Сочинение на тему (по выбору): «Чацкий новый человек нового века?» - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Грибоедов а с. Кто же чацкий победитель или побежденный 1 53.11kb.
Новый фильм в серии «другое кино» 1 21.23kb.
Сочинение на гиа 2013 года несколько сложнее сочинений прошлого года 1 237.2kb.
Гиа по русскому языку: сочинение-рассуждение 1 30.91kb.
Ваша Лариса Александровна. Эссе Аргументированное эссе сочинение 1 36.37kb.
Как я встречал новый год в россии 1 12.04kb.
Новый товар как основа эффективной маркетинговой политики предприятия 1 61.9kb.
Поле Чудес в Новогоднем диско-баре Ведущая 1 27.52kb.
Написание сочинения-рассуждения на лингвистическую тему по цитате 1 172.79kb.
Сочинение-рассуждение на дискуссионную тему по картине И. Е. 1 176.79kb.
Учебная программа курса «Новая история» 1 220.61kb.
Грибоедов а с. Смысл названия комедии а с. грибоедова «горе от ума»... 1 60.48kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Сочинение на тему (по выбору): «Чацкий новый человек нового века?» - страница №1/3

Уроки 15 - 18
Задание на дом. Прочитать комедию А.Грибоедова «Горе от ума» и статью о его жизни и творчестве.

Выучить наизусть один из монологов Чацкого.

Написать сочинение на тему (по выбору):


  1. «Чацкий – новый человек нового века?»

  2. «Московское дворянство в оценке автора».

  3. «Роль второстепенных персонажей в комедии «Горе от ума».


Примечание. Напомним, что создание учениками сочинений, предваряющих изучение текста в классе, - один из путей, способствующих развитию самостоятельного читателя. Такие «предваряющие» сочинения практиковались и в прошедшие годы обучения; их количество увеличится в этом учебном году и будет нарастать и в последующие годы.

Вместе с тем в процессе написания сочинений о комедии «Горе от ума» ученики имеют возможность познакомиться со статьей Гончарова «Мильон терзаний» (хотя заранее читать ее не требуется и даже не желательно) Как показывает наш опыт, к 8-му классу наши ученики уже достаточно окрепли как независимые читатели-критики и не повторяли бездумно чужие мысли, а относились к ним достаточно критически. Более того, в дальнейшем задание прочитать, например, статьи Белинского и Писарева о Пушкине, встретило у некоторых учеников сопротивление, аргументированное нежеланием узнавать «чужие мысли» о прочитанных художественных текстах.


Уроки 15-17. А. Грибоедов «Горе от ума»

Акцентное вычитывание драматического текста


Текст к урокам.

А.Грибоедов «Горе от ума».



Урок 15


Особенности комедии «Горе от ума»
«Драматического писателя должно судить по законам, им самим над собою признанным».

А.Пушкин
АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ ГРИБОЕДОВ

(1795–1829)

Александр Сергеевич Грибоедов родился в обедневшей дворянской семье. Он получил хорошее образование: закончил словесный и юридический факультеты Московского университета, учился и на естественно-математическом. Знал 8 языков. Был талантливым музыкантом. А. С. Пушкин говорил о нем, как об одном «из самых умных людей в России».

В 1812 году Грибоедов добровольцем вступил в гусарский полк, участвовал в Отечественной войне, а по возвращении с военной службы обратился к литературному творчеству. В 1817 году он поступил на службу в Коллегию иностранных дел, затем уехал на дипломатическую работу в посольство в Персию (Иран). В день восстания 1824 года его в столице не было, но после возвращения Грибоедов был арестован по подозрению в связях с декабристами. Однако следствию не удалось доказать его причастность к подготовке восстания.

В 1828 году Грибоедов блестяще выполнил важную дипломатическую миссию – заключение мирного договора с Персией. Николай I назначил его полномочным послом, но должность посла в этой стране была очень опасной. В 1829 году во время нападения толпы фанатиков на русское посольство в Тегеране Грибоедов был убит. Похоронили его в Тифлисе. На его могиле молодая жена, дочь грузинского писателя Чавчавадзе, поставила памятник с надписью: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, – зачем пережила тебя любовь моя?»

Комедия «Горе от ума» была задумана Грибоедовым в 1818, а закончена в 1824 году. Она тут же в списках разошлась по всей России, но впервые на сцене поставлена только через три года после гибели автора, да и то с цензурными сокращениями. Полный текст комедии в России был опубликован только в 1862 году.

Пьеса в первом варианте, как отмечал сам Грибоедов, имела характер «сценической поэмы» – произведения в духе романтических трагедий Байрона. Затем замысел изменился.

Вначале пьеса называлась «Горе – уму», а в окончательной редакции – «Горе от ума». В этом названии вся идейная суть пьесы, разгадка ведущего образа.

Помимо антитезы «горе – уму», комедия вмещает великое множество тем, и каждый персонаж проясняет что-то новое. Пьеса вмещает и философскую проблему, и общественно-политическую сатиру, и любовную тему (без трафарета, без благополучного финала, где торжествует добродетель и наказывается порок, как это было в классицизме). Сложное переплетение тем позволило соединить комическое с драматическим, и при этом комизм пьесы не переходил в карикатуру. Комические герои изображены реалистически, на чем настаивал драматург. Он утверждал, что карикатуры «в моей картине ни одной не найдешь». Защищая новаторские поиски драматурга, А. С. Пушкин писал: «Драматического писателя должно судить по законам, им самим над собою признанным».

Первые читатели «Горе от ума» были потрясены смелостью картин бытия России, глубиной понимания российской действительности и острейшей политической злободневностью. Комедия явилась художественным воплощением самых передовых политических и нравственных исканий новых людей нового времени.

Однако в полной мере значимость проблемы «горе – уму» была вполне осознана много позже. В 1872 году писатель Иван Александрович Гончаров (1812–1891) в статье «Мильон терзаний» отметил, что «Чацкий неизбежен при каждой смене одного века другим».

В 1918 году поэт Александр Блок (1880–1921) назвал произведение Грибоедова «…непревзойденным, единственным в мировой литературе, не разгаданным до конца…». Он писал: «Трагические же прозрения Грибоедова и Гоголя остались: будущим русским поколениям придется возвращаться к ним; их конем не объехать. Будущим поколениям надлежит глубже задуматься и проникнуть в источник их художественного волнения, переходящего так часто в безумную тревогу» («Размышления о скудости нашего репертуара»).


У. Чтобы вы могли достаточно доказательно обсуждать написанные вами сочинения, проделаем предварительную работу. Попробуем понять наиболее важные моменты произведения «Горе от ума». Главное, вы уже давно знаете: надо постараться понять замысел автора. Что для этого нужно определить?

Д.(перебивая друг друга). Задачу автора. Род. Жанр.

Род. Жанр.

У. Вы правы. Но вы уже достаточно искушенные читатели и, конечно, уже определили, что род литературы - драма. В это сомнения нет: пьеса предназначена для постановки на сцене. А что касается жанра, то он указан самим автором - комедия. Каковы должны быть специфические черты комедии как жанра?

Д. Должно быть смешно. Ведущий эмоциональный тон - юмор или сатира. Смешно бывает потому, что могут быть смешные герои или они могут попадать в смешное положение.

У. Какие признаки комедии вы выделили в пьесе Грибоедова? Что там смешит?

Итог обсуждения. Сюжет строится на беспрерывном сцеплении комических положений. Чацкий неизменно попадает в смешное положение, когда отвечает на нравоучительные сентенции Фамусова, а не отмалчивается. Смешное усугубляется тем, что, с одной стороны, Чацкий, начав отвечать, углублен в свои мысли и философствует про себя, хотя и вслух. С другой стороны, диалог оказывается смешным потому, что Фамусов, совершенно неспособный воспринимать ход мыслей Чацкого, не слушает его, а подхватывает лишь отдельные слова. Чацкий объясняется в любви к Софье в самые неподходящие минуты. В комическое положение попадает умный Чацкий и в момент встречи с Молчалиным у входа в комнату Софьи, дверь которой только что была захлопнута перед носом влюбленного Чацкого.

В свою очередь, Софья, по определению Грибоедова, «девушка не глупая», оказывается в комическом положении перед Молчалиным и всезнающей Лизой, когда мечтательно рассказывает ей о том, как протекают их свидания с Молчалиным. Лиза не может удержаться от хохота: она-то знает, каков Молчалин на самом деле. В столь же комическое положение поставил Грибоедов свою героиню, когда она после обморока из-за пустякового ушиба свалившегося с лошади Молчалина начинает с пафосом объяснять ему, на что она ради него готова, а тот вовсе не желает ее жертв, а страшится злых языков.

Что касается Фамусова и его гостей, то здесь сцепление недоразумений, вызывающих смех, движет сцену за сценой. И в отличие от умного Чацкого и неглупой Софьи, все они смешат своими характерами, т.е. перед нами не только комедия положений, но и характеров.

У. Мы выяснили наличие в пьесе Грибоедова черт жанра комедии «вообще». Но относится ли комедия Грибоедова к «высокой комедии» классицизма?

Итог обсуждения. Черты классицизма есть. Это единство времени и места. Говорящие фамилии:Фамусов - от французского «знаменитый», Репетилов - от французского «повторение», Молчалин, Скалозуб, Тугоуховский. У Чацкого есть черты героя-резонера, выражающиеся в его длинных монологах. Он во многом «рупор автора».

У. Да, действительно, черты высокой комедии классицизма в пьесе можно усмотреть. Но является ли эта комедия полностью классицистической? Не нарушены ли в ней какие-то правила классицизма?

Д. Нарушены. Положительный герой Чацкий не только положительный. У него есть недостатки.

Герои комедии.

У. Какие же недостатки вы видите у Чацкого?

Д. ...

У. Является ли Чацкий героем комедийным?

Д. Нет. Сам по себе он не смешон, он, скорее, герой драмы, чем комедии.

У. Следовательно, Грибоедов, человек, живший после расцвета классицизма, уже полностью не придерживается в своей пьесе правил этого литературного направления. Черты какого героя можно усмотреть в Чацком?

Д. Романтического. Его не принимает окружающий мир, он исключительный герой.

У. Судя по наброску предисловия к неосуществленному изданию, комедия в первом ее начертании имела характер «сценической поэмы» - так ее называл зачастую сам Грибоедов, то есть произведения в духе романтических трагедий Байрона. В этом ключе становится ясным и исключительный характер Чацкого, и драматизм его положения.

А остальные герои исключительные?



Д. Нет, обычные.

У. Обычные люди в обычных обстоятельствах. Изображены типичные герои в типичных обстоятельствах, приближение к изображению жизни такой, какая она есть. И это был уже новый шаг в развитии искусства, переход от романтической исключительности к реалистическому изображению жизни. А Чацкий тоже реалистически изображен?

Д.

Итог обсуждения. Чацкий - это уже не чистый герой-резонер классицизма, вещающий истины, близкие автору, не исключительный непонятый и не принятый миром герой романтизма, а герой психологической драмы. Кстати, Грибоедов зачастую называл свою пьесу «драматической картиной». Чацкий - мыслящий молодой человек, искатель правды и справедливости. Такой герой всегда гоним общественной косностью. Грибоедов своей пьесой, в которой все-таки ведущим эмоциональным тоном является комизм, отвоевал для русской драматургии полную свободу от жанровых условностей и стеснений.

Сюжет комедии.

У. Теперь рассмотрим сюжет. Есть особенности сюжета, характерные для классицистической комедии?

Д. Все герои, которых автор высмеивает, должны быть наказаны, а все, кому автор сочувствует - награждены. А у Грибоедова в конце концов всем плохо: Чацкий разочарован, у Софьи открылись глаза, Молчалина разоблачили, а Фамусов боится, что будет говорить о его семье княгиня Марья Алексевна.

У. Есть и еще один тонкий момент. В классицистической трагедии монологи-рассуждения герой должен произносить в одиночестве. А Грибоедов ни разу этого не сделал. И хотя Чацкий по сути в своих монологах разговаривает с самим собой, Грибоедов всегда окружает его другими героями.

Итак, в комическом ключе Грибоедов решал главную задачу драматурга - раскрытие характеров героев в оценке автора. А вы знаете, что для раскрытия характеров героев надо «испытать», поставить их в конфликтную ситуацию, которая и выступает основой сюжета. Сколько сюжетных линий в пьесе?



Д. Две. Одна - Чацкий и Софья. Другая - Чацкий и общество.

У. И это то же не характерно для классицизма, где должно быть единство действия.

Что же послужило завязкой того и другого конфликта? Можно ли считать приезд Чацкого завязкой отношений Чацкого с Софьей? Или завязкой отношений Чацкого с обществом?



Д. Нет, это просто факт - приехал. Суть конфликта между Софьей и Чацком в том, что он ее любит, а она его – нет. Завязка этой сюжетной линии и начинается именно с момента попытки Чацкого объясниться. А суть конфликта Чацкого с обществом в том, что у него другие взгляды, и это выясняется в первом же разговоре Чацкого с Фамусовым.

У. Итак, в пьесе две сюжетные линии. Одна линия - любовная. Традиционно в ней должна быть заложена интрига, узлы которой должны постепенно развязываться. Но зрителю с самого начала все ясно про Софью и Молчалина. А ничего не знает об этой ситуации Чацкий: он психологически не воспринимает очевидной истины и только постепенно постигает ее. Другая линия в своей основе имеет антагонизм между Чацким и окружающими, который постепенно нарастает и позволяет автору сатирически высветить русскую действительность.

Смысл названия.

У. Вначале Грибоедов хотел назвать пьесу «Горе уму». Сравните оба названия. В чем разница? Почему, как вы думаете, Грибоедов отказался от первого варианта?

Д. ...

Язык комедии.



У. Драматическое мастерство Грибоедова сказалось не только в свободе от жанровых условностей, но и в решении главной задачи - в раскрытии характеров героев, в выражении комического - как юмористического, так и сатирического, доходящего до гротеска. Все это, как вам известно уже давно, передается в драме не только через действия героев, но и через...

Д. Их речь.

У. Мастерство Грибоедова-драматурга в использовании этих приемов не превзойдено. Это ярко видно на примерах появления гостей, когда драматургу удается буквально двумя-тремя репликами раскрыть характер героя.

Еще Пушкин предрекал, что половина стихов из этой комедии должна войти в пословицы. Предугадал ли Пушкин?

Дети приводят примеры афоризмов. (Учитель обращает внимание детей на афоризм «И дым отечества нам сладок и приятен». В тексте комедии он написан курсивом, что является знаком цитирования - слегка измененная цитата из стихотворения Державина «Арфа»(1798): «Отечества и дым нам сладок и приятен». Афоризм восходит к античной поговорке: «И дым отечества сладок».)

У. Комедия Грибоедова не исчерпаема. И не только потому, что ее растащили на цитаты, не только благодаря блестящему языку, драматургическому мастерству, но и благодаря глубине проблем. Ушли ли они в прошлое, как вы думаете? Все ли в ней принадлежит своей эпохе или есть что-то, что созвучно и нашему времени?

Д. ...

У. На этом мы пока поставим точку.
Задание на дом. 1) Прочитать фрагменты критического этюда писателя Ивана Александровича Гончарова (1812-1891) «Мильон терзаний» и сделать конспект этихфрагментов.

Этот этюд был написан в 1872 году, но до сих пор считается одной из лучших критических статей о комедии Грибоедова.

Критики - те же читатели, но самые «квалифицированные». Они делятся с другими читателями своим пониманием прочитанного произведения. Читать критику полезно для выработки своей точки зрения, ведь с критиком можно согласиться, а можно и поспорить.

Вопросы для конспектирования помещены в тетради – Задание № 7.

2) Выбрать рецензентов, которые должны будут написать письменные рецензии на сочинения, предназначенные для обсуждения на уроке.
Задание 7

Прочитайте фрагменты критического этюда писателя И. А. Гончарова (1812–1891) «Мильон терзаний» и сделайте их конспект.

Для конспектирования предлагаются вопросы, на которые надо ответить, либо цитируя Гончарова полностью (дословно и в кавычках), либо пересказывая отдельные критические суждения своими словами. Для удобства фрагменты, приведенные в учебнике, пронумерованы.

Если есть оценки Гончарова, с которыми вы не согласны, подчеркните их в своем конспекте.


Вопросы для конспектирования.
[1] Какую задачу ставит себе Гончаров?

[2] Что ценят в пьесе А. С. Грибоедова критики?

[3] Что ценит в пьесе Гончаров?

[4] До каких пор будут мелькать в обществе черты героев пьесы?

[5] Что в комедии никогда не умрет?

[6] Есть ли в пьесе «движение» (развитие действия)?

[7] Умен ли Чацкий? Кто он?

[8] Что связывает части комедии между собой?

[9] В чем Гончаров видит роль действующих лиц «другой, живой, бойкой комедии»?

[10] Каков психологический портрет Чацкого в конце пьесы?

[11] Почему, по мнению Гончарова, Грибоедов кончил пьесу катастрофой?

[12] Каков портрет Софьи глазами Гончарова и какое отношение к ней критика?

[13] Какова, по мнению Гончарова, роль Чацкого?

[14] В чем упрекает Гончаров современную ему критику?

[15] Каков идеал Чацкого?

[16] В чем вечность образа Чацкого?

[17] Что говорит Гончаров в последнем замечании о Чацком?
ИВАН АЛЕКСАНДРОВИЧ ГОНЧАРОВ

1812 – 1891

Иван Александрович Гончаров родился в Симбирске в богатой купеческой семье, окончил пансион, затем Коммерческое училище. В 1831 году поступил на словесное отделение Московского университета, потом служил чиновником в Симбирске, а с 1835 года – в Петербурге, где стал активным участником эстетического кружка и отдал дань господствовавшим там романтическим настроениям. Через участников кружка в 1846 году познакомился с В. Г. Белинским и другими разночинцами-демократами, вошел в круг редакции «Современника». Впоследствии Гончаров отошел от демократического движения. Особенную неприязнь вызывали у него взгляды Д. И. Писарева – писатель резко отзывался о «жалких и несостоятельных доктринах материализма, социализма и коммунизма».

Своеобразную трилогию составили романы Гончарова – «Обыкновенная история» (1847), «Обломов» (1849–1859), «Обрыв» (1869). В этих романах автор изобразил «лишних людей» – дворян и «новых людей», идущих им на смену. Особняком стоит книга путевых очерков «Фрегат Паллада» (1856–1857), написанных в результате совершенного им кругосветного путешествия.

Перу Гончарова принадлежит и ряд критических статей, среди которых статья «Миллион терзаний», посвященная пьесе А. С. Грибоедова «Горе от ума».
Мильон терзаний

(Критический этюд)

Горе от ума, Грибоедова. Бенефис Монахова, ноябрь, 1871 г.



(фрагменты)

[1] Комедия «Горе от ума» держится каким-то особняком в литературе и отличается моложавостью, свежестью и более крепкой живучестью от других произведений слова. <...>

И мы здесь не претендуем произнести критический приговор в качестве присяжного критика: решительно уклоняясь от этого, – мы, в качестве любителя, только высказываем свои размышления тоже по поводу одного из последних представлений «Горе от ума» на сцене. Мы хотим поделиться с читателем этими своими мнениями, или лучше сказать, сомнениями о том, так ли играется пьеса, то есть с той ли точки зрения смотрят обыкновенно на ее исполнение и сами артисты, и зрители? А заговорив об этом, нельзя не высказать мнений и сомнений и о том, так ли должно понимать самую пьесу, как ее понимают некоторые исполнители, и может быть, и зрители. Не хотим опять сказать, что мы считаем наш способ понимания непогрешимым – мы предлагаем его только как один из способов понимания или как одну из точек зрения. <...>

[2] Одни ценят в комедии картину московских нравов известной эпохи, создание живых типов и их искусную группировку. Вся пьеса представляется каким-то кругом знакомых читателю лиц, и притом таким определенным и замкнутым, как колода карт. Лица Фамусова, Молчалина, Скалозуба и другие врезались в память та же твердо, как короли, валеты и дамы в картах, и у всех сложилось более или мене согласное понятие о всех лицах, кроме одного – Чацкого. Так все они начертаны верно и строго и так примелькались всем. Только о Чацком многие недоумевают: что он такое? Он как будто пятьдесят третья какая-то загадочная карта в колоде. Если было мало разногласия в понимании других лиц, то о Чацком, напротив, разноречия не кончились до сих пор и, может быть, не кончатся еще долго.

Другие, отдавая справедливость картине нравов, верности типов, дорожат более эпиграмматической солью языка, живой сатирой – моралью, которую пьеса до сих пор, как неистощимый колодезь, снабжает всякого на каждый обиходный шаг жизни.

Но и те и другие ценители почти обходят молчанием самую «комедию», действие, и многие даже отказывают ей в условном сценическом движении.

Несмотря на то, всякий раз, однако, когда меняется персонал в ролях, и те и другие судьи идут в театр, И снова поднимаются оживленные толки об исполнении той или другой роли и о самых ролях, как будто в новой пьесе.

[3] Все эти разнообразные впечатления и на них основанная своя точка зрения у всех и у каждого служат лучшим определением пьесы, то есть что комедия «горе от ума» есть и картина нравов, и галерея живых типов, и вечно острая, жгучая сатира, и вместе с тем и комедия, и скажем сами за себя – больше всего комедия – какая едва ли найдется в других литературах, если принять совокупность всех прочих высказанных условий. Как картина, она, без сомнения, громадна. Полотно ее захватывает длинный период русской жизни – от Екатерины до императора Николая. В группе двадцати лиц отразилась, как луч света в капле воды, вся прежняя Москва, ее рисунок, тогдашний ее дух, исторический момент и нравы. И это с такою художественною, объективною законченностью. И определенностью, какая далась у нас только Пушкину.

В картине, где нет ни одного бледного пятна, ни одного постороннего, лишнего штриха и звука, – зритель и читатель чувствуют себя и теперь, в нашу эпоху, среди живых людей. И общее и детали, все это не сочинено, а так целиком взято из московских гостиных и перенесено в книгу и на сцену, со всей теплотой и со всем «особым отпечатком» Москвы, – от Фамусова до мелких штрихов, до князя Тугоуховского и до лакея Петрушки, без которых картина была бы неполна.

[4] Однако для нас она еще не вполне законченная историческая картина: мы не отодвинулись от эпохи на достаточное расстояние, чтоб между ею и нашим временем легла непроходимая бездна. Колорит не сгладился совсем: век не отделился от нашего, как отрезанный ломоть: мы кое-что оттуда унаследовали, хотя Фамусовы, Молчалины, Загорецкие и прочие видоизменились так, что не влезут уже в кожу грибоедовских типов. <...> Но пока будет существовать стремление к почестям помимо заслуги, пока будут водиться мастера и охотники угодничать и «награжденья брать и весело пожить», пока сплетни, безделье, пустота будут господствовать не как пороки, а как стихии общественной жизни, – до тех пор, конечно, будут мелькать и в современном обществе черты Фамусовых, Молчалиных и других, нужды нет, что с самой Москвы стерся тот «особый отпечаток», которым гордился Фамусов. <...>

[5] Соль, эпиграмма, сатира, этот разговорный стих, кажется, никогда не умрут, как и сам рассыпанный в них острый и едкий, живой русский ум, который Грибоедов заключил, как волшебник духа какого-нибудь в свой замок, и он рассыпается там злобным смехом. Нельзя представить себе, что могла явиться когда-нибудь другая, более естественная, простая, более взятая из жизни речь. Проза и стихи слились здесь во что-то нераздельное, затем, кажется, чтобы их легче было удержать в памяти и пустить опять в оборот весь собранный автором ум, юмор, шутку и злость русского ума и языка. Этот язык так же дался автору, как далась группа этих лиц, как дался главный смысл комедии, как далось все вместе, будто вылилось разом, и все образовало необыкновенную комедию – и в тесном смысле как сценическую пьесу, и в обширном – как комедию жизни. Другим ничем, как комедией, она и не могла бы быть.

[6] Оставя две капитальные стороны пьесы, которые так явно говорят за себя и потому имеют большинство почитателей, – то есть картину эпохи, с группой живых портретов, и соль языка, – обратимся сначала к комедии как к сценической пьесе, потом как к комедии вообще, к ее общему смыслу, к главному разуму ее в общественном и литературном значении, наконец скажем и об исполнении ее на сцене.

Давно привыкли говорить, что нет движения, то есть нет действия в пьесе. Как нет движения? Есть – живое, непрерывное, от первого появления Чацкого на сцене до последнего его слова: «Карету мне, карету!»

Это – тонкая, умная, изящная и страстная комедия в тесном, техническом смысле, – верная в мелких психологических деталях, – но для зрителя почти неуловимая, потому что она замаскирована типичными лицами героев, гениальной рисовкой, колоритом места, эпохи, прелестью языка, всеми поэтическими силами, так обильно разлитыми в пьесе. Действие, то есть собственно интрига в ней, перед этими капитальными сторонами кажется бледным, лишним, почти ненужным.

Только при разъезде в сенях зритель точно пробуждается при неожиданной катастрофе, разразившейся между главными лицами, и вдруг припоминает комедию-интригу. Но и то не надолго. Перед ним уже вырастает громадный, настоящий смысл комедии.

[7] Главная роль, конечно, – роль Чацкого, без которой не было бы комедии, а была бы, пожалуй, картина нравов.

Сам Грибоедов приписал горе Чацкого его уму, а Пушкин отказал ему вовсе в уме.

Можно бы было подумать, что Грибоедов, из отеческой любви к своему герою, польстил ему в заглавии, как будто предупредив читателя, что герой его умен, а все прочие около него не умны.

Но Чацкий не только умнее всех прочих лиц, но и положительно умен. Речь его кипит умом, остроумием. У него есть и сердце, и притом он безукоризненно честен. Словом - это человек не только умный, но и развитой, с чувством, или, как рекомендует его горничная Лиза, он «чувствителен, и весел, и остер». Только личное его горе произошло не от одного ума, а более от других причин, где ум его играл страдательную роль, и это подало Пушкину повод отказать ему в уме. Между тем Чацкий, как личность, несравненно выше и умнее Онегина и лермонтовского Печорина. Он искренний и горячий деятель, а те – паразиты, изумительно начертанные великими талантами, как болезненные порождения отжившего века. Ими заканчивается их время, а Чацкий начинает новый век – и в этом все его значение и весь «ум».

И Онегин и Печорин оказались не способны к делу, к активной роли, хотя оба смутно понимали, что около них всех истлело. Они были даже «озлоблены», носили в себе «недовольство» и бродили как тени с «тоскующею ленью». Но, презирая пустоту жизни, праздное барство, они поддавались ему и не подумали ни бороться с ним, ни бежать окончательно. Недовольство и озлобление не мешали Онегину франтить, «блестеть» и в театре, и на бале, и в модном ресторане, кокетничать с девицами и серьезно ухаживать за ними в замужестве, а Печорину блестеть интересной скукой и мыкать свою лень и озлобление между княжной Мери и Бэлой, а потом рисоваться равнодушием к ним перед тупым Максимом Максимычем: это равнодушие считалось квинтэссенцией донжуанства. Оба томились, задыхались в своей среде и не знали, чего хотеть. Онегин пробовал читать, но зевнул и бросил, потому что ему и Печорину была знакома одна наука «страсти нежной», а прочему всему они учились «чему-нибудь и как-нибудь» – и им нечего было делать.

Чацкий, как видно, напротив, готовился серьезно к деятельности. Он «славно пишет, переводит», говорит о нем Фамусов, и все твердят о его высоком уме. Он, конечно, путешествовал недаром, учился, читал, принимался, как видно, за труд, был в сношениях с министрами и разошелся – нетрудно догадаться почему.
Служить бы рад, – прислуживаться тошно, -
намекает он сам. О «тоскующей лени, о праздной скуке» и помину нет, а еще менее о «страсти нежной» как о науке и о занятии. Он любит серьезно, видя в Софье будущую жену.

Между тем Чацкому досталось выпить до дна горькую чашу – не найдя ни в ком «сочувствия живого», и уехать, увозя с собой только «мильон терзаний». <...>

[8] Читатель помнит, конечно, все, что проделал Чацкий. Проследим слегка ход пьесы и постараемся выделить из нее драматический интерес комедии, то движение, которое идет через всю пьесу, как невидимая, но живая нить, связующая все части и лица комедии между собою.

Чацкий выбегает к Софье, прямо из дорожного экипажа, не заезжая к себе, горячо целует у ней руку, глядит ей в глаза, радуется свиданию, в надежде найти ответ прежнему чувству – и не находит. Его поразили две перемены: она необыкновенно похорошела и охладела к нему – тоже необыкновенно.

Это его и озадачило, и огорчило, и немного раздражило. Напрасно он старается посыпáть солью юмора свой разговор, частию играя этой своей силой, чем, конечно, прежде нравился Софье, когда она его любила, – частию под влиянием досады и разочарования. Всем достается, всех перебрал он – от отца Софьи до Молчалина – и какими меткими чертами рисует он Москву – и сколько из этих стихов ушло в живую речь! Но все напрасно: нежные воспоминания, остроты - ничто не помогает. Он терпит от нее одни холодности, пока, едко задев Молчалина он не задел за живое и ее. Она уже с скрытой злостью спрашивает его, случилось ли ему хоть нечаянно «добро о ком-нибудь сказать», и исчезает при входе отца, выдав последнему почти головой Чацкого, то есть объявив его героем рассказанного перед тем отцу сна.

С этой минуты между ею и Чацким завязался горячий поединок, самое живое действие, комедия в тесном смысле, в которой принимают близкое участие два лица, Молчалин и Лиза.

Всякий шаг Чацкого, почти всякое слово в пьесе тесно связаны с игрой чувства его к Софье, раздраженного какою-то ложью в ее поступках, которую он и бьется разгадать до самого конца. Весь ум его и все силы уходят в эту борьбу: она и послужила мотивом, поводом к раздражениям, к тому «мильону терзаний», под влиянием которых он только и мог сыграть указанную ему Грибоедовым роль, роль гораздо большего, высшего значения, нежели неудачная любовь, словом, роль, для которой и родилась вся комедия.

Чацкий почти не замечает Фамусова, холодно и рассеянно отвечает на его вопрос, где был? <...> Он и в Москву, и к Фамусову приехал, очевидно, для Софьи и к одной Софье. <...> Ему скучно и говорить с Фамусовым – и только положительный вызов Фамусова на спор выводит Чацкого из его сосредоточенности. <...> Но все еще раздражение его сдержанно. <...> Но его будит неожиданный намек Фамусова на слух о сватовстве Скалозуба. <...>

Эти намеки на женитьбу возбудили подозрение Чацкого о причинах перемены к нему Софьи. Он даже согласился было на просьбу Фамусова бросить «завиральные идеи» и помолчать при госте. Но раздражение уже шло crescendo1, и он вмешался в разговор, пока небрежно, а потом, раздосадованный неловкой похвалой Фамусова его уме и прочее, возвышает тон и разрешается резким монологом:

«А судьи кто?» и т.д. Тут уже завязывается другая борьба, важная и серьезная, целая битва. Здесь в нескольких словах раздается, как в увертюре опер, главный мотив, намекается на истинный смысл и цель комедии. Оба, Фамусов и Чацкий, бросили друг другу печатку:


Смотрели бы, как делали отцы,

Учились бы, на старших глядя! –


раздался военный клик Фамусова. А кто эти старшие и «судьи»?
... За дряхлостию лет

К свободной жизни их вражда непримирима, -


отвечает Чацкий и казнит –
Прошедшего житья подлейшие черты.
Образовались два лагеря, или, с одной стороны, целый лагерь Фамусовы и всей братии «отцов и старших», с другой – один пылкий и отважный боец, «враг исканий». Это борьба на жизнь и смерть, борьба за существование, как новейшие натуралисты определяют смену поколений в животном мире. Фамусов хочет быть «тузом» – «есть на серебре и на золоте, ездить цугом, весь в орденах быть богатым и видеть детей богатыми, в чинах, в орденах и с ключом» – и так без конца, и все это только за то, что он подписывает бумаги, не читая и боясь одного, «чтоб множество не накопилось их».

Чацкий рвется к «свободной жизни», «к занятиям» наукой и искусством и требует «службы делу, а не лицам» и т.д. На чьей стороне победа? Комедия дает Чацкому только «мильон терзаний» и оставляет, по-видимому, в том же положении Фамусова и его братию, в каком они были, ничего не говоря о последствиях борьбы.

Теперь нам известны эти последствия. Они обнаружились с появлением комедии, еще в рукописи, в свет – и как эпидемия охватили всю Россию!

Между тем интрига любви идет своим чередом, правильно, с тонкою психологическою верностью, которая во всякой другой пьесе, лишенной прочих колоссальных грибоедовских красот, могла бы сделать автору имя.

Обморок Софьи при падении с лошади Мoлчалина, ее участье к нему, так неосторожно высказавшееся, новые сарказмы Чацкого на Молчалина – все это усложнило действие и образовало тот главный пункт, который назывался в пиитиках завязкою. Тут сосредоточился драматический интерес. Чацкий почти угадал истину. <...>

В третьем акте он раньше всех забирается на бал, с целью «вынудить признанье» у Софьи – и с дрожью нетерпенья приступает к делу прямо с вопросом: «Кого она любит?»

После уклончивого ответа она признается, что ей милее его «иные». Кажется, ясно. Он и сам видит это и даже говорит:
И я чего хочу, когда все решено?

Мне в петлю лезть, а ей смешно!


Однако лезет, как все влюбленные, несмотря на свой «ум». И уже слабеет перед ее равнодушием. Он бросает никуда не годное против счастливого соперника оружие – прямое нападение на него, и снисходит до притворства.
Раз в жизни притворюсь, -
решает он, чтоб «разгадать загадку», а собственно, чтоб удержать Софью, когда она рванулась прочь при новой стреле, пущенной в Молчалина. Это не притворство, а уступка, которою он хочет выпросить то, чего нельзя выпросить, – любви, когда ее нет. <...> Затем оставалось только упасть на колени и зарыдать. Остатки ума спасают его от бесполезного унижения.

Такую мастерскую сцену, высказанную такими стихами, едва ли представляет какое-нибудь другое драматическое произведение. Нельзя благороднее и трезвее высказать чувство, как оно высказалось у Чацкого, нельзя тоньше и грациознее выпутаться из ловушки, как выпутывается Софья Павловна. Только пушкинские сцены Онегина с Татьяной напоминают эти тонкие черты умных натур.

Софье удалось было совершенно отделаться от новой подозрительности Чацкого, но она сама увлеклась своей любовью к Молчалину и чуть не испортила все дело, высказавшись почти открыто в любви. <...> Она в увлечении поспешила нарисовать его портрет во весь рост, может быть в надежде примирить с этой любовью не только себя, но и других, даже Чацкого, как портрет выходит пошл. <...>

У Чацкого рассеялись все сомнения:


Она его не уважает!

Шалит, она его не любит.

Она не ставит в грош его! –
утешает он себя при каждой ее похвале Молчалину и потом хватается за Скалозуба. Но ответ ее – что он «герой не ее романа» – уничтожил и эти сомнения. Он оставляет ее без ревности, но в раздумье, сказав:
Кто разгадает вас!
Он и сам не верил в возможность таких соперников, а теперь убедился в этом. Но и его надежды на взаимность, до сих пор горячо волновавшие его, совершенно поколебались, особенно когда она не согласилась остаться с ним под предлогом, что «щипцы остынут», при новой колкости на Молчалина, она ускользнула от него и заперлась.

Он почувствовал, что главная цель возвращения в Москву ему изменила, и он отходит от Софьи с грустью. Он, как потом сознается в сенях, с этой минуты подозревает в ней только холодность ко всему – и после этой сцены самый обморок отнес не «к признакам живых страстей», как прежде, а «к причуде избалованных нерв».

Следующая сцена его с Молчалиным, вполне обрисовывающая характер последнего, утверждает Чацкого окончательно, что Софья не любит соперника.
Обманщица смеялась надо мною! –
замечает он и идет навстречу новым лицам.

Комедия между ним и Софьей оборвалась; жгучее раздражение ревности унялось, и холод безнадежности пахнул ему в душу.

[9] Ему оставалось уехать; но на сцену вторгается другая, живая, бойкая комедия, открывается разом несколько новых перспектив московской жизни, которые не только вытесняют из памяти зрителя интригу Чацкого, но и сам Чацкий как будто забывает о ней и мешается в толпу. Около него группируются и играют, каждое свою роль, новые лица. Это бал, со всей московской обстановкой, с рядом живых сценических очерков, в которых каждая группа образует свою отдельную комедию, с полною обрисовкою характеров, успевших в нескольких словах разыграться в законченное действие.

Разве не полную комедию разыгрывают Горичи? Этот муж, недавно еще бодрый и живой человек, теперь опустившийся, облекшийся, как в халат, в московскую жизнь, барин, «муж-мальчик, муж-слуга, идеал московских мужей», по меткому определению Чацкого, – под башмаком приторной, жеманной, светской супруги, московской дамы:

А эти шесть княжен и графиня-внучка, – весь этот контингент невест, «умеющих, по словам Фамусова, принарядить себя тафтицей, бархатцем и дымкой», «поющих верхние нотки и льнущих к военным людям»?

Эта Хлестова, остаток екатерининского века, с моськой, с арапкой-девочкой, – эта княгиня и князь Петр Ильич – без слова, но такая говорящая руина прошлого; Загорецкий, явный мошенник, спасающийся от тюрьмы в лучших гостиных и откупающийся угодливостью, вроде собачьих поносок – и эти N.N., – и все толки их, и все занимающее их содержание!

Наплыв этих лиц так обилен, портреты их так рельефны, что зритель хладеет к интриге, не успевая ловить эти быстрые очерки новых лиц и вслушиваться в их оригинальный говор.

Чацкого уже нет на сцене, но он до ухода дал обильную пищу той главной комедии, которая началась у него с Фамусовым, в первом акте, потом с Молчалиным, – той битве со всей Москвой, куда он, по целям автора, затем и приехал.

[10] В кратких, даже мгновенных встречах с старыми знакомыми он успел всех вооружить против себя едкими репликами и сарказмами. Его уже живо затрогивают всякие пустяки – и он дает волю языку. Рассердил старуху Хлестову, дал невпопад несколько советов Горичеву, резко оборвал графиню-внучку и опять задел Молчалина.

Но чаша переполнилась. Он выходит из задних комнат уже окончательно расстроенный и, по старой дружбе, в толпе опять идет к Софье, надеясь хоть на простое сочувствие. Он поверяет ей свое душевное состояние:


Мильон терзаний! -

Груди от дружеских тисков,


говорит он.
Ногам от шарканья, ушам от восклицаний,

А пуще голове от всяких пустяков!

Здесь у меня душа каким-то горем сжата! –
жалуется он ей, не подозревая, какой заговор созрел против него в неприятельском лагере.

«Мильон терзаний!» и «горе!» – вот что он пожал за все, что успел посеять. До сих пор он был непобедим: ум его беспощадно поражал больные места врагов. <...> Он чувствовал свою силу и говорил уверенно. Но борьба его истомила. <...>

Он не только грустен, но и желчен, придирчив. Он, как раненый, собирает все силы, делает вызов толпе – и наносит удар всем, – но не хватило у него мощи против соединенного врага.

Он впадает в преувеличения, почти в нетрезвость речи, и подтверждает во мнении гостей распущенный Софьей слух о его сумасшествии. <...>

Он перестало владеть собой и даже не замечает, что он сам составляет спектакль на бале. <...>

Он точно «сам не свой», начиная с монолога «О французике из Бордо» – и таким остается до конца пьесы. Впереди пополняется только «мильон терзаний».

Пушкин, отказывая Чацкому в уме, вероятно, всего более имел в виду последнюю сцену 4-го акта, в сенях, при разъезде. Конечно, ни Онегин, ни Печорин, эти франты, не сделали бы того, что проделал в сенях Чацкий. Те были слишком дрессированы «в науке страсти нежной», а Чацкий отличается и, между прочим, искренностью и простотой, и не умеет и не хочет рисоваться. Он не франт, не лев. Здесь изменяет ему не только ум, но и здравый смысл, даже простое приличие. Таких пустяков наделал он!

Отделавшись от болтовни Репетилова и спрятавшись в швейцарскую в ожидании кареты, он подглядел свидание Софьи с Молчалиным и разыграл роль Отелло, не имея на тол никаких прав. Он упрекает ее, зачем она его «надеждой завлекала», зачем прямо не сказала, что прошлое забыто. Тут что ни слово – то неправда. Никакой надеждой она его не завлекала. Она только и делала, что уходила от него, едва говорила с ним, призналась в равнодушии, назвала какой-то старый детский роман и прятанье по углам «ребячеством» и даже намекнула, что «бог ее свел с Молчалиным».

А он, потому только, что –
...так страстно и так низко

Был расточитель нежных слов, –


в ярости за собственное свое бесполезное унижение, за напущенный на себя добровольно самим собой обман, казнит всех, а ей бросает жестокое и несправедливое слово:
С вами я горжусь моим разрывом, -
когда нечего было и разрывать! Наконец просто доходит до брани, изливая желчь:
На дочь, и на отца,

И на любовника глупца, -


и кипит бешенством на всех, «на мучителей толпу, предателей, нескладных умников, лукавых простаков, старух зловещих» и т.д. И уезжает из Москвы искать «уголка оскорбленному чувству», произнося всему беспощадный суд и приговор!

Если б у него явилась одна здоровая минута, если б не жег его «мильон терзаний», он бы, конечно, сам сделал себе вопрос: «Зачем и за что наделал я всю эту кутерьму?» И, конечно, не нашел бы ответа.

[11] За него отвечает Грибоедов, который неспроста кончил пьесу этой катастрофой. В ней, не только для Софьи, но и для Фамусова и всех его гостей, «ум» Чацкого, сверкавший, как луч света в целой пьесе, разразился в конце в тот гром, при котором крестятся, по пословице, мужики.

[12] От грома первая перекрестилась Софья, остававшаяся до самого появления Чацкого, когда Молчалин уже ползал у ног ее, все тою же бессознательною Софьей Павловною, с тою же ложью, в какой ее воспитал отец, в какой он прожил сам, весь его дом и весь круг. Еще не опомнившись от стыда и ужаса, когда маска упала с Молчалина, она прежде всего радуется, что «ночью все узнала, что нет укоряющих свидетелей в глазах!»

А нет свидетелей, следовательно, все шито да крыто, можно забыть, выйти замуж, пожалуй, за Скалозуба, а на прошлое смотреть...

Да никак не смотреть. Свое нравственное чувство стерпит, Лиза не проговорится, Молчалин пикнуть не смеет. А муж? Но какой же московский муж, «из жениных пажей», станет озираться на прошлое!

Это и ее мораль, и мораль отца, и всего круга. А между тем Софья Павловна индивидуально не безнравственна: она грешит грехом неведения, слепоты, в которой жили все, –
Свет не карает заблуждений,

Но тайны требует для них!


В этом двустишии Пушкина выражается общий смысл условий морали. Софья никогда не прозревала от нее и не прозрела бы без Чацкого никогда, за неимением случая. <...> Софья Павловна вовсе не та виновна, как кажется.

Это – смесь хороших инстинктов с ложью, живого ума с отсутствием всякого намека на идеи и убеждения, путаница понятий, умственная и нравственная слепота - все это не имеет в ней характера личных пороков, а является как общие черты ее круга. В собственной, личной ее физиономии прячется в тени что-то свое, горячее, нежное, даже мечтательное. Остальное принадлежит воспитанию.

Французские книжки, на которые сетует Фамусов, фортепиано (еще с аккомпанементом флейты), стихи, французский язык и танцы – вот что считалось классическим образованием барышни. А потом «Кузнецкий мост и вечные обновы», балы, такие, как этот бал у ее отца, и это общество – вот тот круг, где была заключена жизнь «барышни». Женщины учились только воображать и чувствовать и не учились мыслить и знать. Мысль безмолвствовала, говорили одни инстинкты. Житейскую мудрость почерпали они из романов, повестей – и оттуда инстинкты развивались в уродливые, жалкие или глупые свойства: мечтательность, сентиментальность, искание идеала в любви, а иногда и хуже.

В снотворном застое, в безвыходном море лжи, у большинства женщин снаружи господствовала условная мораль – а втихомолку жизнь кишела, за отсутствием здоровых и серьезных интересов, вообще всякого содержания, теми романами, из которых и создалась «наука страсти нежной». Онегины и Печорины – вот представители целого класса, почти породы ловких кавалеров, jeunes premiers1. Эти передовые личности в high life2 – такими являлись и в произведениях литературы, где и занимали почетное место со времен рыцарства и до нашего времени, до Гоголя. Сам Пушкин, не говоря о Лермонтове, дорожил этим внешним блеском, этою представительностью du bon ton3, манерами высшего света, под которою крылось и «озлобление», и «тоскующая лень» и «интересная скука». Пушкин щадил Онегина, хотя касается легкой иронией его праздности и пустоты, но до мелочи и с удовольствием описывает модный костюм, безделки туалета, франтовство – и ту напущенную на себя небрежность и невнимание ни к чему, эту fatuite1, позированье, которым щеголяли денди. Дух позднейшего времени снял заманчивую драпировку с его героя и всех подобных ему «кавалеров» и определил истинное значение таких господ, согнав их с первого плана.

Они и были героями и руководителями этих романов, и обе стороны дрессировались до брака, который поглощал все романы почти бесследно, разве попадалась и оглашалась какая-нибудь слабонервная, сентиментальная – словом, дурочка, или героем оказывался такой искренний «сумасшедший», как Чацкий.

Но в Софье Павловне, спешим оговориться, то есть в чувстве ее к Молчалину, есть много искренности, сильно напоминающей Татьяну Пушкина. Разницу между ними кладет «московский отпечаток», потом бойкость, умение владеть собой, которое явилось в Татьяне при встрече с Онегиным уже после замужества, а до тех пор она не сумела солгать о любви даже няне. Но Татьяна – деревенская девушка, а Софья Павловна – московская, по-тогдашнему, развитая.

Между тем она в любви своей точно так же готова выдать себя, как Татьяна: обе, как в лунатизме, бродят в увлечении с детской простотой. И Софья, как Татьяна же, сама начинает роман, не находя в этом ничего предосудительного, даже не догадывается о том. Софья удивляется хохоту горничной при рассказе, как она с Молчалиным проводит всю ночь: «Ни слова вольного! – и так вся ночь проходит!» «Враг дерзости, всегда застенчивый, стыдливый!» Вот чем она восхищается в нем! Это смешно, но тут есть какая-то почти грация – и куда далеко до безнравственности, нужды нет, что она проговорилась словом: хуже – это тоже наивность. Громадная разница не между ею и Татьяной, а между Онегиным и Молчалиным. Выбор Софьи, конечно, не рекомендует ее, но и выбор Татьяны тоже был случайный, даже едва ли ей и было из кого выбирать.

Вглядываясь глубже в характер и в обстановку Софьи, видишь, что не безнравственность (но и не «бог», конечно) «свели ее» с Молчалиным. Прежде всего, влечение покровительствовать любимому человеку, бедному, скромному, не смеющему поднять на нее глаз - возвысить его до себя, до своего круга, дать ему семейные права. Без сомнения, ей в этом улыбалась роль властвовать над покорным созданием, сделать его счастье и иметь в нем вечного раба. Не ее вина, что из этого выходит будущий «муж-мальчик, муж-слуга – идеал московских мужей!» На другие идеалы негде было наткнуться в доме Фамусова.

Вообще к Софье Павловне трудно отнестись не симпатично: в ней есть сильные задатки недюжинной натуры, живого ума, страстности и женской мягкости. Она загублена в духоте, куда не проникал ни один луч света, ни одна струя свежего воздуха. Недаром любил ее и Чацкий. После него она одна из всей этой толпы напрашивается на какое-то грустное чувство, и в душе читателя против нее нет того безучастного смеха, с каким он расстается с прочими лицами.

Ей, конечно, тяжелее всех, тяжелее даже Чацкого, и ей достается свой «мильон терзаний».

[13] Чацкого роль – роль страдательная: оно иначе и быть не может. Такова роль всех Чацких, хотя она в то же время и всегда победительная. Но они не знают о своей победе, они сеют только, а пожинают другие – и в этом их главное страдание, то есть в безнадежности успеха. <...>

Чацкого авторитет известен был и прежде, как авторитет ума, остроумия, конечно, знаний и прочего. У него есть уже и единомышленники. Скалозуб жалуется, что брат его оставил службу, не дождавшись чина, и стал книги читать. Одна из старух ропщет, что племянник ее, князь Федор, занимается химией и ботаникой. Нужен был только взрыв, бой, и он завязался. Упорный и горячий – в один день в одном доме, но последствия его, как мы выше сказали, отразились на всей Москве и России. Чацкий породил раскол, и если обманулся в своих личных целях, не нашел «прелести встреч, живого участья», то брызнул сам на заглохшую почву живой водой – увезя с собой «мильон терзаний», этот терновый венец Чацких – терзаний от всего: от «ума», а еще более от «оскорбленного чувства». <...>

[14] Теперь, в наше время, конечно, сделали бы Чацкому упрек, зачем он поставил свое «оскорбленное чувство» выше общественных вопросов, общего блага и т.д. и не остался в Москве продолжать свою роль бойца с ложью и предрассудками, роль – выше и важнее роли отвергнутого жениха?

Да, теперь! А в то время, для большинства, понятия об общественных вопросах были бы то же, что для Репетилова толки «О камере и о присяжных». Критика много погрешила тем, что в суде своем над знаменитыми покойниками сходила с исторической точки, забегала вперед и поражала их современным оружием. Не будем повторять ее ошибок – и не обвиним Чацкого за то, что в его горячих речах, обращенных к фамусовским гостям, нет помина об общем благе, когда уже и такой раскол от «исканий мест, от чинов», как «занятие науками и искусствами», считался «разбоем и пожаром». <...>

[15] Он очень положителен в своих требованиях и заявляет их в готовой программе, выработанной не им, а уже начатым веком. Он не гонит с юношескою запальчивостью со сцены всего, что уцелело, что, по законам разума и справедливости, как по естественным законам в природе физической, осталось доживать свой срок, что может и должно быть терпимо. Он требует места и свободы своему веку: просит дела, но не хочет прислуживаться и клеймит позором низкопоклонство и шутовство. Он требует «службы дела, а не лицам», не смешивает «веселья или дурачества с делом», как Молчалин, – он тяготится среди пустой, праздной толпы «мучителей, предателей, зловещих старух, вздорных стариков», отказываясь преклоняться перед их авторитетом дряхлости, чинолюбия и прочего. Его возмущают безобразные проявления крепостного права, безумная роскошь и отвратительные нравы «разливанья в пирах и мотовстве» – явления умственной и нравственной слепоты и растления.

Его идеал «свободной жизни» определителен: это – свобода от всех этих неисчисленных цепей рабства, которыми оковано общество, а потом свобода – «вперить ум, алчущий познаний», или беспрепятственно предаваться «искусствам творческим, высоким и прекрасным», – свобода «служить или не служить», «жить в деревне или путешествовать», не слывя за то ни разбойником, ни зажигателем, и – ряд дальнейших очередных подобных шагов к свободе – от несвободы. <...>

Чацкий сломлен количеством старой силы, нанеся ей в свою очередь смертельный удар качеством силы свежей.

[16] Он вечный обличитель лжи, запрятавшийся в пословицу: «один в поле не воин». Нет, воин, если он Чацкий, и притом победитель, но передовой воин, застрельщик и - всегда жертва.

Чацкий неизбежен при каждой смене одного века другим, Положение Чацких на общественной лестнице разнообразно, но роль и участь все одна, от крупных государственных и политических личностей, управляющих судьбами масс, до скромной доли в тесном кругу. <...>

Вот отчего не состарелся до сих пор и едва ли состареется когда-нибудь грибоедовский Чацкий, а с ним и вся комедия. И литература не выбьется из магического круга, начертанного Грибоедовым, как только художник коснется борьбы понятий, смены поколений. Он или даст тип крайних, не созревших передовых личностей, едва намекающих на будущее, и потому недолговечных, каких мы уже пережили немало в жизни в искусстве, или создаст видоизмененный образ Чацкого, как после сервантесовского Дон-Кихота и шекспировского Гамлета являлись и являются бесконечные их подобия.

В честных, горячих речах этих позднейших Чацких будут вечно слышаться грибоедовские мотивы и слова – и если не слова, то смысл и тон раздражительных монологов его Чацкого. От этой музыки здоровые герои в борьбе со старым не уйдут никогда.

И в этом бессмертие стихов Грибоедова! Много можно бы привести Чацких – являвшихся на очередной смене эпох и поколений – в борьбах за идею, за дело, за правду, за успех, за новый порядок, на всех ступенях, во всех слоях русской жизни и труда – громких, великих дел и скромных кабинетных подвигов. О многих из них хранится свежее предание, других мы видели и знали, а иные еще продолжают борьбу. Обратимся к литературе. Вспомним не повесть, не комедию, не художественное явление, а возьмем одного из позднейших бойцов с старым веком, например Белинского1. Многие из нас знали его лично, а теперь знают все. Прислушайтесь к его горячим импровизациям – и в них звучат те ж мотивы – и тот же тон, как у Грибоедовского Чацкого. И так же он умер, уничтоженный «мильоном терзаний», убитый лихорадкой ожидания и не дождавшийся исполнения своих грез, которые теперь – уже не грезы больше.

Оставя политические заблуждения Герцена2, где он вышел из роли нормального героя, из роли Чацкого, этого с головы до ног русского человека, – вспомним его стрелы, бросаемые в разные темные, отдаленные углы России, где они находили виноватого. В его сарказмах слышится эхо грибоедовского смеха и бесконечное развитие острот Чацкого.

И Герцен страдал от «мильона терзаний», может быть всего более от терзаний Репетиловых его же лагеря, которым у него при жизни недостало духа сказать: «Ври, да знай же меру!»

Но он не унес этого слова в могилу, сознавшись по смерти в «ложном стыде», помешавшем сказать его.

[17] Наконец – последнее замечание о Чацком. Делают упрек Грибодову в том, что будто Чацкий – не облечен так художественно, как другие лица комедии, в плоть и кровь, что в нем мало жизненности, Иные даже говорят, что это не живой человек, а абстракт, идея, ходячая мораль комедии, а не такое полное и законченное создание, как, например, фигура Онегина и других, выхваченных из жизни типов.

Это несправедливо. Ставить рядом с Онегиным Чацкого нельзя: строгая объективность драматической формы не допускает той широты и полноты кисти, как эпическая. Если другие лица комедии являются строже и резче очерченными, то этим они обязаны пошлости и мелочи своих натур, легко исчерпываемых художником в легких очерках. Тогда как в личности Чацкого, богатой и разносторонней, могла быть в комедии рельефно взята одна господствующая сторона – а Грибоедов успел намекнуть и на многие другие. <...>


следующая страница >>



Во всем есть хорошая сторона: как бы ты ни был стар, ты моложе, чем будешь когда-либо. «Ридерс дайджест»
ещё >>