографии. Вообще существуют три вида историографии:

а) первоначальная история,

б) рефлективная история,

в) философская история.

а) что касается первой, то эти историки (Геродот, Фукидид) описывали преимущественно протекавшие на их глазах деяния, события и состояния, причем, сами они были проникнуты их духом и переносили в сферу духовных представлений то, что существовало вовне. Таким образом, внешнее явление преобразуется во внутреннее представление...

б) второй вид истории мы можем назвать рефлективной. Это такая история, изложение которой возвышается над современной эпохой не в отношении времени, а в отношении духа. В этом втором виде истории следует различать совершенно различные подвиды.

аа) Требуется написать обзор всей истории какого-либо народа или какой-нибудь страны или всего мира, одним словом, то, что мы называем всемирной историей. При этом главной задачей является обработка исторического материала, к которому историк подходит со своим духом, отличающимся от духа содержания этого материала. В этом случае особенно важны те принципы, которые автор вырабатывает для себя отчасти относительно содержания и цели самих описываемых им действий и событий, отчасти относительно того способа, каким он хочет писать историю. ...Если этот первый подвид рефлективной истории ставит своей единственной целью изложить всю историю какой-нибудь страны, то он приближается к первому виду историографии. ...Такая история, которая задается целью дать обзор продолжительных периодов или всей всемирной истории, должна в самом деле отказаться от индивидуального изображения действительности и прибегать к сокращенному изложению путем применения абстракций, - это сокращение производится не только в том смысле, что пропускаются события и действия, но и в том смысле, что мысль резюмирует богатое содержание.

вв) Затем вторым подвидом рефлективной истории является прагматическая история. Когда мы имеем дело с прошлым и занимаемся далеким от нас миром, духу открывается такое настоящее, которое, являясь собственно деятельностью духа, вознаграждает его за усилия. События различны, но общее и внутреннее в них, их связь едины. Это снимает прошлое и делает события современными. Таким образом, прагматические рефлексии при всей их абстрактности в самом деле являются современностью, и благодаря им повествования о прошлом наполняются жизнью сегодняшнего дня. (В связи с обсуждением вопроса о моральных рефлексиях и о моральном поучении, которое следует извлекать из истории и ради которого, по мнению Гегеля, история часто излагалась, он формулирует своё знаменитое положение о том, что народы и правительства никогда ничему не научились из истории и не действовали согласно поучениям, которые можно было бы извлечь из неё - А.Р.).

сс) третьим подвидом рефлективной истории является критическая история... Здесь излагается не сама история, а история истории, дается оценка исторических повествований и исследуется их истинность и достоверность.

dd) наконец, последним подвидом рефлективной истории является такая история, которая тут же выявляет себя как нечто частичное. Хотя и она прибегает к абстракции, однако она составляет переход к философской всемирной истории, так как она руководится общими точками зрения (например, история искусства, права, религии). В наше время этот вид истории в понятиях (Begriffsgeschichte) более разрабатывался и выдвигался на первый план. Такие отрасли находятся в связи со всей историей народа, и дело только в том, выявляется ли связь целого, или этой связи ищут лишь во внешних отношениях... Если же рефлективная история... стремится к установлению общих точек зрения, и они истинны, тогда они являются не только внешней нитью, внешним порядком, но и внутренней душой, направляющей сами события и факты... Идея воистину является водителем народов и мира (курсив мой - А.Р.), и именно дух, его разумная и необходимая воля руководил и руководит ходом мировых событий: изучить Дух, поскольку ему принадлежит эта руководящая роль, является здесь нашею целью. Это приводит к

с) третьему виду истории, а именно к философской истории. ... Философия истории означает не что иное, как мыслящее рассмотрение её (курсив мой - А.Р.). ...История должна лишь охватывать то, что есть и было, события и деяния, и она тем ближе к истине, чем более она придерживается данного. ...Единственною мыслью, которую привносит с собой философия, является та простая мысль разума, что разум господствует в мире, так что, следовательно, и всемирно-исторический процесс совершался разумно».321 Таким образом, здесь мы встречаем знаменитый панлогизм Г. Гегеля применительно уже к истории.

Начиная со второй половины ХIХ в., и особенно в ХХ веке, в работах Ф. Ницше, К. Маркса, А. Бергсона, В. Дильтея, Г. Зиммеля, В.Ф. Эрна, Э. Трёльча, М. и А. Веберов, М. Шелера, Л.П. Карсавина, О. Шпенглера, Н.А. Бердяева, М. Хайдеггера, Б. Кроче, А. Тойнби, Х. Ортеги-и-Гассета, К. Ясперса и др. формируется современное понимание истории уже как самостоятельной сферы бытия, как некой самодостаточной социально-исторической реальности с присущей ей сложной и развитой онтологией (историческим временем и пространством, возможностью и действительностью, каузальностью и т.д.).

Именно в этот период принципиально новую трактовку получает и проблема времени, - уже «как горизонта бытия» (М. Хайдеггер). «Время, - пишет П.П. Гайденко, - рассматривается здесь не в связи с природными процессами, как это было в натурфилософии, начиная с Аристотеля, а в связи с человеческой деятельностью в различных её формах. Поэтому для анализа времени привлекаются уже не понятия движения, изменения материальных объектов, а совсем иные понятия - цель, проект, забота и т.д.».322 Несколько иной, но тоже новый аспект понимания времени в философии этого периода отмечает и В.П. Казарян: «В конце ХIХ - начале ХХ в. резко возрос интерес к философии истории, к специфике исторического знания, ... к вопросу о том, что такое историческое бытие..., какова структура самой исторической реальности. Такая проблематика сблизила философов истории с философами жизни... Особенно близко они подошли друг к другу в исследовании проблемы времени, поскольку при рассмотрении структуры бытия философия жизни исходит из природы времени. Ведь определение ими реальности как “жизни” с самого начала полагает время как форму осуществления, протекания жизни».323

В своей статье «Социализм и проблема свободы», опубликованной в работе «Борьба за Логос» (1911), В.Ф. Эрн даёт весьма своеобразную интерпретацию этого понятия через соотношение двух возможных восприятий времени - временности и вечности. «Время, - пишет он, - это нечто такое, что, если вдуматься в него хоть немного, должно неминуемо привести или к холодному дулу револьвера, или к живой вере в Христа. Оставаться посредине между этими двумя полюсами для того, кто хоть раз ощутил время во всем огромном размере его значения, - совершенно нельзя. А между тем позитивисты все свои теории, все свои общественные идеалы строят таким образом, как будто времени нет. Как форму они его признают. Как сущность же игнорируют совершенно».324

В грандиозной системе философии истории О. Шпенглера, развиваемой им в его знаменитом «Закате Европы» (1918-1922), сознательно заостряются и противопоставляются такие исторические фазы-элементы гегелевской онтологии истории как бытие-становящееся [становление как переход от небытия (ничто), к наличному бытию (нечто), личностно переживаемому в форме Gestaltа (образа) - тождество субъекта и длительности, по определению А. Бергсона], с одной стороны, и бытие-ставшее, наличное, мертвое, фиксированное в определенных границах (число, измерение), описываемое и оцениваемое в форме Gesetza (закона), с другой стороны. История, в рамках последнего, превращается в мертвую хронологию (время) причин и следствий, целей и средств. Ритм тела (античной скульптуры) покоится в одновременной (чистой сиюминутности) соотнесенности частей (в целое), ритм фуги (западной музыки) - во временном протекании (становлении). 325

Как писал, рассматривая соотношение природы и истории, О.Шпенглер, «действительность оказывается природой, поскольку она включает всякое становление в ставшее; она есть история, если ставшее подчиняется ею становлению. Действительность созерцается в своем “опамятованном” гештальте - так возникает мир Платона, Рембрандта, Гёте, Бетховена - или критически осмысливается в своем осязательно-чувственном составе - таковы миры Парменида и Декарта, Канта и Ньютона. Познавание в строгом смысле слова есть акт переживания, конечный результат которого называется “природа”. С другой стороны: созерцание ...есть тот акт переживания, который в процессе своего осуществления оказыввается самой историей. Пережитое есть свершившееся (Geschehenes), есть история (Geschichte).

Всякое свершение однократно и никогда не повторяется. Ему присущ признак направления (“времени”), необратимости. Свершившееся, противопоставленное отныне как ставшее становлению, как оцепеневшее - живому, непреложно принадлежит прошлому. Чувство, рождающееся отсюда, есть мировой страх. Все познанное, однако, вневременно; оно не является ни прошлым, ни будущим, но пребывает в чистом “наличии” и, стало быть, обладает длительной значимостью. Это принадлежит к внутренней структуре законов природы. Законное, законченное - антиисторично. Оно исключает случайность... Становится ясно, отчего математика, будучи упорядочением ставшего через число, всегда покоится на законах и каузальности, и только на них одних.

Становление “лишено числа”. Лишь безжизненное - и живое, если только отвлечься от его живоначалия, может быть сосчитано, измерено, разложено. Чистое становление, жизнь, в этом смысле не имеет границ. Оно находится по ту сторону сферы причины и следствия, закона и меры. Ни одно глубокое и подлинное историческое исследование не станет доискиваться до каузальной законности; в противном случае оно не постигло бы собственной своей сути. Между тем: созерцаемая история не есть чистое становление; она - некая картина, какая-то излучаемая бодрствованием наблюдателя форма мира, в которой становление господствует над ставшим».326

Одновременно в рамках «философии жизни» и особенно неокантианства основной акцент новой философией истории делается на гносеологии истории, или, иначе говоря, на методологии исторического познания, развиваемой в работах В. Дильтея, Г. Зиммеля, Г. Риккерта, Э. Трёльча, Р.Дж. Коллингвуда, Б. Кроче, М. Блока, Л. Февра и др. Вообще главными проблемами гносеологии или эпистемологии, как известно, являются проблемы Истины и Метода познания, выражающие момент адекватности и когерентности знания, субъектно-объектные отношения в процессе познания, соотношение субъективного и объективного, относительного и абсолютного в познании и т.п. Все эти проблемы сохраняют свое значение и применительно к истории с той лишь разницей, что ученый-историк должен не только добросовестно изложить имеющиеся в его распоряжении факты, но и дать свою собственную оценку тех или иных событий, т.е. быть судьёй над историей.

Традиция, берущая своё начало от Геродота и завершённая в знаменитой формуле Леопольда фон Ранке, считала, что задача историка весьма проста и сводится всего лишь к описанию событий таким образом «как они происходили» (Wie es eigentlich gewesen war), или, как говорил задолго до него Геродот, - «рассказывать то, что было» (ton eonta).

Однако в ХХ веке происходит радикальное переосмысление целей и задач и в этой сфере. Как утверждал в своей программной работе «Апология истории» (1941-1942) французский историк школы «Анналов» М. Блок (1886 - 1944), в историческом исследовании неминуемо возникает проблема непредвзятости, или беспристрастия, которые, по его мнению, сами по себе достаточно двусмысленны.

«Есть два способа быть беспристрастным, - писал М.Блок,- как ученый и как судья. Основа у них общая - добросовестное подчинение истине. Ученый регистрирует и, более того, провоцирует опыт, который, возможно, опровергнет самые дорогие для него теории. Честный судья, каково бы ни было его тайное желание, допрашивает свидетелей с одной лишь заботой - узнать факты во всей их подлинности. И для ученого, и для судьи - это долг совести, о котором не спорят. Но наступает момент, когда их пути расходятся. Если ученый провел наблюдения и дал объяснения, его задача выполнена. Судье же предстоит еще вынести приговор. Если он, подавив личные симпатии, вынес приговор, следуя закону, он считает себя беспристрастным. И действительно будет таковым, по мнению судей. Но не по мнению ученых. Ибо невозможно осудить или оправдать, не основываясь на какой-то шкале ценностей, уже не связанной с какой-либо позитивной наукой. ...И вот историк с давних пор слывет неким судьей подземного царства, обязанного восхвалять или клеймить позором погибших героев... Нет ничего более изменчивого по своей природе, чем подобные приговоры, подверженные всем колебаниям коллективного сознания или личной прихоти. И история, слишком часто отдавая предпочтение наградному списку перед лабораторной тетрадью, приобрела облик самой неточной из всех наук - бездоказательное обвинение мгновенно сменяется бессмысленными обвинениями».327

Как уже отмечалось, история - это своеобразный двуликий Янус, причем лица его обращены не только, как традиционно считалось, к прошлому и будущему из настоящего, но также к массовым процессам и индивидуальным событиям, к массам людей и к своеобразным, уникальным индивидам истории (так называемым великим людям, героям), к универсальным характеристикам социального мира и мира социальных взаимодействий, к его этногеографическим и национальным особенностям и т.д. Таким образом, задача историка ещё более усложняется, поскольку он должен не только описать и объяснить исторические события и явления, опираясь на достоверные источники (документы, свидетельства и т.д.), но и оценить их в соответствии с господствующей в его время шкалой ценностей, а также экзистенциально, творчески и искренне переживать данный предмет своего исследования. Главная цель научного познания вообще и исторического в частности - накопление, отбор, классификация и обобщение имеющихся фактов, выявление в этом фактическом материале каких-то существенных связей и закономерностей, с отделением случайного от необходимого, но учитывая, что в рамках гегелевской диалектики, равно как и марксистского понимания - случайность есть форма проявления необходимости.

При этом, разумеется, следует иметь в виду, что в конце XIX века, в рамках немецкого неокантианства всё знание и, соответственно, все науки были разделены на два основных типа - номотетические (законоустанавливающие и обобщающие) и идеографические (описывающие и индивидуализирующие). К сфере первых относились все так называемые точные науки, тогда как последние составляли область гуманитарных наук, включая и историю. Таким образом, «научность» истории, её претензии на знание законов исторического бытия и сам статус социальных законов были поставлены под сомнение, которое не снято и актуально поныне.

Несколько обособленное, в рамках онтологии и гносеологии истории, относительно самостоятельное место в них занимает проблема субъекта истории, её творца и носителя. Как уже отмечалось, в этом качестве могут выступать народные массы, или народ в целом, какие-либо социально активные группы общества (интеллигенция, творческие и интеллектуальные элиты, классы и их партии и т.д.). Но одновременно это могут быть и великие люди, «критически мыслящие личности» П.Л. Лаврова, гении и герои Р. Эмерсона и Т. Карлейля, нигилисты, революционеры (Э. Че Гевара - как один из знаменитых символов ХХ в.), миссионеры и т.п. - все те, кого М. Вебер называл харизматическими личностями, а Л.Н. Гумилев - пассионариями.

Задача историка состоит в том, чтобы, во-первых, выявить и конкретизировать реальную диалектику данных противоположных полюсов социально-исторического спектра и, во-вторых, обнаружить в связи с этим общую, национально-государственную идею или культурно-историческую тенденцию, творцами, носителями и выразителями которой великие люди в своей совокупности или единичности являются.

В качестве специфического субъекта исторического процесса может и должно рассматриваться доминирующее - в тот или иной момент, в той или иной исторической ситуации - поколение. Сама эта проблема, разумеется, не нова. Но историческую остроту и познавательную значимость как специфически русское явление она приобрела в середине XIX века, в рамках художественно-эстетического понимания русской истории, в романе И.С. Тургенева «Отцы и дети» и в своеобразном полемическом ответе на него - романе Ф.М. Достоевского «Подросток». Именно тогда в России становятся известными и знаменитыми поколения 30-х и 40-х, 60-х и 80-х годов со своими принципами и идеями, со своими властителями дум. При этом они, как правило, радикально отрицали друг друга, а иногда, устами своих великих пророков, отрицали и самих себя: «Печально я гляжу на наше поколенье! Его грядущее - иль пусто, иль темно, … под бременем познанья и сомненья, в бездействии состарится оно…» (1838).

В нашем недавнем прошлом веке чётко выделяются два поколения-антипода: так называемое «военное» поколение 20-х - 40-х гг., практически полностью принесшее себя в жертву ради Победы своей страны и жизни последующих поколений, и теперь уже «печально» знаменитое поколение интеллигентов-шестидесятников, «детей ХХ съезда». Именно оно сыграло столь неблаговидную и в чём-то роковую роль в отечественной истории последней четверти ХХ столетия, и, соответственно, теперь оно столь же резко и, по-видимому, справедливо отвергаемо поколениями нынешними.

Об этом общем и роковом свойстве русской интеллигенции различных поколений - воинствующего взаимонеприятия и взаимоотречения - очень хорошо писал в свое время Г.П. Федотов: «Каждое поколение интеллигенции определяло себя по-своему, отрекаясь от своих предков и начиная - на десять лет - новую эру. Можно сказать, что столетие самосознания русской интеллигенции является её непрерывным саморазрушением. Никогда злоба врагов не могла нанести интеллигенции таких глубоких ран, какие наносила она сама в вечной жажде самосожжения. ...За идеалистами 40-х годов - "реалисты", за реалистами - "критически мыслящие личности" - "народники", за народниками - марксисты, - это лишь один основной ряд братоубийственных могил».328

Разумеется, это наблюдение Г.П. Федотова с равным успехом можно отнести и к ХХ столетию, особенно к его началу и ко второй половине, с тем лишь существенным дополнением, что взаимная ненависть и нетерпимость ныне чаще встречается внутри одного поколения, нежели как это было ранее - между разными, и что пропасть взаимного непонимания именно современных поколений действительно не имеет прецедента в истории.

Кроме того, в рамках этой специфической проблемы следует иметь в виду и так называемый демографический аспект качества и количества людей данного поколения. На это обстоятельство обратил внимание весьма влиятельный современный мыслитель, бывший диссидент - А.А. Зиновьев. Согласно его мнению, двумя существенными причинами столь катастрофической гибели русского коммунизма явились: во-первых, не адекватная во всех отношениях смена поколений в высшем руководстве страны (достаточно сравнить с аналогичной ситуацией в Китае) и, во-вторых, то, что лучшие представители революционного и постреволюционного - «военного» поколения в массовом количестве погибли в годы Великой Отечественой войны или были репрессированы.329

Но проблема поколений отнюдь не является теоретической проблемой только русской философии истории. На Западе значительно раньше, чем в России, одним из первых в контексте социальной истории её выделяет И. Кант (1784). Делает он это в связи с выявлением соотношения и влияния индивида и рода в истории: естественной краткостью жизни первого и грандиозностью замыслов, значимостью целей последнего. Одновременно здесь же им ставится очень важная проблема о роли старших поколений в судьбе, условиях жизни и счастье последующих поколений.

В плоскости истории искусства проблему поколений впервые рассматривает Пауль Пиндер Вильгельм (1878 - 1947) в работе «Das problem der generation in der Kunstgeschichte Europas» (1928).

В современной философии истории эту проблему весьма подробно и глубоко разрабатывает известный испанский мыслитель и философ ХХ столетия Х. Ортега-и-Гассет в своих работах «Тема нашего времени», «Вокруг Галилея», «Почему мы вновь пришли к философии», «Восстание масс» и др. Более того, идея поколения, как важнейшее историческое понятие, составляет теоретический фундамент всей его оригинальной философии истории. «Изменения жизненного мироощущения, являющиеся решающими в истории, - как считает мыслитель, - предстают в форме поколений. Поколение - это и не горсть одиночек, и не просто масса: это как бы новое целостное социальное тело, обладающее и своим избранным меньшинством, и своей толпой, заброшенное на орбиту существования с определенной жизненной траекторией. Поколение, динамический компромисс между массой и индивидом, представляет собой самое важное историческое понятие и является, так сказать, той траекторией, по которой движется история. Поколение - это человеческая разновидность в том строгом смысле, каковой придают этому термину натуралисты. Его члены приходят в мир с некими типичными чертами, придающими им общую физиономию, отличающую их от предшествующего поколения. В пределах этой идентичности могут пребывать индивиды, придерживающиеся самых разных установок... Реакционер и революционер ХIХ в. намного ближе друг к другу, чем к кому-нибудь из нас».330

Возвращаясь вновь к теме новых подходов и направлений, новой интерпретации философии истории, необходимо отметить, что в этот же период, но уже преимущественно в русской философии и литературе настойчиво и активно ставятся и разрабатываются животрепещущие вопросы этики, эстетики и космологии истории, а также её глубочайшего религиозно-философского смысла. Все они, наряду с другими, не менее важными проблемами нашли своё отражение в таком многоплановом явлении, как Русская идея.

Таким образом, подводя итог всем этим историческим экскурсам, можно сделать вывод, что в XX - XXI веках философия истории, как теория исторического бытия и развития социума, всеобщей связи социальных событий и процессов, их познание, этика и эстетика, совпадает с экзистенциальной, интуитивно воспринимаемой и непосредственно переживаемой человеком историей как особой социальной и природно-космической реальностью.




<< предыдущая страница   следующая страница >>



Хорошо написанная биография так же редка, как и хорошо прожитая жизнь. Томас Карлейль
ещё >>