Спасти камер-юнкера пушкина - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
«Образы Пушкина в работах художников его эпохи» 1 56.81kb.
Мария Александровна Пушкина (1832-1919) 1 86.38kb.
Литература мбоу рощинская сош №17 3 310.98kb.
Дружба и друзья в лирике А. С. Пушкина «Становление пера» 1 101.95kb.
Пушкин а с. Пейзаж в лирике а с. пушкина 1 45.4kb.
Неправильный философ спасти Кратила. Мыслебытие. О стойкости прямого... 1 174.21kb.
Л. Д. Беднарская синтаксис романа а. С. Пушкина «евгений онегин» 20 5768.23kb.
Оборудование: 1) Портреты: А. П. Керн (карандашный рисунок Пушкина) 1 94.11kb.
Потомки Пушкина Александрович старший сын А. С. Пушкина Мария Александровна... 1 55.94kb.
Болдинская осень в творчестве А. С. Пушкина 1 35.04kb.
«центральная городская детская библиотека им. А. С. Пушкина» 1 173.23kb.
Давид гильберт 1 178.16kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Спасти камер-юнкера пушкина - страница №3/3

Нет, Лермонтова я спасать не собирался. Пусть этим занимаются учащиеся школы имени Лермонтова. Есть, наверное, и такая.

Но факт биографии примечательный.

Лермонтова, как известно тоже на дуэли убили. Да и на Кавказ его сослали, кстати, из-за дуэли. И вот возвращается он как-то из отпуска со своим дружком и родственничком Алексеем Столыпиным. Дорога им прямая в полк.

Предписание у них яснее ясного: вернуться в полк. Точка. А Лермонтов говорит:

- Слушай, а давай заедем ненадолго в Пятигорск. Типа, потусуемся… Хотя, конечно, чистой воды «самоволка».

А тот:

- Да, нет… В полк надо…Служба…



Молодец.

Лермонтов возьми да и предложи:

- А давай, монетку бросим. Решка – едем на воды. Орёл – в полк.

Вот так вот: сам загадал. Да сам и монетку бросил.

Выпала решка.

Ну, а потом всё известно. Меньше, чем через два месяца дуэль и погиб ещё один «невольник чести».

А выпал бы орёл?

Вот я всё и думал: где та роковая монетка в судьбе Пушкина, которая легла не той стороной?

Вот, поди, знай, где началась та трагическая цепь случайностей, которая погубила Пушкина?

В салоне у Идалии?

А может раньше - в захолустной гостинице, где застрял поиздержавшийся Дантес?

Или, когда подвыпивший кузнец плохо закрепил колесо кареты Геккерена?

Или, когда папаша Гончаров, промотал состояние, так что дочки остались без приданного? Ведь год к ним сватался Пушкин. Год не давали ответа. Всё ждали: может, появиться кто другой, повыгодней. Не дождались. А если бы - дождались? На ком бы тогда женился Пушкин? И чтобы тогда было?
Заканчивает заряжать пистолет.
Всё. Достаточно взвести курок и можно стрелять.

Скоро четыре пополудни.

Пушкин и Данзас встречаются в кондитерской. Сейчас Пушкин выпьет стакан лимонада, и они отправятся на Чёрную речку.

Пожалуй, пора и мне.


Прячет за пояс пистолет. Надевает сверху длинное пальто.
В открытую ходить с такой штукой, хоть и антикварной, - не рекомендуется. Да и сюртук, покроя первой четверти девятнадцатого века – не лучший наряд. Хорошо сейчас зима. Накинул пальто - и все дела.

Им тогда был только один путь на Чёрную речку: наискосок по льду через Неву к Кировскому, ну, тогда-то Каменноостровскому. А там всё время прямо, к островам.

А мне надо сначала добраться до метро. До Петроградской – всего две остановки, но если пройти через корпуса Первого меда, то выйдет быстрей. Максимум пять минут. А там - прямая ветка, без пересадок, всего одна остановка и Чёрная речка.

Мне-то быстро. А им ещё до неё ехать и ехать.

А пока не доехали - был, был ещё шанс у монетки лечь нужной стороной.

Почти в самом начале, на Дворцовой, встретили возок с Натальей Николаевной. Должно быть с визитом куда ехала. Говорят, подслеповата она была. Ах! Не углядела муженька!

Да она не подслеповата, а натурально – косая была. А туда же – красавица!

А он, типа, в другую сторону смотрел.

Нет, чтобы крикнуть:

- Наташка! Жёнушка моя!

Остановились бы. Поболтали... Может оно всё по-другому и сложилось….

Но, разъехались.

Не судьба.

Но и не упала, не легла ещё монетка окончательно. Летит, кружится в воздухе.

Навстречу им народ с катаний едет. Все назад, с островов, а он – туда. А что там делать в такое время? Глядишь, кто и спросит. А там слово за слово…

И ведь встретили…

И ни одного, и не раз. Остановились. Поболтали. Да и дальше поехали, каждый своей дорогой. Вот чтобы кому спросить: «Ну , что, брат Пушкин… А чего это у тебя там в ящике? Не пистолеты ли?» Не спросили... А ведь Данзас специально их ронял. Думал: может, кто спросит?

Или… Или ещё что могло случиться… Им вон ещё сколько ехать. А я почти добрался. Осталось только немного пройти пешком.

На станции Чёрная речка надо выйти из метро и идти налево через площадь в сторону улицы Савушкина. Там по светофору на другую сторону, сворачиваем направо, через метров тридцать - ещё светофор. Переходим дорогу и всё - вы на набережной Чёрной речки. Почти пришли. Это сейчас тут чуть не центр города. А тогда – глушь, да окраина. Специально такое место выбирали, чтобы никто не мешал.

Ну что? Всё? Конец?

Вот она - Пушкинская решка? Ну что ещё может случиться? Разве что, чудо.

Вот приедут они туда, а там наряд жандармов. А почему бы и нет?

Легенда гласит, что начальник третьего отделения Беккендорф якобы послал жандармов. Да вот незадача! Не в ту сторону. В Петергоф их чего-то понесло. И с чего бы это? Кто ж в Петергофе-то стреляется?

А ведь сказал ему Николай – не допустить! И что?

Хрен через плечо!

Может и правда пишут, что Беккендорф масон был? И неспроста жандармы остались в каптёрке водку пить? Порядка, конечно мало было. Беккендорф ведь при Николае, вроде, как Берия у Сталина был.

Вот сказал бы Сталин Берии:

- Товарищ Берия. Надо сделать всё, чтобы поэт Пушкин, который – «наше всё», - ни с кем не стрелялся. Вы там повнимательней проследите…

Уж можно не сомневаться – проследил бы. И жандармы бы поехали куда надо, и когда надо.

Но - опять не легло.

Но и не окончен, нет, не окончен ещё полёт той монетки… Есть, остаётся ещё последний шанс. Вот такусенький: время.

Пять вечера, в Питере зимой – почти сумерки. Ну, если и не сумерки, то вот-вот начнёт темнеть. Поздно баре стреляться выбрались.

Вот и сейчас уже зажгли фонари, а когда горят фонари, то всегда кажется темнее, чем на самом деле. Вон, и мост уже почти не виден.

Надо перейти по мосту на другой берег, там для ориентира на углу Макдональдс. Мимо не пройдёте. А потом, если стоять спиной к реке, идти налево. Первый перекрёсток - Ланское шоссе. А вот на втором нужно повернуть направо и идти по Коломяжскому проспекту до железнодорожного переезда.

Действительно дрянь погода. Градусов пятнадцать-двадцать. Почти, как тогда. Ветер с моря дует такой не слабый. Место открытое. Только три берёзки и стоят. Да толку с них.

Вот они подъехали. А надо ещё место выбрать. Утоптать снег. Барьеры отмерить. Опять-таки, по колено в снегу.

Это сейчас здесь асфальт и переезд. Переходим через него, немного ещё вперёд и справа сразу увидите небольшой сквер. Ориентир - напротив «М-ВИДЕО».

Там в центре и увидите стеллу...

Место и по нынешним временам глухое. Дрянь место. Самое подходящее место для убийства. Что тогда, что сейчас…

Могли бы ещё секунданты, между прочим, и побазарить: типа, а не желают ли господа помириться и прочее… Пусть и без толку, но время то идёт… Позёмка метёт, солнце садится. На повторные выстрелы, дойди до них дело, уж точно бы не хватило времени.

Но не дошло до повторных выстрелов.

Да и уговоров не было.

Как раз хватило времени отмерить десять шагов, да секундантам зарядить свою пару пистолетов.

К барьеру!

Вот и всё.

Дзинь!


Кончился полёт монетки. Исчерпаны все повороты судьбы. Осталась только одна прямая и пять шагов до барьера.

Пушкин тянуть не стал. Быстро прошёл свои пять шагов... Как тогда, с полковником Старовым в камышах. Как тогда, когда черешни сплёвывал… Может, хотел по привычке оставить за собой последний выстрел. Может хотел подпустить поближе…Чтобы потом уже наверняка…

Да только Дантес ближе не пошёл. Пальнул, одного шага не дойдя до барьера. Дальше – известно.

Пуля в живот на уровне бедра.

Пушкин падает. Пистолет летит в снег. Все к нему бросаются. Но он хочет стрелять.

- Attendez! je me sens assez de force pour tirer mon coup.

Я, говорит, могу стрелять.

Ну всё, как на картине.

Дураки мы были с Дубасовым, когда думали, что Пушкин промазал. Ни хрена он не промазал. Он сделал, может быть, лучший выстрел в своей жизни. Он целился почти две минуты.

Две минуты!

Это как же он хотел попасть. Понимал, второго шанса не будет.

Ветер, мороз минус пятнадцать. Из него кровища хлещет… А он две минуты целится!

Попробуйте на минус пятнадцать голой рукой подержать в руке пистолет две минуты. Дантес стоит боком. Руку, сука такая, в локте согнул, пистолетом прикрылся. Но это по правилам. И куда здесь стрелять?

Наконец выстрелил.

Попал.


Отлично попал!

На уровне груди. Простелил ему руку, которой он прикрылся. И если бы не стрелял он почти лёжа, снизу, так, что пуля летела под углом, - вошла бы она, как миленькая, ему в грудь. И уложила бы его прямо там.

Но, снизу он стрелял, почти лёжа. И пуля прошла через руку под углом, ткнулась в медную пуговицу, вот тут вот, на мундире, да и вместо того, чтобы полететь дальше, в грудь, - срикошетила об эту долбанную медную пуговицу и полетела совсем не туда. Совсем в другую сторону полетела. А пришей кто эту пуговицу на полсантиметра в сторону…

Чего говорить – хороший выстрел. Просто отличный. Только не повезло.

Хотя, какая уже разница: жив или нет остался бы Дантес? Чтобы это изменило? Он-то уже выстрелил. Ну, может, Пушкину не так обидно было.

Нам с Дубасовым так очень было обидно.

Вот ведь странная штука: не любили мы Пушкина. Сколько горя из-за него хлебнули… А почему-то всё равно обидно было за него. За Пушкина. Получается, что он вроде, как наш. Как в фильмах про войну. Наши – немцы. Дантес-то, кстати, больше немец был, чем француз. Вот и пойми тут.

Вот, в общем, и всё.

Время почти шесть. Темно уже. Пушкина везут в карете Дантеса домой.

И получается, так его никто и не спас.

А ведь столько было возможностей!

Вот окажись я там …

Вот сколько мы тогда с Лерой всего придумали. И потом я уже и сам, сидя в одиночестве у себя дома на Рентгена.

Но, если честно, ничего путного так и не придумал. Разве что только, вот, вдруг! - окажись я там, - кинуться в последнее мгновение между ними. Как на картине: «Михаил Питунин спасает…». А что? Я-то точно знаю – когда.

Вот Пушкин делает свои пять шагов, но это ещё рано. И вот Дантес делает свои. Главное считать: три, четыре… А пятого не будет. Пушкин этого не знает, потому и ждёт, потому и не стреляет. А я-то знаю.

Сейчас.


Пора.

И чтоб голова на уровне пушкинского бедра. И пусть потом гадают: кто это, да что…Придурок какой-то выскочил… Одной загадкой литературоведения будет больше.

И пропади оно пропадом всё, что было в этой жизни. А что, собственно, было?

Детский сад? 69-я школа? Армия эта долбанная? Завод? Магазинчик на Василеостровской?

Что ещё? И что ещё будет? Да и будет ли?

Да уж лучше под пулю Дантеса. Всё бы больше толку.

Жаль. Жаль, что нельзя… Телепортация какая-нибудь… порталы времени… и прочая фигня. Жаль, что всё это так и осталось из области фантастики.

Жаль…


И всё, что остаётся - так это приходить сюда раз в год, только для того чтобы убедиться: спасти камер-юнкера Пушкина - нельзя.

Да и зачем?

Ну, написал бы он ещё пару томов. Ну, может, восстановил или переписал десятую главу «Онегина».

А на фига?

Если на него «нету спроса».

На все книжные магазины Секи не хватит. И всех на счётчик не поставишь.

А для школьной программы и так более чем достаточно написал, чтобы его все школьники страны возненавидели.

Так что: спасай его не спасай, а выходит – разницы никакой особой нет.

И остаётся только приходить раз в год на это место. Приходить и думать: как же всё- таки хорошо было во времена Пушкина. Как это здорово, что была возможность вызвать вот так вот, сюда, любого гада, который тебе мешает жить. Совсем, как в песне … «Три-четыре гада мешают житьТри-четыре гада мне портят кровь …»

Поставить на расстояние десяти шагов, и вкатить пулю диаметром 12 миллиметров.


Поднимает руку с пистолетом, имитируя выстрел.
Ну, кого я могу поставить напротив себя?

Соловьёва, который вместо меня без очереди в подъёмный кран играл?

Бах!

Заодно уж тогда и воспиталку из детского сада. Как же её всё-таки звали?



Бах!

Училку по литературе можно.

Бах!

Секу с Витьком.



Бах! Бах!

Замполита. Сука!

Бах!

Мамедова, за то, что салаг дрючил.



Бах!

Козлов этих, которые у меня магазин на Василеостровской отобрали.

Бах! Бах! Бах!
Внезапно раздаётся звук настоящего выстрела. Герой хватается за бок на уровне живота.
Выстрел прозвучал так неожиданно…

Если бы не боль в боку, я, наверное, даже и не понял, что это – выстрел.

Я сначала подумал, что это выстрелил мой пистолет. Но нет. Вот он мой. Заряжен.

А я даже и не удивился. Видимо внутренне я был уже готов к этому. И только одна мысль: неужели получилось? Ну, в смысле, телепортация…

Это что же – я действительно спас Пушкина? Схлопотал его пулю?

И ещё подумал: прямо как на картине, которую нарисовала Лера. И ещё подумал: жаль, что она меня сейчас не видит.

А больше ни о чём подумать не успел, потому что внезапно раздался ещё один выстрел. На этот раз резануло где-то в районе левого плеча.

Почему ещё один?

Это кто же стреляет? Пушкин что ли? Что же он в своих?

А потом ещё. Но на это раз боли уже не было. Меня только развернуло. И к своему удивлению я увидел Секу и Витька. В руке у Секи был пистолет.

Почему-то мелькнуло: «Неужели из-за 20 копеек?»

А потом я упал. Времени долго целиться, у меня не было.

Это действительно очень неудобно стрелять снизу. Когда ветер. И минус пятнадцать. И пальцы одеревенели и не гнутся. И что-то мокрое… Ну да… это кровь.

Секу уже почти не было видно. После пяти темнеет очень быстро. А может это потемнело у меня в глазах.

Голоса:

- Ну чего кончился?



- Щас посмотрим…

Потом различил какую-то тень.

Приближается.

Почему он идёт? Он же должен остановиться и стоять у барьера. Ждать пока я выстрелю.

Но он не остановился.

И тогда я выстрелил

Показалось, что кто-то упал. Или только показалось?

Помню, успел спросить: «Попал?» Почему-то по-французски. Совсем, как Пушкин.

Только никто не ответил.

Потом ещё успел почувствовать, как шарят по моим карманам. Вытаскивают документы. Ключи от квартиры…

Опять голоса:

- Сука, - руку поранил. Откуда у него ствол?

- Вроде, готов…

Что значит «готов»? Как это «готов»?

Потом куда-то потащили. Запихали. Потом вроде куда-то едем.

Куда?


Ах, ну да…

Это меня в карете Дантеса везут вместе с раненым Пушкиным…

Так вот вы какой, Александр Сергеевич. А ведь мы с Дубиком вас не любили…

Что? Больно? Ничего... Надо немножко потерпеть… Сейчас приедет лейб-медик императора Николай Федорович Арендт.

Осмотрит рану…

Да что на неё смотреть?

Ведь я-то знаю, что это - всё. Конец. Вот если бы у лейб-медика были антибиотики… Да только откуда у него антибиотики?

Так что, Александр Сергеевич, наша песенка, похоже, спета. Что за песня?



Как? А вы разве не знаете? Ну, её же все пели. На каждом углу. «Каникулы любви». Самый популярный хит семидесятых.
У моря, у синего моря, где чайки плывут над волною…
Но мне больше нравилось на японском:
Тамэики-но дэру ё на

Аната-но кутидзукэ-ни

Амаи кои-о юмэмиру

Отомэ гокоро ё…
Звучит песня «Каникулы любви» (Koi-no Bakansu) в исполнении японского поп-дуэта The Peanuts, которая прерываются звуком выстрела.
КОНЕЦ.

Август 2011


<< предыдущая страница  



То, что оратор проигрывает в глубине, он наверстывает в длине.
ещё >>