Три жизни айседоры дункан - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Лори Белилов «Искусство Айседоры Дункан» 1 204kb.
Дэйв Дункан Властелин Огненных Земель Королевские Клинки – 2 32 6367.72kb.
Три измерения жизни: адхибхаутика, адхидайвика и адхьятмика 1 82.58kb.
Ответ: Растения: пО 1 103.15kb.
Сидни Шелдон Пески времени 27 5084.45kb.
Сергей есенин 24 5919.63kb.
"Зеленый" сверхмарафон просто фантастика: 66 километров бегом за... 1 54.37kb.
Трилогия великой веры в человека 1 326.87kb.
Левшин Владимир, Книга: Три дня в Карликании Три дня в Карликании... 7 1253.01kb.
Н. Н. Цуканова. «Отчет о деятельности за три года и основных стратегических... 1 176.07kb.
Кольцо адриатики 1 1 73.13kb.
Міністр охорони здоров’я України Зіновій Митник виступив з промовою... 1 52.79kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Три жизни айседоры дункан - страница №1/1

Зиновий Сагалов

ТРИ ЖИЗНИ АЙСЕДОРЫ ДУНКАН


Монодрама в 2 действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

На сцене маленький изящный столик, старинной
работы кресло, рояль. Из тишины возникает му-
зыка.

Вышла актриса в строгом вечернем платье,


на плечи наброшен легкий красный шарф. Мол-
ча посмотрела в зал, И вдруг, сминая музыку,
раздался пронзительный визг тормозов, отчаянный
сигнал клаксона, чей-то крик — и сразу же все
стихло.

Голос по радио. Трагическая смерть Ай-


седоры Дункан... 16 сентября 1927 года. Проезжая
на автомобиле в Ницце, Айседора Дункан была выб-
рошена из машины вследствие того, что конец ее
шарфа зацепился за колесо. Дункан была поднята
с переломом позвоночника. Смерть наступила не-
медленно...
1

Тишина. Рокот морских волн, набегающих на


берег.

— Я родилась у моря, — так начнет Актриса


этот рассказ, — и заметила, что все крупные собы-
тия моей жизни тоже происходили у моря. Мое пер-
вое понятие о движении, о танце несомненно вызва-
но ритмом волн.

Маленькой девочкой я часами блуждала по бе-


регу, предаваясь собственной фантазии. Меня захва-
тывала эта игра! Я воображала себя чайкой, паря-
щей над бесконечной морской гладью. Или шалов-
ливой волной, которая резвится среди своих подру-
жек. Но чаще всего — парусом, одиноким парусом
который рассекает белые гривы волн...

Целыми днями я была предоставлена самой се-


бе, так как мама с утра и до позднего вечера ходи-
ла по квартирам, давая уроки музыки детям из бо-
гатых семей. Ее скудного заработка нам едва хва-

тало на жизнь — ведь нас у нее было четверо:


Элизабет, Раймонд, Остин и я — Айседора...

Из всех нас я была самой отважной. Когда в


доме совершенно нечего было есть, я отправлялась
к мяснику и хитростью убеждала его отпустить в
долг бараньи котлеты. Обольщать булочника, чтобы
он продлил нам кредит, посылали тоже только
меня. И эти походы были куда интереснее, чем
ежедневные хождения в школу.

— Айседора, не вертись! Айседора, сиди смир-


но! — до сих пор помню, как кричала на меня учи-
тельница.

«Хотела бы я посмотреть, — думала я, — как


бы вы, уважаемая мисс, сидели за партой с пустым
желудком и в промокших ботинках!»

Когда наступило Рождество, учительница, раз-


давая нам конфеты и пирожные, сказала: «Погля-
дите, детки, что вам принес Санта Клаус». А я
встала и торжественно, на весь класс, заявила: «Я
вам не верю, никакого Санта Клауса нет! И все это
враки, враки!»

Можете себе представить, как была возмущена


моя мисс учительница!

  • Ах, так! — завопила она. — Знай же, что
    Санта Клаус не подарит тебе ни одной конфетки!

  • Подумаешь! Ну и не надо!

  • Ты скверная девчонка, ты позор нашей шко-
    лы! — закричала учительница. Она с яростью схва-
    тила меня за плечо и швырнула на пол. Но я все
    же устояла — ноги и тогда уже у меня были креп-
    кие! Тогда она поставила меня в угол. А я, повер-
    нув голову через плечо, упрямо твердила: «Ника-
    кого Санта Клауса нет! НЕТ! НЕТ!» Тогда рассви-
    репевшая мисс учительница отправила меня домой
    за родителями.



2.

Родители... Моя мать разошлась с отцом, когда


я была грудным ребенком.

— Тетя Августа, скажи, был ли у меня когда-


нибудь отец?

Тетка пристально посмотрела на меня и презри-


тельно отчеканила:

— Твой отец был дьяволом. Он разрушил жизнь


твоей бедной матери.

Дьявол? Какой ужас! С рогами и хвостом!..


Когда дети в школе говорили о своих отцах, я всег-
да помалкивала.

Однажды — мне было тогда семь лет — я услы-


хала звонок у входных дверей. Открыла... Передо
мной стоял приятный мужчина в высокой шляпе.

  • Не здесь ли живет миссис Дункан?

  • Здесь... Я ее дочь.

  • Вот ты какая, принцесса Мартышка! — вос-
    кликнул незнакомец и, подняв меня на руки, по-
    крыл мое лицо слезами и поцелуями.

  • Погодите, кто вы?! Кто вы? — отбивалась я,
    ничего не понимая.

  • Я твой отец, — сказал он тихо.

  • Урра!

Я бросилась в комнаты, чтобы сообщить всем:
эту радостную весть:

— Мама! Отец приехал!.. Где же ты, мама? Ты


заперлась? Зачем? Открой! Папа пришел! Раймонд,
Элизабет! Куда вы все попрятались? Он совсем-сов-
сем не страшный...

Но никто не вышел. Тогда я снова подошла к


двери и вежливо сказала:

  • Извините, все у нас заболели и, понимаете,
    не могут выйти.

  • А ты — здорова?

  • Я?.. Да...

Он взял меня за руку и сказал:

— Тогда погуляем вдвоем. Хорошо?

Я бежала рысцой рядом с ним, радуясь, что этот
красивый статный мужчина — мой папа. И что ни
рогов, ни хвоста у него нет.

В кондитерской он угостил меня мороженым и


цукатами и на прощание сказал: «Я приду завтра,
принцесса Мартышка!» Но это завтра так и
не наступило: семья больше не разрешила мне
встретиться с ним.

— Мамочка, ну позволь, хоть один разочек! Ма-


ма!.. Ах, так! Пусть будет по-вашему!

Я выкрала из шкатулки брачное свидетельство моих родителей и сожгла его в пламени свечи...


3.

Вальс Шопена.

— Это играет мама... Вечер. Она только пришла
лосле уроков. Кое-как накормила нас, села за ста-
ренькое пианино, мы — вокруг. И забыто уже все,
кроме волшебных, завораживающих звуков. И серд-
це взлетает ввысь — туда, где птицы и облака, и
слушать эту музыку, просто сидеть и слушать —
нельзя. Ее надо танцевать.

Одна старая дама, увидев наши домашние тан-


цы, посоветовала маме показать меня известному в
Сан-Франциско преподавателю...

Резкий обрыв музыки.



  • Станьте на пальцы ног, — сказал он мне.

  • Зачем?

  • Это красиво, это возвышенно. Если вы не чув-
    ствуете это, вам никогда не стать танцовщицей...
    Итак, первая позиция. Готовы? Плие—и, раз!

  • Это безобразно, это противно природе! — вос-
    кликнула я и после третьего урока покинула танц-
    класс навсегда. Я еще не знала, каким должен быть
    мой танец, но только он не будет похож на эти гим-
    настические упражнения: и — раз, два, три! Ни за
    •что!

В десять лет я рассталась со школой. Зато как
набросилась на книги! Прочитала все, что было в
публичной библиотеке: Диккенс, Теккерей, Шек-
спир... А кроме того — тысячи романов, хороших
и скверных, вдохновенных книг и бульварных пус-
тышек.

Я поглощала все. Читала ночами, до рассвета,


при свете свечных огарков, собранных в течение
дня. Я даже принялась писать роман, издавала свою
собственную газету и вела дневник на секретном
языке (я его сама придумала) — ведь у меня поя-
вилась великая тайна: я была влюблена...
4

. Ах, как он был красив! Какое романтическое


имя — Вернон! Мне было тогда одиннадцать лет, но
я зачесывала волосы наверх, носила длинные пла-

тья и выглядела намного старше. Иногда я прихо-


дила в аптекарский склад, где работал Вернон, и,
не зная, что сказать, спрашивала как дурочка:
«Как вы поживаете, мистер Вернон?» (Смеется). Ве-
черами я подолгу бродила перед освещенными ок-
нами его дома. Так продолжалось года два, и я счи-
тала, что страдаю от безумной любви! Однажды
Вернон сказал мне, что собирается жениться. Зем-
ля качнулась под моими ногами.

  • Кто она?

  • О, настоящая леди, девушка из высшего об-
    щества, — с гордостью произнес он.

А спустя несколько дней я увидела их обоих —
Вернона и его невесту. Уродина, каких свет не ви-
дывал! Они выходили из церкви, вокруг было море
цветов. А я стояла за церковной оградой и ревела.
Так окончилась моя первая любовь...

Когда через много-много лет, после одного из


концертов, в мою гримуборную вошел седой мужчи-
на, я сразу же узнала его. Это был Вернон! Я реши-
ла позабавить его и рассказала о своей безумной
любви. Боже, как он перепугался, как красноречи-
во стал уверять, что до сих пор любит свою супру-
гу... Я едва сдерживала себя, чтобы не расхохотать-
ся. Не над ним, нет! — над той глупой козой, кото-
рая со слезами на глазах глядела на ярко освещен-
ные окна его дома!..

5.

Счастье, где ты? Моя птица, моя фортуна, я


готова бежать за тобою — только позови! Падать,
подниматься, карабкаться на скалы — лишь ради
этого я хочу жить и дышать...

— Мамуля, родненькая, уедем из Сан-Францис-


ко! Поверь в меня, мама. Я хочу, я буду танцевать!
Ты еще будешь гордиться своей Айседорой! Все-
все зависит от тебя, от твоего ответа. Уедем? Да?
Сегодня, сейчас же, сию минуту!

Ветер странствий сорвал два листочка, закружил


их, понес в неведомую даль...

Чикаго. У нас двадцать пять долларов и обру-


чальное кольцо моей бабушки. Надев короткую
греческую тунику, я танцую перед владельцами
всех театральных заведений города.

-Очень, очень красиво,— говорят они. — Но


эти танцы не для нашей публики.

Неделя течет за неделей, драгоценности бабуш-


ки съедены, денег нет. За последние тряпки мы ку-
пили банку томатов и кормились этим целую неделю.
Мама настолько ослабела, что уже не могла вста-
вать. В отчаянии я пришла к менеджеру увесели-
тельного заведения «Мэйсоник Темпл». С толстен-
ной сигарой во рту, в шляпе, надвинутой на один
глаз, он мрачно взирал на маленькую девочку, ко-
торая танцевала под звуки «Песни без слов» Мен-
дельсона.

Музыка смолкла. Он несколько минут молча


глядел на меня. Потом процедил сквозь зубы:

— Танцевала бы ты что-нибудь веселенькое, с


перцем, я бы, так и быть, рискнул.

— Как это — с перцем?


Он захлебнулся хохотом.

— Ну что-нибудь эдакое, с юбками, разрезами


и прыжками. Поняла? То, что нравится публике.

Я возмутилась. Но тут же вспомнила маму, без-


жизненно лежащую на кровати, остатки томатов в
консервной банке, неоплаченный счет за гостиницу...

— Хорошо! Я согласна! Будут вам разрезы и


прыжки! И «перец» тоже будет!

Всю ночь мама из последних сил шила мне бе-


зобразно вульгарный костюм. Последнюю оборку она
пришивала уже утром.

Когда я пришла к толстяку-менеджеру, оркестр


уже был наготове. Музыканты лихо заиграли ка-
кой-то пошленький танчик, нечто вроде этого... (На-
певает). Какая мразь! Но отступать некуда! Какой-
то бес вселился в меня. Я дергалась и кривлялась,
а все мое тело кричало: «Вот тебе перец! Вот тебе
разрезы! Вот тебе прыжки с юбками! Ты этого хо-
тел, толстый боров? На, получай! Теперь ты дово-
лен, скотина?»

Выронив сигару изо рта, директор протягивал


ко мне свои толстые волосатые ручищи:

— О'кей, моя крошка! Великолепно! Пятьдесят


баксов в неделю! Можешь начинать хоть завтра!

Успех был бешеный. Директор предложил мне


контракт на целый год. Но я... я отказалась. Он был
ошарашен. «Гуд бай, господин директор, малышка

Айседора проживет без вашего «перца». И вообще»


в вашем кабаке слишком грязно и шумно, и пти-
ца счастья никогда сюда не залетит...»

6

На центральных улицах Чикаго висели огром-


ные транспаранты: «Всемирно известная труппа
Огюстина Дэйли.» Вот кто может меня понять! Не-
сколько дней я безуспешно пыталась проникнуть в
театр, но мне неизменно отвечали, что мистер Дэй-
ли занят и принять меня не может. Наконец, как-
то вечером, я столкнулась с ним у театрального подъезда лицом к лицу.

— Маэстро, умоляю вас, выслушайте меня. Вы


величайший артист, но вашему искусству не хва-
тает античного танца. Я принесу его вам. Он — во
мне. Этот танец родился у Тихого океана, в горах
Сьерра-Невады, в поэмах Уитмена. В этом танце бу-
дет жить вечная душа природы...

Огюстин Дэйли не вполне понимал, что ему де-


лать с этой странной худющей девчонкой, которая
несла какую-то несусветную чепуху. Но что-то во
мне, видимо, его привлекло.

  • Ладно, — сказал он, — у меня имеется не-
    большая роль в пантомиме, которую я буду ставить
    в Нью-Йорке. Пока ничего не обещаю, но если по-
    дойдете, получите ангажемент. Как ваше имя?

  • Айседора.

  • Красивое имя... Итак, Айседора, до встречи
    в Нью-Йорке.

Первая репетиция... Она принесла мне ужасное
разочарование. Примадонна труппы, звезда панто-
мимы Джейн Мэй отличалась крайне бурным темпе-
раментом. Она пользовалась любым предлогом, что-
бы завестись и устроить скандал. Когда мне сказали,,
что при слове «вы» я должна указать на нее, при
слове «любите» прижать свои руки к сердцу, вот
так, а затем яростно бить себя по груди при слове
«меня», все это показалось мне слишком смешным.
Я проделала это так скверно, как только могла.
(Показывает). И не удивительно, что Джейн Мэй
нашла меня отвратительной.

— У этой девицы нет никакого таланта, мистерДэйли, — сказала она. — Немедленно снимите ее с роли.

Я разревелась. Маэстро похлопал меня по пле-
чу и сказал: «Вы видите, Джейн, она очень вырази-
тельно плачет. Артистические данные у нее есть,
не будьте суровы с этой малюткой..»

Но репетиции были для меня мукой. В одной


сцене я должна была объясниться в любви к Пьеро,
роль которого исполняла все та же Джейн Мэй. Зву-
чала музыка, я приближалась к Пьеро и целовала
его в щеку три раза. На генералке я провела этот
эпизод с таким пылом, что на белой щеке Пьеро ос-
тался отпечаток губной помады. Тут Пьеро превра-
тился в Джейн Мэй и отвесил мне звонкую оплеуху.
Восхитительное вступление в театральную жизнь,
не так ли? (Смеется).

В спектакле «Сон в летнюю ночь» в одном из


эпизодов я оставалась на сцене одна.

Мелодия «Песни без слов» Мендельсона.

Как я ждала этого момента! На премьере я тан-
цевала так самозабвенно, что раздался шквал апло-
дисментов. Меня не отпускали со сцены, театр бу-
шевал. Когда же наконец я выскочила в кулисы в
своей белой тунике с крылышками феи, сияя от
счастья и первого успеха, маэстро... Он учинил мне
такой разнос, кричал, топал ногами:

— Здесь вам не мюзик-холл! Это танец в дра-


матическом спектакле, а не ваш концертный номер!
Вам только бы сорвать аплодисменты, а на осталь-
ное наплевать!

Назавтра в этой же сцене прожектора горели


вполнакала. Я танцевала во мраке и ничего, кроме
порхающей в глубине сцены белой фигурки, разо-
брать было нельзя.

Так прошел год... Я чувствовала себя бедной Зо-


лушкой. Мои мечты, надежды — все, все погибло.
В труппе меня считали невезучкой. Ни друзей, ни
подруг у меня не было. Во время перерыва я не
завтракала со всеми — мой кошелек, как всегда,
был пуст — а пряталась в какой-нибудь ложе и тут
же засыпала от истощения.

— Мистер Дэйли, — сказала я однажды, — за-


чем вы меня держите? То, что я умею и хочу де-дать, вам не нужно. Вы мне платите хорошие день-
ги, но ведь они не приносят радости.

_--Чудачка, — сказал он, пожав плечами.

В тот же вечер я покинула труппу.

И почему я такая невезучая? Вечно на распу-


тье, без денег, без работы... Быть может, птица сча-
стья — лишь призрачная тень, бегущая впереди че-
ловека?

«Надо уехать, Айседора, — сказала я себе. — В


этой стране людей интересуют акции и дивиденды,
а не твои античные танцы». Решение покинуть Аме-
рику крепло с каждым днем. И вот на скотопро-
мышленном судне — так было намного дешевле! —
под рев и стенания нескольких сотен несчастных
животных семейство Дункан пересекло Атлантику
и очутилось в Европе.

7.
Я закрываю глаза и вижу четырех отчаянных


смельчаков, которые шагают по лондонским ули-
цам — без денег, без друзей, без убежища на ночь.

Грин-парк, садовая скамейка... Но едва мы рас-


положились на ночлег, как появился огромный по-
лисмен и велел нам немедленно убраться. Двери го-
стиниц были для нас закрыты, так как вещей у нас
не было, а наш вид не внушал никакого доверия.
На четвертые сутки я решилась на отчаянный шаг.

— Послушай, мама, и ты, Элизабет, и ты, Рай-


монд... Следуйте за мной и что бы я ни делала,
молчите.

Я привела их в одну из лучших лондонских гос-


тиниц, подошла к ночному портье и сказала власт-
ным тоном светской дамы:

— Мы только что приехали ночным поездом...


из этого... из Ливерпуля. Будьте любезны, дайте нам
номер получше и распорядитесь, чтобы подали
ужин, да поживее! Когда придет наш багаж, немед-
ленно позвоните в номер. Вы поняли?

Весь день мы проспали в роскошных постелях,


а на рассвете следующего дня тайком, не заплатив
ни пенса, смотались из отеля. (Хохочет). О. это была
одна из самых шикарных авантюр моей юно-
сти!..

Хмурый туманный Лондон ненадолго задержал


нас. Сестра Элизабет вскоре вернулась в Америку,
Раймонд уехал на поиски счастья в Париж. Я от
случая к случаю выступала в артистических кафе.

На одном из вечеров танца я увидела Эллен Тер-


ри. Дивную, несравненную Эллен Терри, великую
актрису Англии. Казалось, именно для нее созда-
вал Шекспир своих любимых героинь — Дездемону
и Офелию, Порцию и Беатриче. Мы долго беседова-
ли с ней, глядя на мерцающие огни камина, и ни-
кто из нас не мог тогда предположить, что через
несколько лет ее сын Гордон Крэг станет моим му-
жем.

Крэг... Мы познакомились с ним в Берлине. Я


была тогда уже на вершине славы. Мои танцы выз-
вали в Париже невероятную сенсацию. Вена! Буда-
пешт! Ах, какие это были времена! Впервые я тан-
цевала не для избранных, а в переполненных залах.
В Венгрии мое имя сделалось магическим. Однаж-
ды в Будапеште мы обедали в небольшом ресторан-
чике, столик стоял возле окна, выходившего на шум-
ную улицу. Внезапно я увидела, как перед окном
стали останавливаться прохожие. Их становилось
все больше и больше. Они улыбались мне, махали
руками. И вдруг... огромное стекло вместе с рамой
рухнуло, и торжествующая толпа ввалилась прямо
в зал! Ни владелец ресторана, ни мой импресарио
не могли защитить меня от этих безумцев. Они не
отпускали меня до тех пор, пока я каждому не по-
дарила лоскуток своего шарфа.

После триумфа в Будапеште был Берлин, кон-


церт в Оперном театре, где я впервые увидела Крэ-
га... Приглашение в Берлин я получила еще в Па-
риже. Однажды, как обычно, я занималась в своей
студии, импровизируя античные танцы. И не заме-
тила, как в студию вошел румяный улыбающийся
господин в меховой шубе с бриллиантовым перст-
нем на пальце.

  • Гутен таг, гнедиге фрау, — сказал он, — я к
    вам из Берлина. Мы слышали о ваших замечатель-
    ных танцах босиком... (Как вам нравится это опре-
    деление моего искусства!). Я представитель самого
    крупного мюзик-холла и приехал, чтобы предло-
    жить вам ангажемент.

  • О, благодарю вас, но мои танцы не для мю-
    зик-холла. , . _

  • Вы получите много денег, фрау Дункан. Хо-
    тите пятьсот марок за вечер? Дадим шикарную рек-
    ламу : «Ди ерсте барфусс танцерин — первая босая
    танцовщица в мире!» Колоссаль, колоссаль! Дас ист
    зо айн эрфольг! Вас ждет невиданный успех!

--Чтобы я выступала вместе с акробатами и дрессированными собачками? Вы предлагаете это мне? Мне?

— Тысяча марок! — воскликнул он.

-- Уходите... Вы... никогда... никогда не пойме-
те, почему артист, даже без гроша за душой, отка-
зывается от тысячи марок за вечер. Я буду танце-
вать в Берлине! Буду! Но не с вашими собачками,
а в театре, который достоин соотечественников Гете
и Вагнера! Ауфвидерзеен!

Мое пророчество сбылось. Три года спустя этот


же импресарио принес мне цветы в Оперный театр,
где для меня играл оркестр Берлинской филармо-
нии. О, это было незабываемо... Зрители пришли
в экстаз. Меня не отпускали со сцены, полиция не
могла заставить публику разойтись. Несколько де-
сятков молодых людей взобрались на рампу... Я
танцевала до полного изнеможения. А после спек-
такля студенты выпрягли лошадей из моей кареты
и с факелами повезли меня по ночным улицам Бер-
лина.

8.
В Берлине, на одном из концертов, я обратила


внимание на мужчину, сидящего в первом ряду.
Обычно я не смотрю на зрителей, я их просто не
вижу. Но в тот вечер я чуть ли не физически чувст-
вовала присутствие этого человека. Едва окончился
спектакль, он вошел в мою уборную — огромный,
с длинными светлыми волосами. Молодой бог с си-
яющим вдохновенным лицом... С порога обру-
шился на меня:

— Вы... вы украли мои идеи! Как попали к вам


мои декорации?

--Какие декорации? — Я ничего не понимала.--Это мои собственные голубые занавески.Я придумала их, когда мне было пять лет, и с тех пор всегда танцую перед ними.

— Черт возьми, но мои декорации точно такие
же! И самое главное, что именно вас, Айседора, я
представлял себе в моих декорациях!


  • Простите, но все же... кто вы такой?
    Он помолчал, а потом сказал:

  • Я Гордон Крэг.

Боже мой, сын Эллен Терри! Великой актрисы
Англии! Лицо Крэга напоминало прекрасные черты
его матери. В нем было нечто женственное, особен-
но в линии губ, чувственных и тонких. Глаза, свер-
кающие за стеклами очков, пронизывали меня на-
сквозь.

Словно под гипнозом, я позволила ему набросить


плащ поверх моей белой туники. Он схватил меня
за руку, мы сбежали по лестнице на улицу, схвати-
ли такси и помчались к нему в студию, на Зиг-
мундсхофф, 11. Он открыл дверь, я вошла в огром-
ную комнату с черным навощенным полом, усыпан-
ным лепестками роз. Все остальное было похоже
на сон — дивный, нескончаемый, упоительный сон...

В его студии было пусто. Ни дивана, ни кресла.


В течение двух недель мы спали на полу, устроив
себе ложе из нескольких пледов и моей шубы. Де-
нег у Крэга, естественно, тоже не было. Обед нам
изредка приносили в кредит из соседнего бара. С
утра до позднего вечера мы без умолку говорили.
О театре, о будущем искусства. Спорили до иссту-
пления, ссорились навсегда и тут же мирились.

  • Послушай, Крэг, ты можешь говорить о чем-
    нибудь, кроме театра? У тебя есть какое-нибудь хоб-
    би?

  • А как же! Охота!

  • Вот как? Значит, ты охотник? Расскажи о
    своих трофеях, это любопытно.

  • А у меня их нет, дорогая. Тот зверь, за ко-
    торым я охочусь, не заяц и не лисица. Стреляю, а
    пули, понимаешь, так и отскакивают от его толстой
    шкуры.

Он часто любил говорить загадками.

  • Как бы тебе объяснить, Айседора... Видишь
    ли, я охочусь за сказочным чудовищем.

  • За химерой?

  • Нет.

  • За гидрой?

  • Не угадала. А впрочем, это химера и гидра
    в одном существе, имя которому «театральщина».
    Ненавижу на сцене фальшь! Якобы самое натураль-
    ное небо, якобы самые подлинные деревья, на ко-
    торых колышатся якобы самые настоящие листоч-
    ки! Чушь собачья! Липа! Бутафория, сработанная
    в столярной мастерской и раскрашенная театраль-
    ными мазилками. Целлулоид, папье-маше, проволо-
    ка, цветная бумага и прочая дребедень, а не живые
    создания природы. Это тот зверь, которого я в кон-
    це концов загоню в капкан — ему не место в совре-
    менном театре! Ширмы, конструкции могут создать
    все, что нужно для сцены — углы, улицы, ниши,
    скалы, башни. Зрителю надо только намекнуть, ос-
    тальное он поймет и домыслит сам. Мои ширмы...

  • Но, дорогой, это мои ширмы! — не сдавалась
    я, но это вызывало в нем такую вспышку гнева, что
    я тут же уступала: «Твои, твои ширмы...»

За этим следовали объятия и поцелуи, и в сту-
дии вновь воцарялся мир.

Несколько раз я пыталась позвонить маме, но


Крэг не выпускал меня на улицу.

— Как тебе не стыдно! Великая артистка, а жи-


вешь по законам мещанской морали. Нелепо, дико!
Ты принадлежишь мне и моим декорациям!

Только потом я узнала, что моя бедная мама


обошла все полицейские участки Берлина, обзвони-
ла все морги и больницы в поисках своей пропав-
шей дочери. Мой импресарио был вне себя — кон-
церты пришлось отменить, публика разрывала театр.
Наконец,в газетах было помещено объявление, что
мисс Дункан серьезно заболела... воспалением мин-
далевидных желез! (Хохочет).

Через две недели я возвратилась домой. Увидев


в дверях Крэга, мама набросилась на него: «Под-
лый соблазнитель, убирайтесь вон!» На столе, в
моей комнате, лежал контракт на турне по России.

  • Ты не уедешь! — властно сказал Крэг.

  • Это приказ?

  • Да. Ты мне нужна здесь.

Я схватила ручку и поставила размашистую
подпись.
9.

Гудок паровоза, стук вагонных колес.

— Любимый, с каждой минутой я все дальше и
дальше от тебя. Слышишь, стучат колеса: «Как я
люблю тебя — как я люблю тебя — как я люблю те-
бя! До скорой встречи! До моего возвращения к
сердцу, в котором я родилась.

Поезд вез меня в далекую загадочную страну.


Из окна я видела бесконечные снежные равнины,
безмолвные сказочные леса, одинокие покосившие-
ся избы... Из-за снежных заносов поезд прибыл в
Петербург с опозданием. Русские кучера в толстых
тулупах хлопали себя по плечам, чтобы согреться.
Был пасмурный рассвет, мы ехали по пустынным
улицам. Вдруг возница остановился. Я увидела вда-
ли нескончаемую процессию. Мрачную и горест-
ную...

В тишине возникает песня «Вы жертвою пали...»

Люди несли в руках какие-то длинные черные
ящики. Кучер снял шапку и перекрестился. Тут
только я поняла, что это... гробы. Один... два... де-
вять... восемнадцать...

Оказалось, хоронили рабочих, расстрелянных


накануне перед Зимним дворцом в роковой день
9 января 1905 года. Они пришли просить у царя
хлеба для своих жен и детей. Их встретили свин-
цом...

Я почувствовала слезы на щеках и закрыла ли-


цо муфтой. Нет, никогда, никогда не забуду я этот
сумрачный петербургский рассвет, вереницу черных
гробов среди снежных сугробов. Нет, искусство бес-
полезно, если оно не может помочь угнетенным. Я
должна сказать рабу: «Встань с колен, разбей око-
вы, ты — человек!»

И на следующий день, танцуя перед сливками


петербургского общества, перед расшитыми золотом
мундирами и ослепительными декольте, я высказа-
ла им в танце все, что испытала на рассвете ми-
нувшего дня.

Через неделю, простившись с Петербургом, я


уже была в Москве. На всех моих концертах неиз-менно присутствовал Станиславский, руководитель
прославленного Художественного театра.

— У кого вы учились вашим танцам, госпожа


Дункан? — спросил он меня однажды.

Я улыбнулась:

— У Терпсихоры. Я танцую с того момента, как
научилась стоять на ногах. Человек, все люди, весь
свет должны танцевать, это всегда было и будет
так... (Берет со стола книгу, раскрывает ее). Он пи-
сал обо мне: «Дункан не умела говорить о своем
искусстве последовательно, логично, систематич-
но...» (Отрывается от книги, в зал). Я не теоретик,,
дорогой господин Станиславский. Разве сороконож-
ка знает, как, в какой последовательности ей нуж-
но ставить каждую из своих ножек?.. Прежде чем
идти на сцену, я должна положить себе в душу ка-
кой-то мотор. Он начинает работать где-то там,
внутри, независимо от меня, и тогда сами ноги, и
руки, и тело, помимо моей воли приходят в движе-
ние. (Снова читает). «В то время я как раз искал
этот творческий мотор, который должен уметь
класть в свою душу актер перед тем, как выйти на
сцену. Понятно, что я наблюдал за Дункан во вре-
мя спектаклей, репетиций, исканий, когда она от
зарождающегося чувства сначала менялась в лице,
а потом со сверкающими глазами переходила к вы-
явлению того, что вскрылось в ее душе...» (Отклады-
вает книгу).

Однажды я рассказала Станиславскому о Крэ-


ге, показала его книгу, только что изданную в Лон-
доне — «Искусство театра». «Очень, очень интерес-
но, — сказал он мне. — Напишите мистеру Крэгу,
что я приглашаю его поставить в Художественном
театре любую пьесу по его выбору».

Еще до получения ответа я знала, что предло-


жит Крэг. Гамлет! Конечно, Гамлет! Как часто го-
ворил он мне, что чувствует в принце датском род-
ную кровь. «Я ведь тоже рано потерял отца, мать
вышла за другого. А призрак отца, видения посе-
щают меня чуть ли не каждую ночь».

Я угадала: Крэг предложил «Гамлета». Стани-


славский согласился. Но прошло несколько лет,
прежде чем Крэг приехал в Москву. Уже после то-го, как мы с ним расстались... Почему, как это слу-
чилось? Ведь мы так любили друг друга...

В России я считала минуты, оставшиеся до на-


шей встречи.

— Крэг, письмо от тебя — это твое прикоснове-


ние, и оно придает мне крепости. Оно пришло с ут-
ренними газетами, вот они, на столе, мне только что
перевели заголовки... «Тело Дункан словно околдо-
вано музыкой. Она танцует в каком-то вакхическом
экстазе». «Ее босые ноги явились сенсацией вече-
ра...» И прочее, и прочее. А мне хочется только од-
ного: убежать прочь от публики и броситься тебе
на шею!

Харьков, Киев, Одесса, Варшава! Боже, есть ли


конец у этой необъятной страны?!

— Любимый, я получила твою телеграмму пе-


ред самым выходом на сцену и от этого словно вос-
парила. Ты заставил мою душу взлететь, ибо я вся
состою из твоей любви и твоих мыслей, и больше
ни из чего.

Тридцатое декабря.

— Дорогой, этот ужасный старый поезд опаз-
дывает, опаздывает, опаздывает на целых три часа,
три столетия, три вечности — мы приедем около
десяти, и моя секретарша, и моя служанка будут
тянуть меня домой, но я сбегу от них, как только
смогу, и примчусь в дом номер одиннадцать. Доро-
гой, я возвращаюсь назад, назад из страны снега и
льда — у меня такое чувство, будто я покорила Се-
верный полюс. Жди меня, о дорогой, я почти сош-
ла с ума!

Ни одного дня, ни единой секунды мы не могли


жить друг без друга. «Милая, несравненная Топ-
си...» — писал он мне. Топси! Это имя Крэг приду-
мал в честь Терпсихоры, музы танца.

  • Милая Топси, я живу только благодаря те-
    бе. От тебя исходит вдохновение силой тысяча вольт
    в секунду.

  • Крэг, любимый, ты открыл мне высший
    смысл красоты. Без тебя я все равно что земля без
    солнца.

  • Ты чудо, Топси! И твой вздернутый носик, и
    маленький твердый подбородок, и мечтательное ир-
    ландское сердце, и небо Калифорнии в твоих гла-

зах — все чудо! В твоем танце я вижу всех жен-
щин мира. И красоту, и покой, и силу, и нежность.

  • Крэг, дорогой и далекий! Ты — вино и поэ-
    зия жизни. Без тебя холодно и тускло. Ты заставил
    красоту засверкать для меня. Твоя, вечно твоя Топ-
    си. (Несколько секунд молчит, погруженная в раз-
    мышления). Да, я любила Крэга. Но всякий раз,
    когда он говорил: «Моя работа! Моя работа!», я ос-
    торожно возражала: «О да, милый, твоя работа
    превыше всего. Ты — гений! Но ведь существует и
    мое искусство!»

  • Дорогой, я хочу соблазнить тебя солнечной
    идеей. Давай встретимся в Каире — мне смертель-
    но хочется повидать пирамиды.

  • Пи-ра-ми-ды?! О великий Боже, из чего толь-
    ко сделана твоя головка! Неужели я брошу свою ра-
    боту и последую за тобой, чтобы зевая шляться в
    этом загробном царстве? А вслед за этим ты позо-
    вешь меня в Стокгольм, а потом в Мюнхен, а отту-
    да в Мадрид... Ведь маленькой Айседоре не сидит-
    ся, она вечно куда-то мчится...

«Моя работа!» — это звучало как приговор, не
подлежащий никакому обжалованию. Наши споры
часто заканчивались грозным и тягостным молча-
нием. Затем во мне пробуждалась встревоженная
женщина:

  • Дорогой, я обидела тебя?

  • Я не обижаюсь на женщин: они все неснос-
    ны. А ты, дорогая, часто просто невыносима.

  • Я? Крэг, я невыносима?

  • Помолчи. В данный момент ты просто ме-
    шаешь мне думать.

Он уходил, хлопнув дверью. Всю ночь я прово-
дила в рыданиях, мечтая, чтобы он вернулся. Эти
сцены стали повторяться все чаще и чаще и вскоре
привели к тому, что наша жизнь стала совершенно
невозможной.

  • Почему бы тебе не бросить театр? — сказал
    он однажды. — Вместо того, чтобы размахивать ру-
    ками на сцене, ты бы лучше сидела дома и точила
    мне карандаши.

  • Ты... ты в своем уме? Это я размахиваю ру-
    ками? Я?

  • Да, ты!.. Аэроплан вызываег у меня боль-

ший восторг, чем танцовщица, которая прыжками
стремится подражать птице. Актер вообще не нужен
современному театру. Я заменю живого человека
маской, марионеткой, мне не нужны эмоции и пе-
реживания — я хочу воплотить на сцене филосо-
фию духа.

— Замолчи. Крэг! Я не желаю больше тебя


слушать!

Изо дня в день продолжалась эта. нескончаемая


битва между гением Крэга и моим искусством...
Но вскоре кроме нас двоих в ней стало участвовать
еще одно существо.

— Я хочу, чтобы ты знал, Крэг, что среди со


тен раз, когда ты меня целовал, есть один, когда
ты подарил мне ребенка. Да, да, он во мне, люби-
мый, и я не могу сдержать своего счастья, иногда у
меня очень острые приступы счастья, как сейчас...
Давай напишем нашему будущему малышу, что мы
думаем о нем.

Я взяла лист бумаги и написала: «Дорогой ма-


лыш, если ты появишься, то знай, что ты был очень
желанный». Пиши теперь ты, Крэг.

Он на секунду задумался и дописал: «И ты, ма-


лыш, узнаешь, что и твоя мать была желанна. Бы-
ла, есть и будет желанна до самого конца!»

Слова, слова... 24 сентября 1906 года, после двух


дней и ночей мучений, я родила синеглазое суще-
ство — точную миниатюру с Эллен Терри, матери
Крэга. Как я гордилась своей новой ролью! О жен-
щины, думала я, зачем мы так стараемся стать ад-
вокатами, художниками, скульпторами, продавщи-
цами, учительницами, когда существует, такое чу-
до? Я чувствовала, что я Бог, Создатель, что я сот-
ворила то, что неподвластно никаким художникам —
ребенка! Но ни голубые глазенки Дидры, ни ее зо-
лотые кудряшки не укрепили наш союз. Я по-преж-
нему обожала Крэга, но ясно понимала, что разлу-
ка с ним неизбежна.

Жить с Крэгом — означало отречься от своего


искусства, от себя, от самой жизни. А без него? Я
представляла его в объятиях другой женщины, ви-
дела его нежную улыбку, предназначенную не мне,
слышала его голос, обращенный к новой поклонни-
це: «Вы знаете, эта Айседора была просто невыно-сима»! Я мучилась, рыдала, грызла свое сердце. Я
не могла работать, не могла танцевать. Нет, нет,
нет! Надо положить конец этому безумию! Я не
Топси! Я Айседора Дункан! Я не могу отказаться
от танца! Я умру с горя, я перестану существовать!
И я нашла в себе силы, чтобы отречься от
любви...

Конец первого действия

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
10

Я осталась одна, но со мной была златокудрая


Дидра и второе дитя — моя школа. Еще с юности я
была одержима идеей создать школу свободного
танца. По ночам, стоило лишь закрыть глаза, я ви-
дела перед собой девочек и мальчиков в белых ту-
никах, танцующих под звуки Девятой симфонии
Бетховена.

Конечно, открытие школы без необходимого


капитала, без тщательного отбора учеников — затея
нелепая и опрометчивая. Но разве я тогда задумы-
валась над этим? Были деньги, мечта юности каза-
лась такой близкой...

Мы сняли виллу, купили сорок кроваток, по-


ставили фигуру амазонки в центральном зале, а
танцкласс украсили барельефами пляшущих де-
тей... Я так жаждала поскорее заполнить эти со-
рок кроваток, что брала ребят без разбора—просто,
как говорится, за красивые глаза. И вот уже через
несколько месяцев мальчики и девочки — мои де-
ти! — танцевали на зеленой лужайке перед моим
домом. Зрелище это было поистине волшебным!

Но неоплаченные счета за школу росли с каж-


дым днем. Кредиторы осаждали меня, счет в бан-
ке был пуст. Я стояла на пороге полного финан-
сового краха. Однажды я шутя сказала своей сест-
ре Элизабет: «Нам нужен миллионер. Мы должны
во что бы то ни стало разыскать его». Он явился
сам. Все дальнейшее произошло как в сказке. Но
в сказке с печальным концом...

Как-то утром, перед дневным спектаклем, я си-


дела в своей гримуборной в парижском театре «Ли-
рик де ля Гатэ». Мои волосы были завернуты в па-
пильотки и прикрыты кружевным чепчиком. Во-
шла горничная и положила передо мной визитную
карточку: «Парис Зингер». Семейство Зингеров,
фабрикантов швейных машин, было известно всему
миру. «Вот мой миллионер! — вскричала я. —
Впустите его!».

Он вошел — высокий, белокурый, с вьющими-


ся волосами и красивой светлой бородкой. Таким я
представляла себе вагнеровского Лоэнгрина, рыца-
ря и защитника женщин.

— Я восхищен вашим искусством и вашей сме-


лостью, — сказал он. — Хочу помочь вам и вашей
школе. Что я могу для вас сделать?

Через несколько дней я и сорок моих детей


танцевали среди апельсиновых деревьев на его вил-
ле, на берегу Средиземного моря. Так начиналась
эта сказка...

Всю зиму мы провели в Египте, катаясь по


Нилу...

Когда дагоба — нильское судно — медленно плы-


вет по течению, душа устремляется за тысячу, за
пять тысяч лет назад, сквозь мглу прошлого к вра-
там вечности... (Закрыв глаза, мечтательно). Пур-
пуровый восход солнца, золотые пески пустыни,
крестьянские женщины с глиняными сосудами на
голове. И моя Дидра, танцующая на палубе. Уви-
дев сфинкса, она воскликнула: «Мама, гляди, ка-
кая большая игрушка!». Дагоба медленно двига-
лась под пение матросов. Неповторимые, сказочные
ночи! Наше судно, казалось, раскачивал ритм эпох.
Конечно, я была влюблена и счастлива. Однажды
Лоэнгрин попросил меня почитать стихи. Я с ра-
достью согласилась.

Ты, воздух, без тебя мне ни говорить, ни

дышать!
Ты, свет, что окутал меня и все вещи нежным

и ровным дождем!

Вы, торные кривые тропинки, бегущие рядом

с дорогой!


Вы, тротуары, мощеные плитами!

Вы, крепкие каменные обочины улиц!

Вы, пароходики! Вы, доски и столбы

пристаней!


Вы, суда в строительных лесах! Вы, корабли...

— Прекрати! Что за вздор ты несешь?

Я увидела перед собой искаженное яростью
красивое лицо Лоэнгрина.


  • Кто мог написать эту галиматью?

  • Это мой любимый Уитмен.

  • Бродяга и бездельник, вот он кто.
    Мелькнуло лицо Крэга. Океан. Волны, скалы,

стихи...

  • Ты для меня Уитмен танцующий, — говорил
    Крэг. — Ты и он — это ведь сама жизнь...

  • Парис, дорогой, неужели ты не чувствуешь
    красоту его поэтических грез?

  • Нет. Я их презираю.

Да, так сказал мой Лоэнгрин. Нет, не Лоэнгрин,
а Парис Юджин Зингер, миллионер, владелец де-
сятков фабрик, на которых покорные рабы изо дня
в день умножали его несметные богатства. Но... та-
кова уж природа влюбленной женщины: я обо всем
забывала в его объятиях, и дагоба плыла все даль-
ше и дальше по голубому Нилу...

Летом он привез меня в Англию, в Девоншир,


в загородное поместье Зингеров. Первые дни я по-
корно подчинялась размеренному, чисто англий-
скому распорядку жизни миллионеров. Вставали
рано — ох, какая мука! — обильно завтракали, по-
том надевали плащи и непременно шли гулять до
ленча, во время которого съедали множество блюд.
Потом файф-о-клок, после чая бридж, затем под-
готовка к ужину, где в полном вечернем наряде
надо было съесть еще пятнадцать или двадцать
блюд. По истечении двух недель я была доведена
до отчаяния.

Видя мое уныние и хандру, Зингер решил уст-


роить вечеринку. Я обрадовалась. Чтобы доставить
Лоэнгрину удовольствие, надела длинное белое ши-
фоновое платье и бриллиантовое колье, которое он
в этот день подарил мне. Все шло отлично, пока не
"начались танпы.

Музыка.

Я захотела станцевать танго с молодым аргентин-


цем, о котором говорили, что он самый известный
танцор в Южной Америке. Мы танцевали свобод-
но, раскованно, чувственно... Чопорные англичане с
негодованием глядели на нас. Лоэнгрин нервно по-
дергивал плечами — признак крайнего нетерпения
и беспокойства. Едва мы закончили танец, он вы-
шел на середину, схватил аргентинца за воротник
и вышвырнул вон из зала.

— Ах, вот как! — Я вся тряслась от ярости. —


Это шуточки богачей? Ты что,купил
меня и можешь делать все, что хочешь?

С яростью я рванула колье, бриллианты посы-


пались на пол. Я опрометью, расталкивая гостей,
выбежала из зала. Он бросился за мной.

— Айседора! Остановись!

Нагнал меня в коридоре. Схватил за руки —
огромный, как скала, шесть футов и шесть дюймов.


  • Ты... понимаешь, что ты натворила?

  • Нет! Потому что я другой крови, чем ты.

  • Айседора, умоляю тебя -прекрати эти публичные скандалы. И еще... Если
    уйдешь от меня, я погибну. Все.

Он резко повернулся и ушел.

А через день мы стояли на палубе океанского


судна, которое держало курс к берегам Америки.

Началось длиннющее турне по Штатам. Однаж-


ды какая-то дама бросила мне на сцену записку:
«Дорогая мисс Дункан, ваша беременность видна
из восьмого ряда. Вы рискуете здоровьем будущего
ребенка».

А вскоре родился Патрик — вылитый Лоэнгрин,


ни капельки не похожий на меня.

— Какой же он симпатичный, мамочка, —


шептала Дидра, разглядывая его. — Я буду носить
его на руках, пока он не научится ходить.

Я вспомнила эти слова, когда мертвая Дидра


сжимала своего брата окоченевшими ручонками.
Но тот черный день еще не настал. Я еще счастли-
ва и окружена любовью. Лоэнгрин настаивает, что-
бы мы поженились.

  • Дорогой, я артистка. Неужели тебе не надо-
    ело сопровождать меня в бесконечных поездках?

  • Ты для меня прежде всего любимая женщи-

на. Я хочу видеть тебя не из театральной ложи, не
в бинокль, а дома, в окружении наших детей, и
чтобы каждый миг был наполнен радостью и све-
том.

Он еще не знал, что я уже подписала контракт


ла новые гастроли в России.

Любовь и Искусство... Две гордые птицы, рас-


пластав свои крылья, летят над моей жизнью, над
моей судьбой. Соперницы в борьбе за мою душу,
они ссорятся, визгливо кричат, клюют друг друга.
То Любовь впивается в мое бедное сердце — и тог-
да прощай, Искусство. То властный зов Терпсихо-
ры трагически обрывает пронзительный клич Люб-
ви...

В Москве, в мою гостиницу, неожиданно при-


шел Крэг.

Резкий аккорд. В музыке — тема Крэга, их пер-


вой встречи.

В течение одной короткой минуты, самой пер-


вой минуты нашей встречи, я была на грани того,
чтобы поверить, что ничто для меня не имеет зна-
чения — ни школа, ни Лоэнгрин, ни все осталь-
ное — кроме бесконечного счастья видеть его вновь.

— Я большой дурак, который упустил свой


мячик в реку.

Лицо Крэга казалось спокойным, лишь пальцы,


постукивающие по набалдашнику трости, выража-
ли крайнее нетерпение.

Он взглянул на меня, ожидая ответа.

Я молчала. Сердце безумно колотилось в груди.
Он ждал.

— Нет, Крэг... Уходи, прошу тебя... Не надо.


Он хлопнул дверью и ушел. Больше я его ни-
когда не видела.

11

Прошлое, настоящее и будущее похожи, веро-


ятно, на бесконечно длинную дорогу. Мы не мо-
жем разглядеть, что там, впереди. Нам кажется,
что будущее далеко, за горизонтом, а оно уже под-
стерегает нас.

Часто с балкона своего дома я любовалась Дид-


рой, глядя, как она слагает свои танцы.

- Мамочка, смотри, сейчас я птичка и лечу

.высоко-высоко под облаками... А сейчас я знаешь
кто? Цветок, розочка... Она глядит на птичку и
раскрывается...

Я видела в ней продолжение самой себя. Когда-


то листья пальмы, дрожащие от утреннего ветер-
ка, помогли мне создать один из первых танцев —
и свет порхал по моим рукам, кистям и пальцам,
будто лучи солнца, ласкавшие листья.

Патрик тоже начинал танцевать — под музыку,


которую он придумывал сам. Он никогда не позво-
лял мне учить себя: ведь тебя, мама, тоже никто
не учил...

Тот день, самый черный в моей жизни... Нака-


нуне кто-то прислал мне книгу в роскошном пере-
плете: «Ниобея, оплакивающая детей своих». Со
смутной тревогой листала я страницы. И вдруг
перед глазами возникли слова: «Чтобы тебя пока-
рать, стрелы богов пронзили головы преданных те-
бе детей». Что это значит? Предупреждение? Глу-
пая шутка? Угроза?

Мои малышки... Во сто крат больше, чем мое


искусство, в тысячу раз сильнее, чем любовь муж-
чины, они наполняли мою жизнь счастьем. Но эта
книга... Кто и с какой целью прислал ее мне?

Внезапно зазвонил телефон. Я узнала голос


Лоэнгрина:

— Айседора... Давай встретимся в городе. Мне


так хочется повидать тебя и 'детей.

Я обрадовалась, ведь мы несколько дней были


в ссоре. Он любит меня, он хочет видеть малышек!
Да, да, я еду! Еду!

И тут няня сказала:

— Собирается дождь. Не лучше ли оставить
деток дома?

Сколько раз, точно в ужасном кошмаре, я про-


кручивала в памяти эти слова предостережения.
Почему я не придала им значения в тот миг, по-
чему?

Лоэнгрин встретил нас на Плас Пигаль, мы ве-


село позавтракали в итальянском ресторанчике:
ели спагетти, пили кьянти, говорили о будущем.
-Я построю для тебя новый театр, — сказал Лоэнгрин. — Это будет театр Айседоры

-Нет,возразила я. — Это будет театр Патрика. Он станетвеликим композитором, вот увидишь! Он создаст музыку для танцев будущего.

Мы посадили детей в автомобиль — им нужно
было возвращаться домой. Дидра прижалась лицом
к стеклу. Я в шутку поцеловала ее в губки через
стекло. Оно было холодным, словно поце-
луй Смерти...

Проводив детей, я поехала в студию. Пианиста


еще не было. Надев белую тунику, я ходила по за-
лу, ела конфеты и думала: «Я самая счастливая
женщина в мире. Я молода, знаменита, у меня
чудесные дети, любовь. Сегодня исполнилась меч-
та моей жизни. У меня будет театр, свой театр!»,

И в эту минуту вбежал Лоэнгрин. Лицо его бы-


ло искажено ужасом.

— Айседора! — крикнул он и задохнулся, —


Наши дети!.. Они погибли...

Оборвалась струна, визжа и рыдая.


Нарастая, звучит трагическая музыка.

Осознать, что произошло, невозможно — это не


под силу разуму. Машина с детьми выехала на на-
бережную Сены. Наперерез ей выскочило такси.
Наш водитель круто свернул к реке. Мотор заглох.
Шофер вышел, завел мотор и вдруг... Машина дви-
нулась на него, он отскочил в сторону. Автомобиль
с детьми с ходу упал в Сену... Пока шофер бегал
зачем-то к моей сестре Элизабет, колотил там в
дверь — ее не оказалось дома — время, время шло...
Только через час машину подняли краном. Мне
говорили потом, будто Дидра еще дышала...

Я не мистик, но в этой страшной истории много


такого, что, если вдуматься, — сойдешь с ума...
Еще до меня Лоэнгрин был увлечен женой профес-
сора /Дуайена. Лоэнгрин строил для него больни-
цы, создавал рекламу. Когда он оставил эту жен-
щину ради меня, Дуайен лишился финансовой под-
держки. Можете представить себе, как он стал ме-
ня ненавидеть! Деньги, деньги, везде эти прокля-
тущие деньги! То, что произошло, это его месть.
И книга, присланная по почте, и то, что шофер,
уйдя от меня, купил себе роскошную виллу за

пятьдесят тысяч франков (цена моих детей!) —


разве это случайность? Безумный мир, где все
продается: человеческие чувства, искусство, сама
жизнь...

Музыка.


Страшные предвестники моего горя задолго до
этого дня возникали в моих снах. То я видела, как
снежные сугробы превращались в маленькие гро-
бики... То черные зловещие птицы летали под по-
толком студии, пугая меня своими криками. Три
сугроба, три черных птицы... Почему три? Только
потом я поняла эти знаки судьбы...

Есть горе, которое убивает, хотя со стороны ка-


жется, что человек продолжает свою жизнь. Я пы-
талась спастись бегством — от себя, от грызущих
голову мыслей, от людей. Я носилась, как призрач-
ный корабль по призрачному океану, меняя горо-
да и страны. Ночи я проводила без сна, ожидая
утра. А днем, затворясь от людей, мечтала о на-
ступлении ночи. Я заплывала далеко в море —
так далеко, чтобы не хватило сил вернуться, но
сила жизни всякий раз выталкивала меня на берег.

Как-то в серый осенний день, бродя по дюнам,


я внезапно увидела впереди себя детей. Моих ма-
лышек... Они шли, взявшись за руки.

— Дидра! Патрик! Не уходите! Это я! Я!


Как безумная, я бросилась за ними, но они по-
бежали вперед.

Я кричала, звала — все напрасно. Через мгно-


венье две маленькие фигурки растворились в при-
брежном тумане. Страх овладел мной: неужели я
схожу с ума? Бросилась навзничь, на сырой песок,
и зарыдала.

Вдруг чья-то рука коснулась моих волос. Я


вздрогнула. Передо мной на корточках сидел не-
знакомый смуглый парень в грубой крестьянской
одежде.

— Вам плохо, синьора?

Я глядела на него безумными глазами.


  • Может, вам помочь?

  • Да, да, спаси меня. Не жизнь —- я все равно
    умерла. Спаси мой рассудок... Да, да, голову мою.
    Подари мне ребенка, маленького ребеночка, бам-
    бино... Ты понял?

Я схватила его за руки и легонько потянула к


себе.

С того дня я его больше никогда не видела.


Кто он? Откуда? Я даже не поинтересовалась, как.
его зовут. Для меня это не имело никакого значе-
ния! У меня снова будет ребенок! Мой малыш!
Мой бамбино!

1 августа у меня начались схватки. «Война!


Война!» — кричали под моими окнами продавцы
газет. «Выстрел в Сараево!.. Кайзер Вильгельм
предъявил ультиматум... Франция и Англия объя-
вили о начале мобилизации...».

К вечеру на кровати рядом со мной лежал мой


сын. Маленький, слабый, он непрестанно кричал и
дергался. Через несколько часов судьба унесла его
от меня. И снова все рухнуло в бездну. Теперь уже
трое моих малышек были по ту сторону жизни.
Дидра, Патрик, Бамбино... Взявшись за ручки и
улыбаясь невидящими глазами, они звали, звали
меня к себе... Три снежных сугроба, три черные
птицы... Три, три, три...

Своим спасением я обязана Элеоноре Дузе —


великой актрисе и мудрой женщине. Я жила тогда
на ее вилле. Однажды в сумерках она вошла в мою
комнату. Обняла, тихо и властно сказала: «Айсе-
дора, вы должны вернуться к вашему искусству.
Я вам приказываю — в этом ваше единственное
спасение».

И наступил день, когда, преодолев себя, я уеха-


ла в Париж. Пришла в студию, вошла в большой
танцевальный класс с голубыми занавесками. Стай-
ка учениц окружила меня. Мои девочки, как я ра-
да снова увидеть вас!..

Они не пытались утешить меня. Они просто ска-


зали:

— Айседора, живи ради нас. Разве мы не твои


дети?

12

В музыку вторгается фонограмма войны: грохот


артиллерийских снарядов, разрывы бомб, треск
пулеметных очередей.

— В безумном мире бушевала война. В свод-


ках сообщалось о тысячах убитых и раненых. Осе-

нью 1914 года мою школу закрыли. В ее помеще-


нии был размещен военный госпиталь. Со стен
сняли барельефы танцующих детей — вместо них
во всех комнатах висели дешевые распятия. Не
было и голубых занавесок в большом танцевальном
зале:здесь тоже стояли койки с ранеными. Са-
нитары, тяжело ступая по коридорам, вносили все
новых и новых мучеников.

В 1915 году я подписала контракт и уехала в


Америку. В Сан-Франциско, городе моего детства,
я встретилась с мамой, которую уже не видела мно-
го-много лет. Безжалостное время превратило ее
в тихую маленькую старушку. Однажды, во вре-
мя завтрака, я увидела в зеркале наши отраже-
ния — мое печальное лицо, ее седину и морщи-
ны — и вспомнила тех отважных смельчаков, ко-
торые почти двадцать два года назад пустились в
путь с надеждой обрести славу и богатство. На-
дежды исполнились — почему же результаты ока-
зались столь трагическими? Может быть, так на-
зываемого счастья и вовсе не существует? Разве
что мимолетные его просветы?..

Война, кровопролитие, удушливые газы — все


это было там, в далекой Европе, за тысячи миль
от Штатов. Нью-Йорк был охвачен горячкой джаз-
бандов. Дельцы Чикаго и Детройта наживались
на военных поставках. И вдруг — это было в 1917
году, я выступала тогда в «Метрополитен-опера» —
пришла весть о революции в России.

В антракте я сказала дирижеру:

— Маэстро, мы изменяем программу. Я выйду
на сцену в красной тунике. Пусть звучит «Мар-
сельеза» — я дарю этот танец России.

13

Прошло несколько лет. Мне так и не удалось


возродить свою школу

-Дамы и господа,-взывала я к публике после каждого концерта. — Я обращаюсь к вам за


помощью. Мое искусство умрет вместе со мной,
если вы не поможете мне создать школу нового
танца. Я надеюсь, господа, что вы услышите мой
призыв.

Я направляла свои послания богачам-миллио-


нерам, писала королю Англии, правительствам
Франции и Германии. Но отовсюду приходили
вежливые отказы: «Мы вас любим, дорогая Айсе-
дора, но поймите... война, инфляция... безработи-
ца... Мы будем иметь в виду... при первой же воз-
можности...». И все в таком же духе, с неизмен-
ными восторгами по поводу моего искусства.

Отчаявшись, я написала в Москву. Ответа дол-


гое время не было. И вдруг...

Стук телеграфного аппарата.

Голос по радио. Лондон. Айседоре Дун-
кан. Советское правительство приглашает вас в
Москву. Приезжайте. Мы создадим вашу школу.

Всего несколько слов, но они решили мою судь-


бу. Я стала готовиться к отъезду. Сердце ликова-
ло. Да, я еду к вам, еду! Я буду обучать ваших де-
тей, мы создадим академию революционных тан-
цев.

Ах, как меня начали травить! Пугали, назы-


вали безумной...

  • Дорогая Айседора, мы умоляем вас: не
    едьте в Россию!

  • Неужели вы думаете, что комиссарам нуж-
    ны ваши танцы?

  • Вас изнасилуют пьяные матросы!

  • Ради всего святого , откажитесь от этой бе-
    зумной затеи!

  • Нет, господа, нет! Я женщина рисковая.
    Чем страшнее, тем интереснее. Прощайте! Я еду
    танцевать в страну большевиков!

14

Бой кремлевских курантов.

Часовой Кремля, курносый парнишка в фураж-
ке с красной звездой, долго и внимательно рассмат-
ривал мой пропуск, подписанный наркомом про-
свещения Луначарским. Затем наколол его на
штык и взял под козырек. Я улыбнулась ему и
вошла в Кремль...

Голос по радио. Председателю комиссии


по снабжению рабочих при народном комиссариа-

те продовольствия товарищу Халатову... Дорогой


товарищ! Обращаюсь к вам по вопросу совершен-
но исключительному. Как вы знаете, мною пригла-
шена была товарищ Дункан. Настроение ее очень
хорошее и дружественное по отношению к нам, и
она, безусловно, может быть нам полезна, но пер-
вым условием для ее полезной деятельности явля-
ется питание... Вот почему я прошу установить для
Дункан и ее ученицы два полных совнаркомовских
пайка. Нарком по просвещению Луначарский.

Спасибо, но мне ничего не нужно, — ска-


зала я наркому. — Я готова есть хлеб и соль, только
дайте мне тысячу мальчиков и девочек из самых
бедных пролетарских семей. И я сделаю вам из них
грациозных людей, достойных новой эпохи... И ни-
чего, что вы бедны, что вы голодны, мы все-таки
будем танцевать!

Глаза Луначарского весело блеснули за стеклыш-


ками пенсне:

— Будем танцевать, товарищ Дункан. Непре-


менно будем!

Товарищ Дункан... Непривычно и странно про-


звучали для меня эти слова. Леди, мисс, синьора,
фрау, мадам — как только ни обращались ко мне
в разных странах. Товарищ... Так называли меня
впервые.

В автомобиле наркома я ехала по улицам Моск-


вы. Заколоченные витрины магазинов, люди в об-
носках и лохмотьях, чумазые ребятишки, изрытые
ямами мостовые... Москва 1921 года... И вот в этой
нищей, разоренной стране какая-то сумасбродная
дама мечтает — ну как вам это понравится! — о
каких-то фантастических танцах будущего!Это абсурд,Айседора!Ты просто сошла с ума!

На Воробьевых горах наша машина останови-


лась. Я указала рукой на обрывистый склон: «Вот
здесь должен быть грандиозный театр без стен и

без крыши. Я уже вижу, господин... нет, нет!

товарищ Подвойский, гирлянды девочек и'мальчи-
ков, которые танцуют перед тысячами зрителей».

Подвойский только улыбнулся:

— Милая Айседора, мы еще только рубим глы-
оы мрамора, а вы уже хотите обтачивать их тон-

ким вашим резцом. Начните заниматься сперва с


небольшими группами детей, а уж после этого от-
крывайте вашу школу.

15

Лирическая русская мелодия.



— Как тебя зовут, девочка? Давай познакомим-
ся. Я — Айседора. А как твое имя? Таня? Какое
красивое — Таня! Кто твой папа, Таня? Машинист?
А мама? Прачка? А ты сама кем хочешь стать, ког-
да вырастешь? Еще не знаешь? Ну, хорошо, скажи
мне, Таня, ты любишь танцевать? Очень? Прекрас-
но! Послушай, как я произношу твое имя: Та-а-а-а-
а-а-ня... Т-а-а-а-а-аня!.. Будто ветер подул, не прав-
да ли? Та-а-а-а-ня... А ты березка в лесу. Ветер тро-
нул твои зеленые листочки, и они заколыхались,
заволновались... А ветер подул сильнее, на небе со-
брались тучи, вот-вот хлынет дождь. Маленькая бе-
резка дрожит от холода, она борется с жестоким,
колючим ветром. А он пригибает березку к земле,
хочет сломать. «Нет, ветер, ты не одолеешь меня, —
упрямо твердит маленькая березка. — Я все равно
буду жить на земле!». И ветер, выбившись из сил,
затихает. Снова выходит доброе солнышко. Оно лас-
кает тебя, нашу маленькую березку, своими нежны-
ми, теплыми лучами...

Ты мне все очень хорошо показала, Таня. При-


ходи ко мне завтра. Мы опять будем с тобой танце-
вать. Приходи. Айседора тебя ждет.

Шум зрительного зала.

Моих питомцев стали называть смешным сло-
вом «дунканята». Не забуду тот день, когда мы
впервые выступали в Москве. Волновались все, а
больше всех я. Ведь мы участвовали в праздничном
концерте, посвященном четвертой годовщине рево-
люции.

Большой театр... Кумачевые полотнища на позо-


лоченных ярусах, над бывшей царской ложей. В
зале, как мне сказали, рабочие, солдаты, крестьяне.
На самом же деле — только я узнала об этом поз-
же — это были партийные функционеры, ответствен-
ные чиновники из наркоматов и прочая больше-
вистская элита.

Вдруг — аплодисменты. Еще до начала концер-


та, в чем дело? Мы стоим в кулисах, ничего не по-
нимая. Вижу Луначарского, он торопливо подходит
ко мне. «Ленин пришел, Айседора, — шепчет он
мне на ухо. — Держитесь!».

Фрагмент музыки «Интернационала».

Я танцевала, как никогда. Я превратилась в пла-
мя радости, в пылающий факел, зовущий людей к
свободе. Я и мои питомцы танцевали под пение
всего зала. И вместе со всеми, как мне показалось,
стоя в правительственной ложе, пел Ленин...

Мы выступали с концертами перед шахтерами


Донбасса, перед моряками «Авроры», во многих
больших и малых русских городах. А потом...

16

Яркий свет внезапно сменяется полумраком.


Дрожит, колеблется огонек свечи.

Мужской голос.

Закружилась листва золотая
В розоватой воде на пруду,
Словно бабочек легкая стая
С замираньем глядит на звезду...

В тот вечер я была в гостях у художника Геор-


гия Якулова. В его студии, как обычно, собрались
известные московские артисты, музыканты, поэты.

Мужской голос.

Я сегодня влюблен в этот вечер,
Близок к сердцу желтеющий дол.
Отрок ветер по самые плечи
Заголил на березке подол.

И в душе, и в долине прохлада,


Синий сумрак, как стадо овец.
За калиткою смолкшего сада
Прозвенит и замрет бубенец...

Кто читает эти стихи? Где он? Я хочу его ви-


деть...

Якулов подвел ко мне человека в светлосером


костюме.

— Это наш знаменитый поэт Сергей Есенин.

Легкий поклон.

— Айседора.

Из-под копны золотых волос на меня глядели
голубые глаза моего Патрика. Я бросилась в эти
глаза, как в сказочные озера, и они поглотили ме-
ня целиком!..

Вот оно, глупое счастье


С белыми окнами в сад .
По пруду лебедем красным
Плавает тихий закат...

Где-то за садом несмело,


Там, где калина цветет,
Нежная девушка в белом
Нежную песню поет...

Целый вечер он не отходил от меня и читал, чи-


тал свои необыкновенные стихи. Я ничего не пони-
мала, ни единого словечка. Я слушала их, как му-
зыку...

Будто лавина солнечного голубого снега обру-


шилась на нас двоих. Сбила с ног, закружила, по-
несла вниз — в зияющую неотвратимую пропасть..
Я задыхалась от счастья, я забыла обо всем на све-
те, кроме тебя, Есенин! Безумие, бред, наваждение!.

Не гляди на ее запястья


И с плечей ее льющийся шелк.
Я искал в этой женщине счастье,
А нечаянно гибель нашел.

Я не знал, что любовь — зараза,


Я не знал, что любовь — чума.
Подошла и прищуренным глазом
Хулигана свела с ума.

Есенин! Это был спасительный круг, брошенный


мне судьбой, моя лебединая песня.

Знал ли он, что между нами пятнадцать лет?

Перед бракосочетанием я отдала свой француз-
ский паспорт нашему общему другу.

— Умоляю вас, измените мой возраст. Мы не


чувствуем этих пятнадцати лет. Но завтра... завт-

ра мы отдадим паспорта в чужие руки. Ему, может


быть, это будет неприятно. Прошу вас, не для ме-
ня — ради Есенина.

2 мая, в день регистрации нашего брака, я ста-


ла моложе на целых шесть лет! Нет, судьба, мне
было в тот день восемнадцать! Есенин привез меня
в кафе поэтов «Стойло Пегаса». Мы собрались в са-
мой большой комнате, было много цветов, пили
шампанское, смеялись. Тосты следовали один за
другим. Глаза Есенина сияли счастьем.

Но среди улыбок и приветствий я ловила на се-


бе косые взгляды, слышала за спиной неодобри-
тельный, ехидный шепоток:

  • Женился на ее славе и богатстве.

  • У нее золотой дворец в Париже, слыхали?

  • И миллионы в швейцарских банках.

  • Эх, Сергунька, пропала твоя головушка...

Ни золотого дворца, ни миллионов у меня, к со-
жалению, не было. Библиотека, мебель, все мое иму-
щество было расхищено, на счет в банке нало-
жен арест. Но людская молва упорно считала меня
миллионершей.

Веселье в кафе поэтов продолжалось далеко за


полночь.

Есенин влез на стол, вытянул вперед руку. Все


смолкли.

— Други мои, черти полосатые! Сын у меня не-


пременно будет, да такой, что и отца за кушак за-
ткнет!

И он стал читать стихи.

Я уже многое могла понять — ведь каждый день
полтора часа я посвящала русскому языку.


  • «Красный карандаш лежит на парте», —
    произносила, тщательно артикулируя каждый слог,
    моя учительница.

  • Крас-ни кэ-рэн-даш...

-— Нет, нет, милая Айседора. Повторяйте за
мной: «Красный карандаш лежит...».
В конце концов я взрывалась:

— К дьяволу этот красный карандаш! Миссис


Ольга, научите меня, как сказать моему красивому
молодому мужу, что я хочу его поцеловать!

Одним из первых в мой лексикон вошло русское


слово «почему». Оно было как ключик, которым я
пыталась открыть тайны этой непостижимой стра-
ны. Но вместо вразумительных ответов мне лишь
виновато улыбались и загадочно разводили руками.

Они не могли ничего ответить на мои дурацкие


«почему».

Почему, например, из дома на Пречистенке, где


поселили меня, нужно было безжалостно выселить
чуть ли не на улицу несколько бедных семей? По-
чему?

Пожимает плечами, улыбается, словно пародируя


тех, кому был адресован ее вопрос.

Почему до сих пор моя школа не имеет помеще-


ния, зато шестьдесят бездельников — секретарей,
уборщиц, машинисток, бухгалтеров, поваров — ре-
гулярно получают денежки за работу в несущест-
вующей школе. Почему?

Загадочно разводит руками и виновато улыбается.

Почему танец «Угнетенная рабыня», который я
всегда танцевала на Западе под звуки царского
гимна, здесь был запрещен чекистами как пропа-
ганда контрреволюции? Почему?

Таинственно улыбается, показывает пальцем вверх.

«Молчи!» — советовли мне друзья. Но однажды
я не выдержала. Был какой-то революционный
праздник. На официальный прием пригласили меня
и Есенина. В бывшем особняке сахарного короля,
в роскошной обстановке стиля «ампир» расположи-
лись партийные бонзы в вечерних нарядах. Лилось
рекой шампанское, известная певица ублажала
этих большевистских нуворишей оперными ариями.

— Что же изменилось в этом зале? — громко


воскликнула я. — До вас здесь так же сидели те,
кого вы прогнали. В тех же самых безвкусных крес-
лах, на тех же роскошных диванах. Теперь вы упи-
ваетесь своей властью. Вы... вы не революционеры!
Вы просто новые буржуи!

Шум, переполох! Есенин хохотал:

— А ты, мать, хулиганка! Приехала, понима-
ешь, дама из Амстердама и учит наших братишек
революционному духу. Молодчина! Поскребла их
заскорузлые душонки! Я ведь тоже большой люби-
тель скукотищу разогнать!

Мой выпад против партийных чинов явно был


ему по душе, хотя ни в какие политические дискус-
сии он со мной не вступал. Только однажды услы-
шала я от него то, что, видимо, было спрятано глу-
боко в душе.

— Понимаешь, Изадора... Они строят социализм


стальных машин, а не живых людей. Не тот социа-
лизм, о котором я думал. Без славы и мечтаний.
Тесно в нем будет живому... Случай был, помню:
рядом с нашим поездом скакал маленький жеребе-
нок. Так ему, сердечному, хотелось коня стального
обогнать.

Видели ли вы,

Как бежит по степям,

В туманах озерных кроясь,

Железной ноздрей храпя,

На лапах чугунных поезд?

А за ним

По большой траве,

Как на празднике отчаянных гонок,

Тонкие ноги закидывая к голове,

Скачет красногривый жеребенок?

Милый, милый, смешной дуралей,


Ну куда он, куда он гонится?
Неужель он не знает, что живых коней
Победила стальная конница?

Я рассмеялась.



  • Ты чего?

  • Дуралей-жеребенок — это я. Месяц как откры-
    ли школу, а уже проблемы: продуктов нет, дров
    нет, в классах холодно. А я, как пони, бегаю по
    кругу: то к одному начальнику, то к другому. А
    вчера Луначарский сказал такое страшное слово...
    Сейчас, забыла, длинное такое... Ага, са-мо-оку-па-
    емость! Денег у правительства нет, зарабатывайте
    себе на жизнь сами. Устраивайте, мол, концерты,
    гастроли. А куда ехать, Есенин? Нищая страна, ту-
    пик! ...Слушай, а что если...

Стук телеграфного аппарата.
Голос по радио

Импресарио Юроку, Со-


единенные Штаты, Нью-Йорк. Можете ли организо-
вать мои спектакли с участием моей ученицы Ир-
мы, двадцати восхитительных русских детей и моего
мужа, знаменитого русского поэта Сергея Есенина.
Телеграфируйте немедленно. Айседора Дункан.

Пауза. Снова, потрескивая, стучит морзянка.

Голос по радио. Интересуюсь. Телеграфи
руйте условия и начало турне. Юрок.
Стали готовиться к отъезду. Вдруг — как гром
среди голубого неба. Правительство Соединенных.
Штатов отказалось выдать визы ученикам моей
школы. Неужели ты испугалась русских детей, Аме-
рика? Моих «дунканят»? Нет, нет, Есенин, мы все
равно поедем. Ты мой муж, пусть попробуют не
дать тебе визу! Ты один заменишь древнегреческий
хор. Слово поэта и танец создадут такое гармониче-
ское зрелище... Клянусь, мы покорим весь мир!..

17

Первые концерты состоялись в Берлине. Репор-


теры окружили меня и Есенина.

— Да, господа, я почти год провела в красной


Москве. Как видите, не умерла голодной смертью,
даже чуть-чуть пополнела. Представьте себе, меня
не изнасиловали на границе и не расстреляли. Вот
так! (Словно прислушиваясь к задаваемому из зала
вопросу). Работают ли в Москве театры? (Смеется).
Каждый день до сорока спектаклей. Мой великий
друг Станиславский, глава Художественного театра,
с аппетитом ест бобовую кашу вместе со всей се-
мьей, но вы бы поглядели, что он творит на сцене!
Шедевры, какие вам и не снились!.. Что? Не слы-
шу вашего вопроса... Да, я приехала сюда со своим
мужем — замечательным поэтом Сергеем Есениным.
Правда, ваше германское правительство признало
наш брак, совершенный по советским законам, не-
действительным. Ну, что же, мы повторили сегодня
эту приятную процедуру. Я вышла за Есенина вто-
рой раз. Хотите, могу в третий, и в четвертый, сколь-
ко вам угодно! Есенин, это вопрос к тебе: самый
счастливый год в твоей жизни? Он отвечает, госпо-

да: зима тысяча девятьсот девятнадцатого. В ком-


нате пять градусов, дров ни полена, только писание
стихов помогает согреться. Много стихов написал
в ту зиму, потому и был счастлив... Что? Как он
пишет стихи? Есенин, расскажи журналистам. Он
говорит, господа: как присяду перед обедом на
полчасика.... (Хохочет). Так, говорит, и напишу
стишка три-четыре! (Меняя тон, залу доверитель-
но). Мне он потом сказал: зачем им, дуракам,
знать, что стихи писать, как землю пахать — семи
потов мало!.. Ваш вопрос я не расслышала, повто-
рите, пожалуйста. Что вчера произошло в Берлин-
ском Доме искусств? А ничего особенного, господа!
Нам просто захотелось спеть «Интернационал». Мы
запели, зал подхватил. А какие-то подонки подняли
шум, начали топать, свистеть. А Есенин, я вам
должна по секрету сказать, умеет свистеть почти
:как этот самый... их национальный герой... как
его?.. Как Соловей-разбойник! Это в России, госпо-
да, самый большой специалист по свисту. Есенин
как заложил четыре пальца в рот да как свистнул!
После этого тихо-тихо стало, и мы с ним спокойно
допели «Интернационал».

Пауза. Перемена света.

В Берлине мы пробыли довольно долго: не да-
вали визы для проезда через Францию. Мы нервни-
чали... Появилось много новых друзей — искренних
и лживых. Какие-то банкеты, встречи, обеды...

В один из дней мы побывали в гостях у Алексея


Толстого. Был приглашен и Максим Горький. За
столом Горький пристально разглядывал Есенина и
неодобрительно, косо посматривал на меня. После
обильного ужина я слегка захмелела и отяжелела.
Попросили танцевать — скорее из вежливости, так
показалось мне.

Я кружилась в тесной комнате, прижав к груди


букет измятых увядших роз. Было очень неловко.
После танца я подошла к Есенину, он положил мне
руку на плечо и не сказал ни слова. «Неужели я
танцевала так плохо?» — спросила я его взглядом.
Он резко отвернулся. Стало горько и обидно до
слез.

Вдруг он начал читать стихи. Тихо, словно са^


мому себе.

Утром, в ржаном закуте,


Где златятся рогожи в ряд,
Семерых ощенила сука,
Рыжих семерых щенят.

До вечера она их ласкала,


Причесывая языком,
И струился снежок подталый
Под теплым ее животом,

А вечером, когда куры


Обсиживали шесток,
Вышел хозяин хмурый,
Семерых всех поклал в мешок.

По сугробам она бежала,


Поспевая за ним бежать...
И так долго, долго дрожала
Воды незамерзшей гладь...

Я смотрела на Горького. В его глазах стояли


слезы. Ты колдун, Есенин. Как легко и просто тебе
удалось завоевать непостижимые души этих вели-
ких русских... Бедняжка Терпсихора, в этом заезде
ты определенно проиграла!..

И глухо, как от подачки,


Когда бросят ей камень в смех,
Покатились глаза собачьи
Золотыми звездами в снег.

И снова потянулись тягостные дни ожидания.


Поездки, концерты, приемы... Все это измучило Есе-
нина. Я не отпускала его ни на шаг, он злился. В
один прекрасный день он просто исчез из отеля.
Обзвонила все больницы, морги. Есенин! Но его ни-
где не было... На четвертый день, объездив все ка-
баки и притоны, я ворвалась в тихий семейный пан-
сион — кажется, на Уландштрассе. В одном из но-
меров, на смятой постели, сидел Есенин. Он что-то
писал огрызком карандаша на папиросном коробке»

Не помню, что со мной было!.. Завыла, как ра-


неная волчица. Схватила хлыст и в исступлении

стала колотить посуду, зеркала, люстры. Летели на


пол вазочки и тарелки, рушились полки с дороги-
ми сервизами. Я бушевала до тех пор, пока бить

стало нечего.

-- Я заплачу за все, — сказала я насмерть пе-
репуганной хозяйке. — Пришлите счет.

-- Ты дьяволица, — прохрипел Есенин.

Надел цилиндр, набросил на плечи пальто и
молча пошел за мной.

Что я натворила, безумная?.. Неужели не понять


мне было, что душа поэта требует уединения? По-
чему небеса не вразумили меня, не удержали тогда
мою руку? Не разбила ли я вместе с сервизами и
зеркалами то, что было для меня дороже всего на
свете?

18

Наконец, визы были получены. На пароходе


«Париж» мы пересекли Атлантический океан. В бе-
лой фетровой шляпе, в красных сапожках и длин-
ном плаще я стояла на палубе под руку с Есениным,
а впереди, на горизонте, окутанные свинцовым фаб-
ричным дымом, вырастали серые громадины небо-
скребов.

В нью-йоркском порту чиновник долго вертел в


руках наши документы и наконец изрек, что в Шта-
ты он впустить нас не может. Ночь мы должны про-
вести на пароходе, а утром нас отправят на Эйлис-
Айланд, «Остров слез», где находятся карантин и
всякие следственные комиссии.

Наступило утро, и в сопровождении полицейских


мы отправились на «Остров слез». Есенин взглянул
на статую Свободы и расхохотался:

— Бедная старая девушка, почему ты такая не-


ласковая?

Полицейские насторожились, но так и не поня-


ли, почему мы смеялись.

На Эйлис-Айленде нас заставили пройти все кру-


ги ада.

— Мистер Есенин, — сказал толстый чиновник


в комнате полицейских экзаменов. — Подойдите к
столу . Поднимите правую руку и отвечайте на воп-
росы. В Бога верите?

Есенин с недоумением поглядел на меня. Я кив-


нула — мне хотелось побыстрее покончить с этой
унизительной процедурой. Он сказал: «Да». И не-
заметно подмигнул мне.

— Какую признаете власть? — продолжал свой


допрос чиновник.

Несчастный Есенин стал путанно объяснять, что


он поэт и в политике ничего не смыслит, но вооб-
ще-то он за народную власть.

Задав еще несколько вопросов, чиновник ска-


зал:

— Повторяйте за мной: «Именем господа на-


шего Иисуса Христа обещаю ни в каких политиче-
ских делах не принимать участия и гимн «Интер-
национал» в общественных местах не петь.

И только после всего этого Америка открыла


перед нами свои врата. В отеле, где мы останови-
лись, безжалостная судьба приготовила мне еще
один страшный удар. Едва мы распаковали чемо-
даны, я вошла в ванную комнату. На стеклянной
полочке лежало мыло. Обыкновенное туалетное мы-
ло в яркой красочной обертке. Я взяла его в руки
и вдруг... Я дико закричала, будто прикоснулась к
раскаленному железу. С этикетки смотрел на меня
белокурый смеющийся мальчик с голубыми глаза-
ми... Мой Патрик! Изверги, садисты! Кому в голо-
ву могла взбрести эта кощунственная затея?! «По-
купайте ароматное и душистое мыло фирмы «Пирс
и компания»! — эти рекламные плакаты с голубо-
глазым Патриком неотступно преследовали меня на
улице, в метрополитене, в ярко освещенных витри-
нах. Мыло! Мыло! Мыло! Как-будто дьяволу достав-
ляло особое удовольствие издеваться надо мной...

Лишь на сцене я забывала об этом. (Берет со сто-


ла несколько газет).

  • «Чикаго стар». Айседора бросает вызов Аме-
    рике : каждый ее спектакль кончается «Интернацио-
    налом».

  • «Бостон ньюс». В партер театра, где высту-
    пала Айседора, введена конная полиция.

  • «Балтимор сан». Дункан и Есенин привезли
    секретные инструкции большевиков.

  • «Вашингтон пост». По заявлению Министерст-
    ва юстиции, Айседора Дункан лишена американско-

го гражданства за красную пропаганду. Ей и ее му-
жу Есенину предложено немедленно покинуть Сое-
диненные Штаты.

(Отбрасывает газеты, резко). Господа! Мне хочет-
ся на прощание заявить журналистам следующее.
Если бы я приехала в вашу страну как большой фи-
нансист, мне был бы оказан великолепный прием.
Но я всего-навсего артистка. И поэтому меня от-
правили на «Остров слез», как обычно поступают с
преступниками и всякими подозрительными лица-
ми. Но я не анархист и не большевик. Мой муж и я
являемся революционерами — в том смысле, как
ими были все художники, заслуживающие этого
высокого звания. Мы приехали сюда как посланцы
великой страны, мы хотим, чтобы оба наших наро-
да жили в мире и согласии... Вот за это, меня, аме-
риканку, изгоняют из моей же страны. Мы приеха-
ли к вам как парламентеры, а вы... вы, господа, за-
хлопнули перед нами двери. Прощай, Америка, про-
щай навсегда!

19

Париж. Мы возвращаемся в Россию. Есенин счи-


тает каждый день, торопит меня, злится.
— Я тебе в тягость, Есенин? Скажи...

— Да! Да! — вдруг злобно и отчужденно крик-


нул он. Будто выстрелил.

Я попыталась разрядить обстановку. Протянула


ему свежий номер журнала с его портретом.

  • Что здесь написано? Переведи.

  • «Сергей Есенин, русский поэт, муж известной
    танцовщицы Айседоры Дункан».

  • Сволочи! — Он швырнул журнал в угол. —
    Я Есенин, а не твоя моська.

Он очень ревниво относился к своей славе.

  • Ты просто танцовщица. Люди могут прийти
    на концерт и восхищаться тобой, даже плакать. Но
    ты умрешь — и никто о тебе не вспомнит. Несколь-
    ко лет — и вся твоя великая слава пройдет...Рассеется, как пепел по ветру.

  • Перестань, Есенин. Зачем ты дразнишь меня?

---А стихи будут жить вечно. -продолжал он с улыбкой..-Тем более такие как мои.

Мне стало обидно и горько.

---Я дарю людям красоту. А она не умирает.


  • Фу-у-у! И нет ни тебя, ни твоей красоты! —
    смеялся он.

Мы поссорились — в очередной раз.

Целый день он, запершись, сидел в своей комна-


те, не вышел даже к обеду. Утром, чуть свет, куда-
то ушел. На скомканной постели я заметила обры-
вок бумаги. Стихи... Они были написаны ночью. И
посвящались не мне, а той, кого он любил сильнее
всего — России.

Эта улица мне знакома


И знаком этот низенький дом.
Проводов голубая солома
Опрокинулась под окном...

Не искал я ни славы, ни покоя,


Я с тщетой этой славы знаком.
А сейчас, как глаза закрою,
Вижу только родительский дом...

Я впервые тогда почувствовала различие наших


судеб, ощутила сердцем тревожную близость неми-
нуемого разрыва.

В Москве один из друзей Есенина сказал мне:

— Милая, дорогая Айседора, и надо же было
вам повстречаться на его пути. Поймите, он женил-
ся на вашей славе. Ему, видимо, было лестно хо-
дить по Петровке с вашим именем, появляться с
вами в кафе поэтов и слышать за спиной завистли-
вый шепот: «Есенин-Дункан... Дункан-Есенин»...

Нонсенс! Абсурд! Разве у него своей славы не


было? Мы долго не виделись. Вдруг однажды он
пришел ко мне на Пречистенку.

  • Скажи, Есенин, ты... ты любил меня? Толь-
    ко не лги. Ни себе, ни мне.

  • Изадора, чертова дочь, дьяволица... Была
    страсть, а потом все прошло, сгорело... Слепой был,
    понимаешь? Разные мы, чужие... И стихи мои для
    тебя — тьфу, тарабарщина!..

  • Замолчи, Есенин! Не смей! Не смей так го-
    ворить!.. О нет, не уходи, останься... умоляю тебя.
    Стэй, донт гоу! Ай имплоу ю! Ты... ты нужен мне,
    ты моя последняя надежда... Все, что у меня оста-

лось в этом мире... Ю а май ласт хоуп! Донт гоу!
Аи лав ю, Езенин!
И в ответ:

Излюбили тебя, измызгали —

Невтерпеж.

Что ж ты смотришь так

Синими брызгами

Иль в морду хошь?

Чем больнее, тем звонче,
То здесь, то там.
Я с собой не покончу,
Иди к чертям.

К вашей своре собачьей


Пора простыть.
Дорогая, я плачу,
Прости... прости...

Призрачная синекрылая птица счастья, ты вы-


порхнула из моих рук. Теперь уже навсегда... наве-
ки. Я должна уехать. Поеду в Париж, положу хри-
зантемы на могилки детей... Через месяц, два сно-
ва вернусь в Россию. Время лечит, я забуду тебя,
Есенин, забуду... Я должна забыть.

Последний концерт в Москве, последний танец...


И вдруг слышу из-за кулис: «Изадо-о-о-о-ора»!

Он! Пришел проститься со мной! Есенин!..

Кто-то догадался дать занавес. Он бросился ко
мне, стал целовать руки, плакал... Это было наше
последнее свидание... Телеграмму о его смерти я
получила уже в Париже.

Мужской голос.


Нет, нет, нет! Я совсем не хочу умереть!
Эти птицы напрасно над нами вьются.
Я хочу снова отроком, отряхая с осинника

медь,
Подставлять ладони, как белые скользкие

блюдца...
Яблоневым светом брызжется душа моя

белая,


В синее пламя ветер глаза раздул.
Ради Бога, научите меня,

Научите меня, и я что угодно сделаю,


Сделаю что угодно, чтобы звенеть в человечьем:

саду...


20

Актриса снимает с себя красный шарф.

— Через полтора с лишним года погибла и она.
В Ницце ее отказались хоронить, так как среди бу-
маг Айседоры было найдено ее заявление о приня-
тии советского гражданства. За несколько часов до
смерти она дала свое последнее интервью:

«Вы спрашиваете, какой период моей жизни я


считаю наиболее счастливым? Запишите, господа
журналисты: Россия! Только Россия! Мои три го-
да в России со всеми их страданиями стоили всего
остального в моей жизни... Нет ничего невозможно-
го в этой великой стране, куда я скоро поеду опять
и где проведу остаток своей жизни».

Она ожидала гонорар от издательства — не бы-


ло денег на билет в Москву. Перевод пришел слиш-
ком поздно.

А в школе-студии имени Айседоры Дункан, ко-


торая еще долгие годы показывала свое искусство в
Советском Союзе и во многих странах мира, дети,
узнав о смерти своей великой наставницы, танце-
вали в день ее похорон «Арию» Баха. Так хотела
Айседора.

Музыка.


И казалось, среди девочек и мальчиков, среди
ее «дунканят», в своей огненно-красной тунике тан-
цует и сама Айседора,снова и снова рас-
сказывая людям о своей прекрасной и трагической
жизни...

Конец


Зиновий Сагалов,

Член СП Украины и Международной федерации

русских писателей

Zinoviy Sagalov tel.10-49-821-438-03-03

E-mail:zsagalov@yandex.ru

Herrenbachstr.9

86161 Augsburg

Deutschland









Дурак льстит себе самому, умный льстит дураку. Эдуард Булвер-Литтон
ещё >>