Смерть и приключения Ефросиньи Прекрасной / Ольга Арефьева. – М.: Гаятри, 2007. – 352 с - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Гаятри и Саи Гаятри Мантры Б. А. Загорулько 2 354.12kb.
Программа абонеметов 1 20.96kb.
Евгений Велтистов «Приключения Электроника» 1 19kb.
Тайны древних цивилизаций 17 4015.91kb.
Литература для учащихся младшего школьного возраста. Сказки. 1 71.77kb.
Литература для учащихся младшего школьного возраста Сказки. 1 174.87kb.
Литература для учащихся младшего школьного возраста Сказки. 1 57.18kb.
Литература для учащихся младшего школьного возраста Сказки. 1 228.3kb.
Является ли смерть концом? 1 43.36kb.
№352 в количестве 7 человек в следующем составе: Попкова Ирина Викторовна... 1 131.18kb.
Вино месяца / Wine of month Tignanello, Toscana igt, 2007 7000. 1 87.75kb.
Вступительное слово 8 1267.43kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Смерть и приключения Ефросиньи Прекрасной / Ольга Арефьева. – М.: Гаятри, 2007. – - страница №1/1

Коралловые линии

опыт сообщающегося восприятия
Смерть и приключения Ефросиньи Прекрасной / Ольга Арефьева. – М.: Гаятри, 2007. – 352 с.
Когда умирают люди - поют песни.

Велимир Хлебников
Все вопросы и все ответы Вселенная держит в себе. Они существуют вне формы, до поры не подходящей для них. Чтобы в нечто плотное обратить их, нужно мыслящее существо. Порой силы этого существа достаёт лишь на вопрос или только на ответ. Так возникают аксиомы или «вечные» вопросы. У первых есть доказательства, у вторых – разрешения, но они скрыты тенями. Со временем существо замечает подсказки, которые Вселенная разбросала повсюду, и так открываются «новые» законы.

Вселенная непостижима, или, вернее сказать, не постигнута, но отбрасывает множество теней внутрь себя. Тени – одна меньше другой. Единица из этого множества – в сознании человека, мыслящего существа. Чувствуя в себе огромное нечто, человек стремится его как-то выразить, потому что ему свойственно стремиться нечто выражать, - и он создаёт свои миры. Воображаемые, потому что это тень, но огромные, потому что - тень Вселенной. Удачно это выражение или нет, зависит от воли человека – творца, и от его умения заглянуть в себя, а потом вывернуть себя наизнанку.

Иллюзия предельной искренности или предельная искренность – кого волнует такой вопрос? Мне это совершенно безразлично, потому что я говорю об искусстве, для которого правда жизни не самоцель, но вспомогательный материал, вроде воды для замешивания глины. Живёт ли человек так, как записано им или спето, не имеет значения, потому что человек – тлен, а мысль, если она величественна, – вечна.

Когда Ольга Арефьева около двух сотен музыкальных тем подложила под две сотни стихов, рассказывая о самом страшном, самом непостижимом, самом мучительном и сладком, а после этого заговорила прозой – о том же, только от третьего лица, - разве важно мне, иллюзия её миры или она создаёт что-то вещественное? Упрекать ли мне её в том, что ей мало танца и звука, что она подаёт давно разошедшуюся идею в новой для неё форме – в книге-прозе «Смерть и приключения Ефросиньи Прекрасной»? Я могу. Каждый может делать упрёки. Но я не хочу. Потому что правильнее – вглядеться и ощутить.

Когда всё творчество подчиняется одним законам, когда оно становится системой, в которой, однако, сильно надразумное начало, я говорю, что созерцаю мир, а не собрание стихотворений и рассказов. Я могу созерцать его потому, что он больше своего творца, потому, что творец его плывёт по нему в «Ковчеге» и сам с удивлением и восхищением любуется тем, что выдумал.

Удивление создателя не сродни незнанию и непониманию; автору ясно всё, потому что новый мир – плоть от плоти его, и рождённое им дитя - гигант, ибо рождено от соприкосновения со Вселенной. Итогом священного брака двух миров-сознаний – Вселенной и Человека – художественный мир.

Я чувствую, как непозволительно сейчас мне быть хирургом и резать скальпелем, светить фонариком, откачивать кровь... Хотя Ольга Арефьева даёт мне право на вскрытие, ставя уже в самом имени книги на первое место «смерть», но совесть моя мешает решиться на злодейство, потому что после смерти приключения Ефросиньи только начинаются. Резать по живому? По красивому живому телу?! Его можно только разглядывать и ощупывать. Да, прикасаться к прекрасному – дозволено природой. Но разрывать, оттягивать кожу!.. - насилие и жестокость...

Ни слова не говорю я о здоровье, которым пышет это гибкое и тонкое тело. Ведь здоровья здесь нет. Ничего нормального, чистого, животворящего – так, как привычно, - ничего подобного. Здесь всё обратно обыденному: от названия («Смерть и приключения…») - до, do… да, тут на каждом шагу встречаются знаки, но на них нарисовано вовсе не то, что должно быть по моему разумению. Я узнала на двадцатом развороте, что «на сорок восьмой странице её в первый раз убьют, но на сорок девятой она будет продолжать свою историю как ни в чём не бывало»1. Семьдесят пятый разворот оказался «Серединой книги»: «В этой главе нет ни одного слова»2. Вместо двести девяносто первой страницы, которая должна была там находиться по моим представлениям, передо мной выскочила – сотая:

«100

Сотую страницу я буду отмечать как праздник, но никому не скажу какой»3. И между этими знаками, поворотами, главами – судьбоописания множеств людей, заключённые в образы, лёгкие, не скованные конкретностью характеристик, но настоящие; эти люди в книге не обременены телом, но наделены душой.

В голове, мысли которой придавлены силой тяжести, не могут уместиться рядом два явления: абсолютная бестелесность жителей книги и резкий, откровенный культ тела. Плоть, оболочка – то, что легко меняется, что никак не сковывает людей. Вот внезапный отец-мать Ефросиньи вспоминает: «Люди меня всегда ненавидели и презирали, а я перебивался много лет, выбирая себе убийцу помоложе и покрасивее, потому что убивший убивает сам себя, а тело достаётся убитому. В самом деле, смерть можно сравнить с браком. Только идиоты умирают случайно. Умереть по любви – гораздо лучше. Но самые умные умирают по расчёту»4. Бессмертен дух и всемогущ, он выбирает сам, в чём лучше воплотиться… И может позже форму покидать, менять лицо обратно, и делать это столько раз, что забудет, какова же была самая первая, доставшаяся от родителей. И тело – просто побрякушка, телесность – детская игрушка, пока "тело" одно. У привлекательного и уродливого, хрупкого и огромного, невесомого и тяжёлого - ценность у него появляется лишь тогда, когда оно сливается с другим - в любви.

Потому к своей книге Ольга Арефьева относится как к живому существу, полновесному и телесно, и духовно. Она часто напоминает мне, на какой странице я нахожусь, сколько прошла, сколько пути осталось. Так, любуясь древним божеством, внезапно понимаю я, что оно высечено из камня или отлито из драгоценного металла. Мне довелось подслушать и узнать, что картинки-плакаты в мире Ефросиньи появились не прихотью издателей, но давним и томительным желанием Ольги Арефьевой, плутавшей по журналам и книгам в поисках того, кто изобразил бы карандашом её слова. В долгой череде умелых, талантливых художников выделялась одна – Клинк Яна, и её рука открыла новую дорогу в мир Арефьевой – теперь уже мир Арефьевой-Клинк.

Крайне, крайне значительна здесь архитектура. Так важна она для ценителей древних книг и для древних ценителей книг. Так любили книгу более сотни лет назад: в то время, когда появилась на свет Ефросинья – Ефросинья, дожившая до наших дней. Словно протянулось за ней это внимательное отношение к бумаге и иллюстрации, которым так прославились художники и книгоиздатели давно минувшей эпохи. И всё же, как вял, как слабо слышен этот отголосок... Клинк – это даже звучит короче и резче, чем Гуро, что же говорить о Гончаровой. Однако ж смелости, дерзкой фантастичности, абсурдности мира Арефьевой хватает мне, чтобы вспомнить о футуристах, имажинистах, обэриутах и прочих, играющих словом и образом.

Кто не станет дивиться, когда создатель книги позабыл законы гравитации? Когда мужчины влюбляются в чужую женщину и это рождает мир и любовь в их настоящих семьях? И «бабушка сына» вовсе не означает «мать» или «свекровь»? И читают, сидя на книге, и словом питаются? И «громко моргают»? И путь целой недели занимает немного минут, а один человек может быть двенадцатилетней девочкой, столетней девушкой, прекрасным юношей – и многими-многими-многими? Кто не увидит что-то знакомо-абсурдное в парадоксах Иеронима Инфаркта? В череде строк: «Носил меховую юбку, гладил трусы по шерсти». «Пузырился в выходные, искривлял косяк журавлей». «Улыбался спиной». «Принес мешок дырок». «Тридцать три богатыря, оба красавцы». «Разбились две чашки – одна трагически, другая над океаном». Нет, это ведь болезнь времени – игра словами, игра смыслами, перекидывание букв... Это утомительно, правда? Ведь хочется надеть очки со скептическими стёклами и произнести: всё это было! ничего нового!

Прочь воспоминания о постмодернистах. Но Константина Арбенина – настолько же, приблизительно, известного, как Ольга Арефьева, творца миров в музыке и слове, - его я приведу в пример. Он тоже уверенно держится на пальцах, указующих на мифологические существа, и перелицовывает мифы на своё мироощущение – разумеется, если мы понимаем само слово миф широко. В каждой песне незабываемые люди и такие же крепкие, устоявшиеся, затвердевшие сочетания слов перетасовываются, как в колоде карты, части их меняются местами, как на картинах Босха. Слушать песни Арбенина всё равно что заниматься акробатикой ума. И это доставляет удовольствие. Но ни на секунду не оставляет ощущение, что всё здесь от разума - слишком.

Не то или не совсем то у Арефьевой. Этого не докажешь терминами, здесь можно лишь обнажить ощущение. Если бы все эпитеты, метафоры, оксюмороны, все парадоксы, все выверты шли исключительно от разума, невозможно было бы читать эту книгу не отрываясь, все три с половиной сотни страниц. Это было бы физически невозможно, стало б скучно и тошно. Но язык отвечает миру, который описывает. И этот мир выдыхает Ольга Арефьева уже много лет со сцены – когда поёт. Тем более бережно нужно относиться к книге, потому что это стекло, на которое Арефьева дышала в морозный день. К такому стеклу надо прикасаться очень аккуратно, чтобы самое главное не растаяло и не стекло. А оно непременно попытается - потому что неуловимо. Зачем же его хранить? – Хранить нужно всё, что связано с дыханием. Кто пренебрегает дыханием, теряет вкус к жизни.

Предполагаю, что без долголетнего пребывания на сцене Ольга Арефьева не сумела бы выстроить свой мир так верно и так гармонично. В жизни обычной это называется чувством такта, в искусстве – вкусом, талантом найти золотую середину, сочетать сложное и простое в той последовательности, чтобы они не просто перемежались, но составляли единое целое. Книги как мира нет, если у неё что-то отнять: дневники Иеронима Инфаркта, приключения Ефросиньи, обмен телами и душами, кошек-влюблённых, автобиографические главы о певице Оле (от Ола, но не Оля), главы-строчки о середине или сотой странице, наконец – стихи. Чередование всего этого повторяет картину бьющегося сердца, а может быть, выступает метрономом для сердца читательского. И я не задыхаюсь, идя по дороге с коралловой разметкой – именно коралловыми мне представляются линии в выстроенном Ольгой Арефьевой Городе, – потому что когда меня на подъёме оставляют силы, рядом внезапно оказывается привал в виде пёстрых дуализмов Иеронима Инфаркта, а когда ум мой начинает разнеживаться, громкий, резкий, но воодушевляющий сигнал раздаётся у меня в голове – и толкает в путь. Когда притча любой из религий расстраивает меня и делает чересчур серьёзной, когда целомудренность буквально давит, Арефьева лёгкими мазками набрасывает дерзостную эротическую сцену, до того натуралистично, что мне становится поначалу неловко, как одиннадцатилетней девочке, и я чувствую, как пунцовеет моё лицо. Но стоит пройти, шатаясь, сцену до конца, как появляется удивление: ведь я окунулась сейчас в грязную лужу, но не чувствую этого, потому что естественное не только не безобразно, а прекрасно – тем, что естественно и прекрасно...

...Как легко вызывает её у меня уроборостичную мысль Ольга Арефьева!.. Вот вам контрольная точка в этом городе; один из нескольких, но самый яркий пункт-ориентир - глава «Уроборос». У Арефьевой Уроборос не змея, но лис, кусающий свой хвост, и узор главы прост, элементарен. Это тонкий ключ к тяжёлому замку. Здесь диалоги, отсылающие детскую память к «Алисе в Стране Чудес». Забавные, абсурдные, но имеющие смысл в себе – эти диалоги слабым усилием ума можно преобразовать в логически правильные вопросы и ответы, в серьёзный разговор и дивный, милый, наивный щебет:

«- Насколько сера дорога?

Лис промолчал в ответ, но что-то подумал.

- Почему дуб поднимается так высоко?

Лис разделил на три, посоветовался, собрался обратно и ответил:

- Почти чёрная.

Дальше разговор пошёл очень быстро. Ефросинью интересовало почти всё.

- И куда они улетели?

- Чтобы быть стройным.»5

И так далее. Непонимание и абсурд получаются только тогда, когда вопрос не совпадает с ответом. Но стоит изменить угол зрения, как всё встаёт на свои места. Ключ не отмыкает дверь? – вставьте его другой стороной.

Мир Арефьевой Ольги кажется странным, образы – непонятно откуда возникшими. Почему кошки, почему птицы, почему рыбы, почему кожа, почему полёт, почему флейта, почему звуки, почему танец, почему…? – продолжать бы череду вопросов часами.

Однако система становится стройной, если обернуться к песням. Я слушала их, и они часто доходили до внутреннего моего слуха. Поэтому не составляло для меня непосильного труда находить себя в этом янтарно-шартрезовом Городе. Тем же, кому сложно, Арефьева Ольга подсказывает сама, где спрятался ключик, - например, главами «Собаконька» и «Про фольгу». И не только песни поясняют прозу, но проза комментирует, проясняет непонятные слова в стихах. Откуда-то в песне «Про фольгу», вообще составленной из разрозненных фраз, создающих настроение, но не сюжет, появляется: «Где собаконька моя?/ - Я не знаю, я не я»6… И шуткой, конечно шуткой, но всё же собаконька оказывается Барбацуцей, любимой собакой Авроры, танцовщицы, которой обернулась Ефросинья, умерев в первый раз… Нет никого активного в этой книге, кто не был бы в то же время автором и кем бы не была Ольга Арефьева. Я говорю "активного" в то время, как есть люди и существа, о которых всегда в третьем лице, и они представляют собою либо тех, кто и в самом деле – окружение Арефьевой в жизни вне книги, либо абстракции: чувствования, мысли, свойства – образы из песен. Активные же те, кому даётся право слова, кому позволено рассказать о себе в нескольких строках. Это – лики.

Не нужно понимать эти пометки так, что сравнение песен с «Ефросиньей» дорисует все полоски к "ятям", а творчество Ольги Арефьевой станет рациональным, расшифровываемым, элементарным. Всё же метафизику так просто разрушить невозможно. «Ефросинья» дарует мне крылья, иголку, нитку и говорит: пришивай, - я пришиваю и лечу. Вот именно тому, что позволяет мне лететь, нет ни названия, ни определения. Придумать, опредЕлить это явление сможет лишь тот, кто так же определит сущность искусства, секрет обаяния стихов Бодлера, музыки Шенберга… Вы знаете технику, можете подражать Малевичу, но не повторите «Чёрного квадрата». Прописные истины, самоочевидные вещи - но боже мой! - пока это всё неразрешимо и не даёт успокоиться.

Неужели ставлю я первую книгу музыканта в один ряд с названными творениями человеческого гения?

Неужели этот город, этот мир претендует на столицу, на Вавилон, Иерусалим, Стамбул, Париж, Лондон, Москву – иии?..

Но почему бы и нет. Он и претендует, и не претендует.

Я ставлю его в этот яркий ряд всем, сказанным выше; ставлю постольку, поскольку это вообще произведение искусства и поскольку здесь есть необъяснимое начало, заключённое в образы - но превосходящее их в размерах.

...За искусность архитектуры – не ставлю.

Не всё лишнее удалось отсечь Ольге Арефьевой от своего мира, чтобы стал он вечным, неподвластным отраве времени. Её книга получилась очень живой – но смертность не преодолена, как бы Арефьева ни старалась уничтожить этот детонатор. Жонглирование словами эффектно, пока есть кому жонглировать и кому смотреть, пока не обветшали те слова, которыми так играют. Тело пребывает на пьедестале до поры – пока не одряхлеет. Венеция живёт, пока вода не поглотит её лёгкие. Кажется, мало камня заложено в фундамент книги; песни – такие камушки, которые вода очень быстро стачивает. И остроумие сделано из металла, который не закалён.

Любовь и смерть – темы вечные. Поиски себя в других и других в себе – одна из новых вечных тем. И стоит мир Арефьевой Ольги на трёх черепахах. Конечно, тут есть и кит, и прочие серьёзные звери. Но кто же поручится, что не придут Коперник, Бруно и Галилео и не прогонят этих животных? Вдруг они докажут, что планета Ефросиньи висит в невесомости. Что это будет за тело? Планета ли, на которой жизнь цветёт, или та, где раньше «предположительно» жили?..



На основательные раздумья мне нужно года три. К той поре станет ясно, насколько гибко, развито, а главное – наполнено жизнью тело "Ефросиньи". И долговечна ли коралловая разметка на дорогах Города-мира Ольги Арефьевой - в сравнении с обычной белой.

Депланьи Арина

1 Ольга Арефьева. Смерть и приключения Ефросиньи Прекрасной. М.: 2007, с. 40.

2 Там же, с. 149.

3 Там же, с. 100 [с. 291].

4 Там же, с. 28.

5 Там же, с. 73.

6 Там же, с. 246.








Жизнь начинается после сорока, и тогда же начинается ревматизм.
ещё >>