Спасти камер-юнкера пушкина - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
«Образы Пушкина в работах художников его эпохи» 1 56.81kb.
Мария Александровна Пушкина (1832-1919) 1 86.38kb.
Литература мбоу рощинская сош №17 3 310.98kb.
Дружба и друзья в лирике А. С. Пушкина «Становление пера» 1 101.95kb.
Пушкин а с. Пейзаж в лирике а с. пушкина 1 45.4kb.
Неправильный философ спасти Кратила. Мыслебытие. О стойкости прямого... 1 174.21kb.
Л. Д. Беднарская синтаксис романа а. С. Пушкина «евгений онегин» 20 5768.23kb.
Оборудование: 1) Портреты: А. П. Керн (карандашный рисунок Пушкина) 1 94.11kb.
Потомки Пушкина Александрович старший сын А. С. Пушкина Мария Александровна... 1 55.94kb.
Болдинская осень в творчестве А. С. Пушкина 1 35.04kb.
«центральная городская детская библиотека им. А. С. Пушкина» 1 173.23kb.
Давид гильберт 1 178.16kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Спасти камер-юнкера пушкина - страница №1/3

mihhei@gmail.com МИХАИЛ ХЕЙФЕЦ

СПАСТИ КАМЕР-ЮНКЕРА ПУШКИНА.


История одного несостоявшегося подвига.
Более чем скудно обставленная комната современной квартиры.

В комнате появляется мужчина пятидесяти с лишним лет. Он одет в халат. На ходу вытирает ещё мокрую голову. Видно, что он только из ванны.

Подходит к шкафу, долго там копается и, наконец, достаёт различные детали статского костюма начала 19-го века: панталоны, жилет, рубашку, бекеш…

В течение всего дальнейшего действия в квартире, он будет не спеша чистить, гладить, где-то что-то подшивать, подправлять…

А в конце - полностью облачится в этот костюм.

Бой часов.

Час дня.


Пушкин велел подать себе всё чистое. Перед этим полностью вымылся и начал одеваться. А под конец сверху надел бекеш. Пора и мне. Сейчас такую и не найдёшь. Но эта – как настоящая. Хотя, конечно, и не новая. Вот, опять расползлась…
Берёт нитку, вставляет в иголку. Начинает зашивать.
Пушкина я возненавидел ещё в детстве. Можно сказать, как-то сразу не заладилось. Ещё с детского сада. Помню, сидим мы группой, воспиталка чего-то нам читает. Занудное такое, в стихах. Бу-бу-бу… бу-бу-бу…Не помню, что уж я там сделал. Но только вдруг слышу:

- Питунин! Тебе - что, не интересно?

Мне хоть и пять лет было, но уже понимал, что вопрос с подвохом. Сижу, молчу.

А воспиталка не унимается.

- Питунин! Ты - что, Пушкина не любишь?

Мне бы опять промолчать. А я возьми да и ляпни:

- Не люблю.

Пять лет. Дурак ещё был. Откуда я знал, что не любить Пушкина - нельзя. Это я уже потом узнал, что любимый поэт – Пушкин. Композитор – Чайковский, ну, а художник, естественно, - Репин. Но тогда я ещё этого не знал. Вот и ляпнул.

Воспиталка аж подскочила на месте.

- Питунин… Ты …ты… Как ты можешь не любить Пушкина? Все любят, а ты… Пошёл в угол! И про подъёмный кран можешь забыть навсегда.

А вот это уже было серьёзно.

Машинка - подъёмный кран, была на весь детский сад одна. И из-за неё всё время возникали конфликты. Потому что всем хотелось в неё поиграть. Там было три таких маленьких ручки. Крутишь одну – стрела крана вращается в сторону. Крутишь другую – стрела поднимается или опускается. Крутишь третью – верёвочка начинает наматываться или разматываться. И если на крючочек что-нибудь подцепить, то можно по-настоящему поднять какой-нибудь кубик. Или ещё чего…

А если ещё добавить звук. Например, при повороте в сторону делать так: д-жж-ж-ж-жж… А когда вверх-вниз, то: бр-р-р-р-р… А когда верёвочка наматывается, то это уже: тук-тук-тук-тук…

И чтобы мальчишки постоянно не дрались, у нас на эту машинку очередь была на месяц вперед расписана. И надо же! Именно сегодня как раз должна была быть моя очередь.

А я стою в углу!

Все уже Пушкиным насладились. Кто чем занимается. А Соловьёв - его очередь, между прочим, только завтра, - с подъёмным краном специально, гад, напротив меня: д-ж-ж-ж… Бр-р-р-р-…. Вверх-вниз… Тук-тук-тук…Это - груз пошёл. Гад! Гад! Гад!

И так мне обидно стало, что я не выдержал и разревелся. Стою, слёзы текут. А всем почему-то очень весело. Смеются. А Соловьёв ещё пуще: Д-ж-ж-ж-ж…. Бр-р-р-р-….

И воспиталка… Как же её звали? Сука. Да хрен бы с ней.

- Ну что, Питунин? В следующий раз будешь, как все Пушкина слушать?

Ну и как я после этого должен был относиться к Пушкину?

Вот убили его и правильно сделали! Раньше ещё надо было!

На самом деле могли и раньше.

Чего стоила одна только дуэль с офицером генерального штаба Зубовым. Не понравилось Пушкину, как тот в карты играет. Слово за слово… Кончилось дуэлью.

Помните повесть «Выстрел»?

Ещё фильм был классный с Казаковым и Яковлевым. Там Казаков, ну по повести – Сильвио, - стреляется с Яковлевым. А тот стоит напротив него и черешню ест. Да ещё и косточками плюётся.

Так это Пушкин с себя писал. Это он вот так вот стоял под пистолетом и плевал косточками, когда с Зубовым дрался. Только его противник, в отличие от Сильвио, благородства особенного не проявил и пальнул в Пушкина совсем нешуточно. Чудом не попал. Но не попал.

А что Пушкин?

А ничего.

Поставил своего противника к барьеру, доел не спеша вишню. А потом пальнул в воздух, да и поехал себе домой.

А ведь стрелялись с 12 шагов.Что это значит?

На самом деле барьер не один. Их – два. Скажем, втыкают две сабли на расстоянии 10 шагов. Противники становятся ещё на пять шагов каждый от своего барьера. Потом по сигналу начинают сходиться.

Стрелять можно в любой момент после сигнала.

Пушкин, видимо, больше доверял судьбе, чем баллистике гладкоствольного пистолета, которая и впрямь была никудышней. Одному богу известно, куда полетит пуля. Поэтому он никогда первым не стрелял. В этом был свой резон. Тот, за кем оставался выстрел, мог не спеша подойти к барьеру. Потом потребовать, чтобы и ваш противник подошёл вплотную к своему барьеру. И уже после этого, спокойно стрелять с минимального расстояния. С расстояния, на котором даже недостатки баллистики гладкоствольного пистолета вряд ли могли кого-то уберечь.

Но об этом я узнал уже потом, когда пошёл в школу.


У меня день рождения – 31 августа.

Не знаю, почему, но я очень этим гордился. Вот исполнилось мне семь лет, и на следующий день я уже в школе. Какой-то был в этом несвойственный мне свыше порядок. Ни днём раньше, ни днём позже. Кому-то приходится ждать ещё чуть не полгода. Кому-то, наоборот, идти раньше времени. А у меня - вот положено идти в школу в семь лет, - я и пошёл. И почему-то мне казалось, что уже только поэтому у меня в школе всё будет хорошо. Не то, что в детском саду.

Помню первый день. Заходим мы с мамой в школу. Старинное такое большое здание на углу Кировского проспекта, ну, сейчас-то - Каменоостровского, и Скороходова.

Вестибюль. На входе огромный бюст в человеческий рост. Ну, рост семилетнего человека. Весь - чёрный. Кудрявый.

Я сначала подумал: Ленин. Потом присмотрелся – нет, не похож. Думаю, кто ж ещё может быть?

А мама говорит: «Ты будешь учиться в 69-й школе имени Александра Сергеевича Пушкина. Бывшем Царскосельском лицее».

Приехали.

Я-то думал с Пушкиным покончено. Что он навсегда остался там, в детском саду. А он - вот он. В мой рост. И здесь за мной увязался.

И понял я, вот сразу как-то почувствовал, что ничего хорошего меня в этой школе не ждёт.

Спрашивается: зачем надо было отправлять меня в 69-ю, когда на одну остановку ближе, на Малой Монетной - 86-я школа, и там почти весь наш дом учится? Вот чего спрашивается мне лишнюю остановку плюхать? Ради Пушкина? Да мне его ещё в детском саду хватило.

Бывший лицей – старинный четырёхэтажный особняк. Длиннющие коридоры. Лепка. Зеркала. На втором этаже – огромный актовый зал. А в фойе - что-то типа музея. Ну, конечно, про Пушкина. Про кого же ещё?

И вот в первый же день повели нас туда. Наша классная училка битый час: бу-бу-бу… бу-бу-бу… стихи ещё какие-то читала.

Я думаю: это что ж так все десять лет и будет? Вот чего меня в 86-ю не отдали? Смотрю на одной из витрин фотография: пистолеты такие старинные. Я естественно туда. А на что ещё смотреть?

И тут училка:

- Мальчик, тебе что, про Пушкина неинтересно?

Она даже наших фамилий тогда ещё не знала.

Ну, я-то в детский сад всё-таки не зря ходил. Кое-чему научился.

- Нет, - говорю, - интересно.

А эта своё:

- А мне кажется, что нет.

И потом уже ко всем:

- Страшно подумать, что кого-то может оставить равнодушным гибель поэта.

Сказала и на меня с укором так смотрит. И все тоже вслед за ней на меня уставились, как будто я самолично этого Пушкина и пристрелил.

- Неужели, - спрашивает, - тебе совсем не жалко Пушкина?

И что тут ответишь?

Чего его жалеть? Всё равно он бы уже умер. Одни неприятности от него…

- Нет, - говорю, - жалко.

Спасибо детскому саду.

А она так головой покачала. Типа, не верит.

- А мне кажется, тебе следовало бы выбрать другую школу.

Да я это уже и сам понял.
Фойе с музеем практически всегда было закрыто. Но иногда, нет-нет, да удавалось туда заскочить. И тогда я неизменно шёл к картине, на которой был изображён раненый Пушкин, целящийся из пистолета в Дантеса.

Там ещё табличка была:

«Дуэль Пушкина съ Дантесомъ-Геккеренъ 27-го января 1837 г. рис. Коверзневъ, грав. Герасимовъ». Ещё с твёрдым знаком на конце.

Я всё никак не мог понять: почему Дантес убил Пушкина, а тот Дантеса нет?

На картине ведь видно, что тот совсем рядом, всего несколько метров. Ну как тут можно промазать?

Мы с моим соседом по парте Дубасовым не раз это обсуждали. И пришли к выводу, что Дантес конечно же должен был лучше стрелять, потому что он военный.

Ещё мы спорили: сколько же там между ними было расстояние? По картине выходило метров десять. Может, чуть меньше. Даже если и десять.

Мы с Дубасовым специально проверяли, если встать на таком расстоянии, соединить указательный и средний палец, как будто это дуло пистолета, и вытянуть руку по направлению к противнику… Чуть прицелиться… Ну, просто невозможно промазать. А Пушкин – промазал! Мы с Дубасовым – не могли промазать, Дантес не промазал, а он - промазал. С десяти метров!

Вот вам и Пушкин… Школу его именем назвали…
На самом деле там было меньше чем десять метров. От силы - семь. Десять шагов, почти по колено в снегу отмеренные секундантом среднего роста…

Максимум - семь метров.

Расстояние, с которого действительно промахнуться невозможно.

Расстояние, предназначенное для убийства.

Более жёстких условий для дуэли придумать было практически нельзя. Пушкин к тому времени уже принимал участие в более чем 20 дуэлях. Какие-то заканчивались полюбовно. Какие-то – выстрелами.

Но никогда ещё Пушкину не доводилось никого убивать.

Хотя мог бы.

Самая безумная дуэль была с подполковником Старовым во время Кишиневской ссылки. Спор наиглупейший вышел. На балу. Типа, как сейчас на танцах. Не поделили, что танцевать: мазурку или вальс. И условия были ещё жестче, чем на дуэле с Дантесом. А куда уж жёстче? А вот куда: восемь шагов поставили барьер! И, главное, из-за чего? Мазурку или вальс танцевать!

Пушкин по своему обыкновению – стоит, ждёт.

Полковник стреляет первым. В голову, сволочь, целил. И почти попал.

А Пушкин до своего барьера дошёл. И того заставил тоже вплотную к барьеру стать. Руку с пистолетом вытянул. А там расстояние – от силы пять метров. Можно сказать, чуть не упёрся дулом в башку дурную этого полковника. Тот стоит – ни жив, ни мёртв. Сам-то он целил по-настоящему. И за такой выстрел полагается отвечать тем же. Постоял так Пушкин, погрозил ему пистолетом, а потом пальнул в сторону, да и поехал себе восвояси.

Вот вам и «писака-бумагомарака».

Но мы тогда этого ничего не знали. И в 69-й школе, бывшем Царскосельском лицее им. А.С. Пушкина, нам про это ничего не рассказывали.

Фигне всякой учили… Может так и надо было учить, но только учился я хреново.

Стали вызывать в школу мать. Они с отцом уже к тому времени разошлись, так что мы с сестрой только с мамой жили.

Мама была врачом. Работала на полторы ставки, чтобы больше зарабатывать. Возвращалась домой поздно. Конечно, ей было не до того, сделали мы уроки или нет.

Спросит:

- Уроки сделали?

Что я скажу – «не сделал»? Нет, конечно. Так и учился кое-как… Постепенно привык. Школа, как школа. Уроки, продлёнка…

Где-то в классе втором, училка однажды говорит:

- Надеюсь, все помнят, в школе имени кого вы учитесь?

Забудешь тут.

- Мы решили провести выставку работ рисунков, посвящённых творчеству Пушкина. Младшие классы рисуют что-нибудь по его сказкам.

- Дубасов! - Это моему соседу по парте. - Дубасов, какие сказки Пушкина ты знаешь?

Вот всё-таки мне повезло, что в классе ещё есть Дубасов. Если бы не он, так мне бы одному доставалось. А так – сначала Дубасов. Может, потому что он на «Д», а я в журнале на «П», дальше стою.

Всё легче. Дубасов за это Пушкина ещё больше моего ненавидел.

Потом, когда уже ему двойку поставили, Дубасов в сердцах и говорит:

- Вот чего, Дантес не мог Пушкина чуточку раньше пристрелить? Пока он ещё эти сказки не написал?

Хотя у Дубасова не только с Пушкиным проблемы были.

Потом, уже в старших классах, когда мы начали мурыжить «Муму», училка возьми, да и спроси Дубика:

- Дубасов, а ты бы утопил Муму?

И что тут отвечать?

Вроде как Герасим этот – хороший. И сделал всё правильно. Хотя, конечно, Муму жалко… Короче, решил Дубасов, что правильно будет, как Герасим.

- Да, - говорит.

Не потому что он действительно эту Муму утопить хотел, а так, чтобы училке угодить.

А училка как заорёт:

- Живодёр! Пошёл вон из класса!

Вот и угодил.

Учим дальше эту «Муму». Проходит ещё пару недель. Дубасов немного расслабился. Бдительность потерял. А тут училка возьми, да и опять спроси:

- Дубасов, тебе хоть немножко жалко Муму?

- Да, - отвечает. - Жалко.

Вроде правильно ответил.

А она опять как заорёт:

- Врёшь! Пошёл вон из класса!

И вдогонку ещё:

- Живодёр!

А какой он живодёр? У него дома в трёхлитровой банке хомяк живёт. И Дубик за ним ухаживает. Семечки ему покупает. Пять копеек маленький стаканчик, 10 – большой. Только на большой никогда денег не хватает. Сам не ест, хотя и очень хочется. Всё хомяку. Ну и какой он после этого живодёр?

Но это потом уже было, через несколько лет. А тогда посадили всех рисовать сказки эти. А с рисованием у меня - полный облом. Даже ещё хуже, чем с математикой. Это притом, что с математикой у меня хуже некуда. Ну не дано. Смотрю, все сидят, что-то рисуют.

Кто - золотую рыбку, кто - Руслана с Людмилой. Но это больше девчонки. И стал я думать: как бы так нарисовать, чтобы при этом поменьше нарисовать.

Думал, думал…

Придумал.

Нарисовал холмик такой. На нём крест. На кресте – табличка. А на табличке написал – «Поп».

Потом осмелел и нарисовал рядом мужика. По принципу: палка, палка, огуречик…И рядом с его ртом пририсовал такой полукружок, как рисуют в карикатурах, как вроде он говорит что-то, - и там написал: «ХА-ХА-ХА!»

Вроде, как он смеётся.

Если честно, мне понравилось. И Дубасову тоже.

Почему-то я решил, что это и училке нашей непременно должно понравиться.

Даже размечтался, как мой рисунок в фойе, где музей, выставят. Дубасов ещё предложил, давай, мол, побольше крестов и могил нарисуем. Как будто он не одного, а много попов замочил. Но я подумал, что это уже будет лишнее. В сказке всё-таки только про одного попа.

Сдали мы работы. Я, не поверите, первый раз за два года ждал следующего урока.

Дождался.

- Питунин! Это что за сказка?

Что тут не понятного?

- Про попа, - говорю. - И его работника, Балду.

- И где здесь поп? – спрашивает.

- Умер, - говорю, - уже. Это как бы уже после третьего щелчка.

Сказал и подумал: хорошее название для картины – «После третьего щелчка». Сейчас бы я уже, конечно, сформулировал по-другому – « эпилог».

- Там же Поп умирает…

- А это что? - дуру из себя строит. – А что это за - «Ха-Ха-Ха»?

- Радуется, - говорю.

- Чему?

- Наверное, что попа убил, - отвечаю.



И ведь не отстаёт.

- А что тут смешного?

А я почём знаю? Что я - Пушкин?

- Что я - Пушкин? - спрашиваю.

Обидно мне стало.

Зря я, конечно, так сказал. Зря. Даже Дубасов понял, что зря. Толкнул меня, да уже поздно.

Началось…

Да как ты смеешь… Имя Пушкина… Ничего святого… Прав был Дубасов. Чего его Дантес раньше не кончил? Короче, выгнали меня из класса.

- Иди, - говорит, - покажи своё художество завучу.

Вот слоняюсь я со своим «художеством» по коридорам. Что я, дурак к завучу идти? Болтаюсь, короче, по коридорам, а там – Сека с Витьком. Один – второгодник, а другой – просто дебил. Но, здоровенный. Хорошо ему. Если ты – здоровенный, так можно и дебилом.

Меня увидели - обрадовались:

- О! Пит, ты чё здесь?

- Да вот, - говорю, - выгнали.

Смотрю, глядят с уважением. Рисунок посмотрели. Одобрили. Хороший, говорят, рисунок.

- Дура она, - говорят.

Да я и сам знаю. А что толку? Но всё равно приятно, что кому-то понравилось. Сека даже предложил:

- Давай, в трясучку по копеечке сыграем.

Типа, в компанию они меня берут. Ну как тут откажешься?

Вот, как он так трясёт, что ни разу угадать невозможно!

Короче, проиграл я десять копеек. А больше и не было. Это сейчас десять копеек кажется – фигня. А тогда…

Если с умом потратить…

Например, можно было купить фруктовое мороженое это - семь копеек и оставалось ещё три копейки на газировку с сиропом. А если взять газировку без сиропа, то тогда ещё оставалось на один выстрел из воздушки в тире. Это – две копейки.

Или, даже лучше, - два раза выстрелить в тире из воздушки, это – 4 копейки. За пять копеек купить маленький стаканчик семечек и ещё оставалась копейка на стакан газировки без сиропа. Или вот ещё: купить коржик с глазурью за семь копеек…

Да мало ли как можно было потратить десять копеек? Да только не было у меня уже десяти копеек. А кто, спрашивается, виноват, что остался я без десяти копеек? Как ни крути, а - Пушкин. Из-за него же меня выгнали.

Прав был Дубик: чего его раньше не убили?

А, кстати, когда он написал свои сказки?


А не убили его раньше, потому что так ему было на роду написано. На полном серьёзе.

Как-то ещё по молодости, почти сразу после лицея, пошёл Пушкин со своим приятелем, неким капитаном Измайловского полка, к гадалке.

А та возьми, да и нагадай Пушкину погибель через «белого человека». А дружку его, капитану, - вообще скорую смерть, прямо на днях. В двадцать лет, кто такую фигню всерьёз воспринимает? Ну, прикололись. Оттянулись. Позабавились. Посмеялись, да и забыли…

Может так бы оно и вышло, да только буквально на следующий день дружка Пушкинского, капитана этого, какой-то солдатик штыком приколол. Насмерть.

Вот вам и развлеклись.

Тут поневоле, во что хочешь поверишь и суеверным станешь.

А сказано, между прочим, было: «и проживет долго, если на 37-м году жизни не случится с ним беды от белого человека, белой головы или белой лошади».
Потому никого и не боялся.

Потому и стоял спокойно под пулями. Знал: ещё не время.

А «Белый человек» появился в Петербурге 11 октября 1833 года.

Вообще-то, правильно говорить: д’Антес. Как д’Артаньян. Ну да это не важно.

Вот чего, спрашивается, его принесло в Россию?

Да он и не собирался. Ему главное было унести ноги из Франции. Всё «непосильно нажитое» у его семейки во время революций отобрали. И болтался он по Европе, искал, куда бы пристроится.

При дворе прусского принца Вильгельма с грехом пополам выклянчил чин унтер-офицера. Только одно название, что чин. Да он уже и на это был согласен. Но только и туда ещё надо было доехать. А не на что! Совсем поиздержался в дороге. Застрял, что наш Хлестаков, в каком-то уездном трактире без всякой надежды расплатиться.

И вот тут начинается для него счастливая череда событий. В Россию тем же временем возвращался голландский посол, некий барон Геккерен. И надо же так случится, что ломается у него колесо кареты как раз неподалёку от того самого трактира.

Судьба!

Так и познакомились. Познакомились и так друг дружке понравились, что старик барон берёт молодого Дантеса и везёт с собой в Петербург.



Там - больше. Усыновляет. Делает наследником титула и всего состояния. Вводит в свет. Представляет императору. А тот, недолго думая, назначает его в гвардию.

О-ба-на!


Вся гвардия стоит на ушах!

Какого-то французишку – в гвардию. Так, ни за здорово живёшь!

Ещё вчера и унтер-офицером был рад пристроиться. Это же вообще ничего. Хуже прапора. Только портянки на складе выдавать. А тут – на тебе, Гвардейский офицер, поручик Кавалергардского полка!

Остаётся только добавить, что форма у них была белого цвета, и ездили они в полку на белых лошадях. Да и сам он был блондин.

Вот всё и сошлось. Всё, как предписано. Знала гадалка своё дело.

А Пушкин? Он что, забыл: чего ему нагадали? У него что, с памятью плохо было? Типа, как у меня?


У меня так вообще всегда с памятью были проблемы. И самое страшное, даже хуже математики, это было учить тексты. А поскольку, мы учились в 69-й имени Пушкина, то там почему-то решили, что мы чуть не всего его должны наизусть знать.

Козлы!


Мама, она у меня врач, говорит, что это из-за того что у меня было сотрясения мозга.

Играли мы как-то в пожарников. Дело было зимой. У нас во дворе горка стояла. Высокая. Метра три. Так вот я оттуда умудрился головой вниз свалиться. Там с одной стороны перил не было. А я забыл, что их нет. Облокотился. А перил-то - нет. Ну и полетел три метра вниз головой. Хорошо, там ещё немножко снега внизу было. Но приложился крепко. Зато потом две недели дома сидел. Если честно, я бы так согласился каждые две недели вниз головой летать, только чтобы потом в детский сад не ходить.

Не знаю, это или что другое, но только тексты наизусть мне действительно давались трудно.

Правда, не все.

Вот ведь какая странность. Скажем, поют старшие во дворе какую-нибудь пахабень. Типа:

«Ах, Зоя, кому давала стоя?»

Или про курву с котелком, что пешком по шпалам… И прочее…

И ведь прилипает без всякой зубрёжки. И два сотрясения мозга не помеха.

А начнёшь зубрить Пушкина…

Хотя опять-таки, что ещё за Пушкин. У нас во дворе того же «Евгения Онегина» - все назубок знали. Правда, в несколько другой редакции. И ведь никто специально не учил. Жаль привести пример нельзя. Так сказать, не для публичного исполнения.

Переделывали у нас во дворе всё, что угодно. Ну и Пушкину, конечно, больше всех доставалось. На то он и - «наше всё».

Иногда получалось смешно. Иногда – похабно. Он, кстати, и сам был на это мастер. Но это я уже потом узнал, когда вырос. И, разумеется, не в 69-й школе.

Но чаще всё-таки смешно.

Мне больше всего «Лукоморье» нравилось.
«У Лукоморья дуб срубили, 
Златую цепь в музей снесли, 
Кота в зверятник запустили,
Русалку в бочку посадили 
И написали «Огурцы» .

Или там же:
«Там на неведомых дорожках 
Скелеты бродят в босоножках… »

А смешнее всего про Черномора:
«Там тридцать три богатыря

В помойке ищут 3 рубля, 
А их любимый Черномор 
Вчера у них полтинник спер…»

Нам с Дубасовым нравилось. Да и не только нам.

Вот чего только не переделывали! Тогда как раз всякая музыка из за кордона стала до нас доходить. «Битлс», ну и всякое такое…. Английского, конечно, никто толком не знал. Ну что мы там учили?

Май нейм из… Айм – пайния… и прочую хрень.

А петь то хотелось. Вот и переделывали.

Круче всего повезло «Шизгари», которые - «Shocking Blue».

Там ещё вступление такое классное: «Ту-ту ту-ту, ту-ту ту-ту…» Ре минор – соль мажор, ре минор – соль мажор, ду-ду-ду-ду - ля септ. А потом надо все струны отпустить и только одну пустую, пятую – ля - со всей силы оттянуть… Бемс! И пошло:

«Я после пьянки очень злой,

Я после пьянки сам не свой.

Хотел бы очень выпить я,

Но нету денег у меня».

Хабарик! Я нашёл хабарик!

Он валялся в туалете, на газете».

Ре минор – соль мажор, ду-ду-ду-ду… - Ля септ. И опять по пятой пустой Ля со всей силы – Бемс!

Большой был репертуар. И ведь никто не заставлял специально учить, но все знали. Вот почему Пушкин так не учится? В смысле, тот, настоящий Пушкин, которого в школе.

Добрались мы с грехом пополам до «Евгения Онегина». Конечно, сразу наизусть дают учить. Первые пять глав. Дубасов так даже и не пытался.

А я решил попробовать. Честно ходил с книжкой: бу-бу-бу… бу-бу-бу… Учил. Старался. Сам себя проверял. Вроде, получается. Решил показать Дубасову. Сунул ему книжку.

- Проверяй, - говорю.

Надо было видеть, какими глазами смотрел на меня Дубасов.

- Чё, - спрашивает. Все пять?

- Пока две, - говорю.

И вот стою я, хочу начать и вдруг понимаю, что не могу. Нет, конечно, первые строчки помню. Кто ж их не знает. А там, дальше… Руки почему-то вспотели… И Дубасов ещё на меня уставился.

Дубасов говорит:

- Ты начни, а там само пойдёт…

Ни фига.

Дубасов мне потом говорит:

- Да наплюй ты. Может, не вызовут.

Но, конечно, вызвали.

Стою, потею.

Училка хищно смотрит. Скалится. Но для приличия ждёт. А может, просто поиздеваться решила.

А я стою, и у меня в голове только вот эта – дворовая переделка. И ни как от неё не избавится. Как же там, думаю, у Пушкина?

- Ну, - подсказывает. Училка. – Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог… ну…

А у меня в голове только одно продолжение: «Кобыле - так с утра заправил, что дворник вытащить не мог…» И ни в какую уйти от этих строчек не могу. А дальше там и того хуже. Но не буду, же я это ей читать. Даже трудно представить, что с ней будет. Хотя… Она же местная, с Петроградской. Здесь и выросла. А раз так, то не может не знать… У нас все знают. И девчонки и мальчишки. Да толку, что знает…

Короче, двойка. Вызов родителей в школу.

У меня всех родителей – одна мама. Жалко её. Себя жалко. Дубасова жалко… Всех жалко, кроме Пушкина.

Мама начинает опять рассказывать про моё сотрясение мозга. На жалость хочет взять.

Да не на ту напала.

Тогда мама говорит:

- Может ему в виде исключения, раз у него такие проблемы с памятью, вместо того, чтобы учить наизусть, переписать этот текст от руки в тетрадку. Заодно может чего и запомнит?

Я в ужасе смотрю на маму. Это что же, всего «Евгения Онегина» в тетрадку? Это сколько же тетрадок надо?

А эта, смотрю, заинтересовалась. Глаза так хищно загорелись. Короче, сторговались на двух главах. Сука!

И вот, как сейчас помню: сижу я, переписываю этого долбанного «Онегина». Переписываю и понимаю, что так люто, как этого Пушкина я ещё никогда никого ненавидел. Что ненавижу его больше чем Секу с Витьком, когда они у меня 20 копеек отнимали, больше, чем Гитлера, больше, чем Каплан, которая Ленина убила, больше чем… Больше чем… Сука! Убил бы своей рукой!


Пушкина, вообще-то, ненавидели многие.

Может, оно и было за что. Может больше завидовали. Хотя чему там особенно завидовать?

Это сейчас мы знаем. Что он гений, и что он - наше всё. А тогда мало кто об этом догадывался.

Ни ростом, ни лицом, ни чином – особенно не вышел.

В тридцать с лишним лет - камер-юнкер. Это же стыдно кому сказать. Самый нижний придворный чин. Да и ясно было всем, что не за заслуги перед отечеством и русской словесностью чин этот дали. А ради жены. Чтобы имела возможность дворцовые балы посещать. Женскую красоту при дворе ценить умели.

И судя по всему, там было на что посмотреть.

Ничего не скажешь, хороша была Наталья Николаевна. И в шахматы играет.

И всё остальное при ней…

Хотя, с другой стороны посмотреть - тот ещё брак. Наталья Николаевна ведь по большому счёту - бесприданница. И сидеть бы ей при всей своей красоте и талантах в девках. Кабы не Пушкин, который заплатил своих 11 тысяч в качестве приданного. А в придачу ещё получил двух сестёр, которые быстренько перебрались в Петербург на его квартиру.

Устроил себе коммуналку. Вот это я совсем понять не могу.

У нас на весь класс только я один и жил в отдельной квартире. Все остальные в коммуналках.

Потому что это - Петроградская. Почти половина класса жила в доме 26 дробь 28, что напротив школы. Это только название, что один дом. На самом деле там целый лабиринт из домов и проходных дворов. Входишь на Кировском, а выходишь метров через двести на Кронверкской. Вот такой вот домик.

И что не квартира – коммуналка.

Правда, говорят, что одна отдельная квартира там всё-таки была. Ходили слухи, что в этом доме жил Райкин. Вот у него-то и была отдельная квартира. Но это только так говорили. А живьём его там никто никогда не видел. Может и врут.

В нашем доме не было коммуналок, потому что он был почти новый. Его построил завод, на котором работал мой отец.

Место для нового дома на Петроградской найти не просто. Там уже лет сто как всё застроено. Но вот нашли. В самом конце Рентгена, там, где улица упирается в набережную Карповки и Большой Невки. Последний дом по улице. Не бог весть что, но зато у всех отдельные квартиры. Почти, как у Райкина.

И вот, нате вам! Пушкин оказывается тоже в коммуналке жил. В наше время это называлось: семейной коммуналкой. Это когда все родственнички.

Кстати, Пушкин с Дантесом на момент дуэли тоже ведь уже были родственнички. На родных сёстрах женаты. Только в гробу Пушкин таких родственничков видал. Причём, в самом прямом смысле.

Ну да бог с ними. Сейчас бы сказали: «бытовуха». Дел-то: один родственничек другого пристрелил. И никаких тебе загадок литературоведения.

А у нас с Дубиком тогда и без Пушкина своих проблем хватало. И чем дальше, тем хуже.


Доучились мы с ним кое-как до восьмого класса. Чувствую, больше сил моих нет. Вот мне где уже эта 69-я школа имени А. С. Пушкина.

- Давай, - говорю Дубику, - после восьмого класса в какой-нибудь техникум свалим.

Тогда можно было после восьмого уйти из школы либо в техникум, либо в ПТУ.

Дубасов говрит:

- Нет. В техникум - надо экзамены сдавать. Сочинение писать… Я лучше в ПТУ. Туда без экзаменов берут.

Вот до чего, сволочи, парня довели. Сочинение боялся написать. Он же чего не напишет, ему обязательно двойку поставят. Ну как с этим жить?

Короче, разошлись наши с ним пути.

Купил я книжку: «Среднетехнические учебные заведения» ну тогда ещё - Ленинграда.

До хрена!

Чему только не учат! Думаю: чего б такое выбрать, чтоб там поменьше математики было и без Пушкина… Ну, в смысле, полегче учиться. Листал. листал…

О! Смотрю – «Кинотехникум».

И сразу он как-то мне приглянулся. В смысле, название понравилось. Кино… Уже хорошо. Можно значит, будет бесплатно все фильмы смотреть. Парень у нас во дворе один был, киномехаником работал. Так с ним все девчонки хотели дружить, потому что он мог, кого угодно в кино бесплатно пропустить.

Класс!

Туда и подался. Зря Дубик со мной не пошёл. Экзамен – фуфло одно. Никто эти сочинения, похоже, и не читал.



Занятия начались. Переменка. Все стоят – курят. В открытую. Никто не шухерится. Потому что ты уже не школьник, а – студент. И даже стипендия тебе положена. Двадцать рублей. Обалдеть! Это вам не десять копеек. Тут даже и не поймёшь: как и на что такие деньжищи потратить. Двадцать рублей! Это ж сколько раз можно в тире из воздушки выстрелить?

Я тогда не курил, но из принципа постоял со всеми с сигаретой. Типа взрослый.

И с девчонками как-то сразу всё по-другому. Тоже, вроде как, - по-взрослому. Не школьник уже.

Школу даже не вспоминаю. Как будто и не было этих лет. И школы этой 69-й не было. И Пушкина…

Только Пушкин очень скоро о себе напомнил.

Чего там было? Праздник… Танцы…

Короче, познакомился с девчонкой из параллельной группы. Как же её звали? Не важно. Провожаю. Где-то присели по дороге. Ну, я сначала потихоньку так руками полез. Вроде не возражает. Я – дальше. Потом – ещё. Так далеко - вообще никогда в жизни не забирался. Ё- моё! Сердце колотится. Вспотел весь. Неужели, думаю, сейчас получится? Неужели даст? И руками вовсю шурую… Мамочка! Неужто сейчас всё и произойдёт?

И вдруг чувствую: напряглась как-то…

Говорит чего-то. Я сначала и не разобрал. Мне-то не до того… Рукой в какие-то крючки на спине упёрся. Чё за крючки такие… И никак с ними не совладать…

Но она как-то так потихоньку отстраняется, и слышу сквозь биение пульса, вроде как чего-то спрашивает.

- А ты, - спрашивает, - какие-нибудь стихи про любовь знаешь?

Какие ещё на хрен стихи? С меня пот градом течёт. Трясёт всего. Крючки

ещё эти… Как они их расстёгивают? А она про стихи какие-то…

- Чё? – спрашиваю. А сам руками продолжаю шуровать.

А она своё:

- Ну, ты какие-нибудь стихи про любовь знаешь?

И чувствую – напряглась как-то. Отодвигается. Уходит из под рук. Ускользает.

Какие, на хрен, про любовь? В голове мелькает фигня одна:


«Ах, Зоя! Кому давала стоя...» «А я, как курва с котелком…» «Хабарик…»

Короче, дурь всякая. Ничего подходящего случаю. Вот чего ей приспичило? Руками то ещё пытаюсь своё не упустить, да только чувствую – поздно. Ушёл поезд. Отодвинулась.

- Что, - говорит, - вы за козлы такие?

- Ты чего, - спрашивает, - даже Пушкина не читал?

Приехали.

Опять Пушкин. И чего он ей дался? Короче, ничего у меня в тот раз так и не вышло.

И кого тут винить? Себя? Пушкина? А может крючки эти?

Но кое-какие выводы я сделал. На всякий такой случай, на будущее, решил подстраховаться.

Пошёл в библиотеку. Взял любовную лирику Пушкина. И, несмотря на свои два сотрясения, но пару стихотворений вызубрил. Крепко вызубрил. Не на оценку учил. Для дела старался. Очень надеялся, что рано или поздно пригодится.

Ждать, правда, пришлось долго.

Так незаметно и техникум закончил.

Чему-то научили. Да только кому это нужно? Всё равно через месяц-два в армию.

И тут я познакомился с отпадной девчонкой. И имя редкое такое – Лера. Я всё хотел спросить: а как это будет полное имя? Ну, в смысле, если с отчеством. Элвира, что-ли? Так и не спросил. Если честно, до сих пор не знаю. Лера и Лера…

На худграфе училась. Типа, художница. Старше меня года на два была, а может и больше. Ну да мне это было пофиг.

Жила на Чёрной речке. Для меня так очень даже удачно. Ведь Петроградская это – остров. Кругом мосты. А что это значит?

А это значит, что если ты провожаешь девчонку, которая живёт на другом берегу Невы, то - всё. Кранты. Стой потом, жди, когда мосты сведут, чтобы домой попасть. И стоял. И ждал. А что делать? А мне даже нравилось. Стоишь, смотришь, как корабли всякие мимо проплывают. В основном «Волго-Балт». Типа - «река-море». Белые ночи. Мосты сводят-разводят. Красиво.


Одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса...
Это, кстати, Пушкин. Точнее и не скажешь. Это он правильно подметил. Запомнилось как-то. А ведь это как раз учить не надо было. Не по программе. А вот, гляди-ка, запомнилось.

Но с Лерой мне как раз повезло: она жила на Чёрной речке. Это через Ушаковский мост, Большая Невка. А он почти никогда не разводился.

Вот провожаю я её как-то. Отношения у нас ещё никакие. Так… обняться на прощание. Ну, поцеловаться… Не более. Но я надежды не теряю. Хожу. Провожаю.

Жила она на Матроса Железняка, как раз за сквером, где ещё памятник на месте дуэли Пушкина. И вот проходим мы как-то мимо этого сквера, а она мне и говорит:

- Здесь Пушкина убили.

Ну, я-то не зря в 69-й учился. Нас сюда водили и не раз. Чаще только в музей революции.

- Знаю, - говорю. 27 января 1837 года. Тогда ещё мороз был минус пятнадцать и ветер…

Она на меня так с уважением посмотрела.

- Пушкина, - спрашивает, - любишь?

Я так сразу напрягся. Хорошего-то я от него ещё ничего не видел. Одни неприятности.

Хмыкнул так чего-то неопределённо. Получилось, вроде как – люблю.

Присели на скамейку.

Я руками потихоньку полез. Сидим как раз напротив этой стелы, ну где дуэль была.

Леера возьми и скажи:

- А как же так получилось, что его никто не спас? Да погоди ты…

Это она уже мне. Ну чтоб я, типа, руками не очень… А чего ещё делать? О Пушкине, что ли говорить? По мне так его ещё бы в лицее грохнули. Или даже раньше… Но - молчу. Киваю.

А Лера не унимается.

- Я, - говорит, - всё думаю: а вот если вдруг оказаться там, в девятнадцатом веке. Вот можно было бы спасти Пушкина?

- Ну, - говорю, - можно было бы Дантеса ещё раньше вместо Пушкина на дуэль вызвать.

И вижу: правильно, хорошо сказал.

- Но он же, - говорит, - тебя мог убить, как Пушкина.

И смотрит на меня, уже как-то совсем по-другому… Хорошо смотрит. Вот оно - покатило.

Головой только так мотнул. Мол, чего не сделаешь ради Пушкина. И чувствую: момент пришёл. Ну не зря же я любовную лирику долбил. Ну и выдал.
«Все в ней гармония, все диво,
Все выше мира и страстей;
Она покоится стыдливо
В красе торжественной своей;
Она кругом себя взирает:
Ей нет соперниц, нет подруг;
Красавиц наших бледный круг
В ее сиянье исчезает.
Куда бы ты ни поспешал, 
Хоть на любовное свиданье, 
Какое б в сердце не питал 
Ты сокровенное мечтанье, –
Но, встретясь с ней,
смущенный ты
Вдруг остановишься невольно, 
Благоговея богомольно 
Перед святыней красоты».
Отбарабанил без единой запинки. Слышала бы меня училка. Прослезилась бы, сука.

Но только это – не по программе. Может и не по программе, но, смотрю, в точку. Повело мою Леру. Дуры всё-таки девчонки… Смотрит на меня. Хорошо так смотрит. Я опять под шумок руками полез. Губами тычусь. А тут Лера и говорит.

- Дай-ка я тебя поцелую.

Обняла меня, как девушку, и как поцелует…

Мама! У меня аж ноги подкосились! Господи, думаю. Так вот оно как бывает? А сам уже ничего и не соображаю. Поплыл. Только Лерины глаза. Белые ночи. Пушкин…

Сложилось всё. И хорошо как…

И началась у нас с Лерой вроде, как игра такая: стали мы придумывать - как можно было бы Пушкина спасти.

Мне-то - пофиг этот Пушкин. Сколько горя мы через него с Дубасовым приняли. Но за этот Лерин поцелуй я был готов спасти кого угодно: хоть Пушкина, хоть Лермонтова….

Сидели мы часами на этой скамейке напротив места дуэли и придумывали различные планы спасения.

Время у меня тогда было полно. Техникум я уже кончил. В армию ещё не взяли. Вечера и ночи с Лерой на скамейке. А днём - в библиотеку. Читаю: что там всё-таки произошло?

Сначала казалось всё просто: нет Дантеса – нет проблемы. Пришить его на хрен. Вызвать на дуэль. Взять Дубика в секунданты…

Но это только на первый взгляд.

Это – если дело в Дантесе.

Да и непонятно, как его вызвать. Он же только по-французски. Ну, ещё по-немецки. А мы с Дубиком с грехом пополам по-английски. Айм – пайныя… Ху из дьюти тудэй?

Получается - языковой барьер. Да и социальный. Не будет со мной Дантес стреляться. Даже и разговаривать не будет.

И чего здесь придумать?

Но всё-таки кое-что придумать удалось.

Известно, что Пушкин был страшно суеверным. В приметы верил. Был случай: совсем уже было намылился из ссылки в Михайловском к дружкам своим в Петербург. Едет в санях, а тут – заяц через дорогу. Очень плохая это примета. Пушкин взял и обратно повернул. И правильно сделал. А то оказался бы с друзьями сначала на Сенатской площади, а потом и «во глубине сибирских руд».

Вот я придумал: когда они будут с Данзасом ехать на Чёрную речку, пустить ему через дорогу косого. Пусть перебежит дорогу. Ну не сможет Пушкин не повернуть! Тогда ведь, в 25-ом году, повернул.

Или можно попом переодеться. Поп – тоже плохая примета. Встать на обочине. Типа, тремп прошу. Небось, шарахнется ещё почище, чем от зайца…

Лере понравилось.

Читаю дальше. Меня уже все старушки библиотекарши узнают. Здороваются. Думают, наверное, что я диссертацию про Пушкина пишу. А я и впрямь начитал - на две диссертации хватит. И чем больше читаю, тем больше понимаю, спасти-то можно, только непонятно от кого.

От Дантеса этого – проще простого.

Можно, например, было бы расстроить его встречу с бароном. Ну, когда он сидел в этом своём трактире без денег. Заявиться туда русским путешественником. Наше вам.. Моя твоя не понимает.. Не желаете ли перекинуться в картишки? Гибен зе бите… Да и проиграть ему сколько не жалко. Чтобы хватило на дорогу. Пусть себе катиться ко двору принца Вильгельма. Унтер офицером. Ауфидерзейн!

Геккерен со своим сломанным колесом прикатит, а Дантеса уже и след простыл. Не встретились. Не судьба. Вот и не т никакого 27 января.

Лере понравилось.

Хотя, потом я уже сообразил, дешевле было бы Геккерену колесо починить. Наверное, не сложнее кинопроектора. Уж как-нибудь бы справился. И всё. Гудбай трактир, где я не буду никогда. И хрен с ним с Дантесом, пусть сидит в этой харчевне.

Но это, если дело в Дантесе…

А если нет?

А кто же ещё?

А оказывается – до фига кому Пушкин не нравился. Оказывается, не одни мы такие с Дубасовым.

А ещё масоны. Была и такая версия. Поговаривают, что граф Нессельроде, тогдашний министр иностранных дел, - чуть ли не самым главным масоном и был. И пасквиль тот анонимный, из-за которого потом стреляться пришлось, - ни где-нибудь, а в салоне его жены был сочинён. В компании таких же дружков масонов.

А то и того хуже…

Я сначала не понял. Читаю: «в то время в высшем свете было развито бугрство». «Асты» какие-то…

Я ещё по наивности подумал, что это какое-то вольнодумное сообщество. Вольтерьянцы какие-нибудь… карбонарии…

А потом вдруг у князя Трубецкого читаю:

«И за ним водились шалости… Не знаю, как сказать: он ли жил с Геккереном или Геккерен жил с ним...».

Вот тебе и вольтерианец!

Пидарас он был. И папаша его приёмный, барон – такой же. Пидарасов целая семейка! Вот вам и вся тайна столь быстро возникшей симпатии.

И что же получается? А получается, что Пушкина, который «наше всё» - погубили голубые. Потому что Пушкин их не любил. И даже эпиграммы на их счёт писал и не одну.

Вот они ему и отомстили.

И так, уже как минимум две версии: масоны и голубые.

А ещё – школьная. Типа, царь. Хотя, это, конечно, вряд ли.

А ещё Идалия Полетика… Это вообще отдельный разговор.

А чего Дантес тогда с его женой, если он голубой? Или он бисексуал? В смысле, ему всё равно кого и как.

Или он это так с Наташкой, для отвода глаз. Вроде ширмы была для него Наталья Николаевна. Опять-таки, от чего и от кого ширма? Чтобы связь свою с бароном прикрыть? А может с другой женщиной, например, с Идалией?

А зачем тогда женился на её сестре, Екатерине? Чтобы первой дуэли избежать? Или - наоборот: хотел в дом вкрасться?

И чем больше читаешь, тем больше не понятно: а от кого спасать-то?

От пидарасов? От масонов? От Царя? От Идалии Полетика? Знать бы точно: как там и что… Совсем у меня голова кругом пошла от всех этих хитросплетений. Даже во сне Пушкин снился.

Если бы только Пушкин.

А тут на днях мне такой сон приснился… Хорошо ещё что сон.

Встречают меня Сека с Витьком.

Я уже про них и думать забыл, а тут – на тебе! Приснились.

Двор какой-то проходной. А других в нашем районе практически и не было.

И Сека мне:

- Пит, ты чё, совсем дурак? Ты чё, взаправду Пушкина, типа, спасать собрался?

Вот как они узнали?

- А чего такого, - говорю.

- Ты чё, совсем… Он сколько уже всего понаписал? Нам и этого за всю жизнь не выучить. А, если ты его того… Так он сколько ещё всего понапишет?

- Тебе-то, - говорю, - не всё равно? Один хрен ты ничего не учишь.

А он:

- Я может за других…



И тут Витёк:

- Слышь, Пит. Если тебя всё равно засылать будут. А нельзя сделать так, чтобы туда, пораньше. Чтобы его вообще на хрен в младенчестве ещё удавить. Чтобы он, сука, вообще ничего не написал. И няньку эту его, Арину Родионовну, сказочницу хренову. Это тебе, сколько пацанов спасибо скажут.

- Ага, - говорю, - вас забыли спросить.

А тут Сека:

- Двадцать копеек - гони.

И как даст мне в ухо.

Тут я и проснулся.

Доспасался. Чувствую, пора с этим кончать.

Но, если честно, к тому времени нас это уже мало занимало… Тут такая удачная ситуация сложилась… Родители Леры уехали на дачу, и квартира осталась совершенно пустой. И все наши мероприятия по спасению Пушкина как-то само собой из сквера переместились в Лерину квартиру.

А там как-то Пушкин отошёл на второй план. Совсем не до него стало. Хорошо нам, просто отлично, было и без Пушкина.

Оба молоды были. Месяц май. Белые ночи. Квартира без родителей. Тут уже не до Пушкина.
Достаёт и ставит на проигрыватель пластинку.
«Каникулы любви» -


следующая страница >>



Будь прекрасной, если можешь, добродетельной, если хочешь, но будь уважаемой — это необходимо. Пьер Бомарше
ещё >>