Сказано: у Владыки Зари ищу я прибежища - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Лекция поповой С. В. «Ищу человека» 1 27.77kb.
Бурковская Елена Викторовна Ученица 10 класса 1 46.56kb.
Речь на первом всесоюзном съезде 1 192.51kb.
О вреде курения сказано немало 1 46.3kb.
Григорий Борисович Адамов Изгнание владыки 31 6751.63kb.
Законы Субботы 24 еврейский дом 24 Подлинное величие еврейской женщины 25 8 611.63kb.
Инженер по надзору за безопасной эксплуатацией грузоподъёмных машин 1 40.79kb.
Оригинал: Come Back To Me 1 26.96kb.
Дипломные работы, защищенные в едс (1998-2010) 1998 1 129.39kb.
Вопросы к зачёту по античной мифологии 1 141.01kb.
«Зоар» с комментарием «Сулам» Недельная глава «Ваеце» и вышел Яаков... 8 1171.21kb.
Гробница фараона Тутанхамона 1 17.97kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Сказано: у Владыки Зари ищу я прибежища - страница №2/38



По мере того как близился день приезда лорда Карнарвона, сны Картера становились все ужаснее.

О том, что он взял ее с собой, Говард пожалел почти сразу. Как и в тот день, когда Картер обнаружил ее и унес домой, тяжелая табличка оттягивала сумку, заставляя археолога то и дело перекладывать ее из руки в руку. Однако когда подошедший мальчишка предложил господину свою помощь, тот отказался принять ее и, отослав парня прочь, еще крепче вцепился в ношу, ибо перспектива даже недолгого расставания с только что обретенным сокровищем повергла его в смятение.

Проследив за тем, чтобы весь остальной его багаж погрузили на фелюку, и убедившись, что все его распоряжения выполнены в точности, Картер взошел на борт судна.

Уже поднимаясь по трапу, Картер неожиданно испытал острое желание повернуть обратно и отнести сумку с ее содержимым домой. Но ни о какой задержке, разумеется, не могло быть и речи, ибо если он не отправится в путь немедленно, то опоздает на поезд. Лорд Карнарвон ждал его в Каире и собирался провести в столице всего три дня, так что терять время попусту просто недопустимо. Поэтому археолог поспешил выбросить из головы мысли о возвращении, поздоровался с капитаном и занял свое место, пристроив рядом сумку. Отдали швартовы, и судно стало медленно отдаляться от причала, направляясь к середине реки, пока наконец его не подхватило мощное течение Нила.

Поерзав на сиденье и оглядевшись, Картер заметил в предрассветном (до восхода солнца оставалось еще полчаса) небе изящно парившую ночную цаплю. Нервы его были напряжены, и, даже любуясь полетом птицы, он непроизвольно придвинул к себе сумку, а потом, хотя вовсе не собирался это делать, щелкнул замком, заглянул внутрь и, словно не доверяя собственному зрению, потрогал рукой лежавший на самом дне запечатанный конверт с документами.

Потом его пальцы словно сами собой коснулись таблички. Воровато оглядевшись по сторонам и убедившись, что на него никто не обращает внимания, Картер достал свою находку. Он осторожно положил ее на колени и посмотрел за борт судна. Нильские воды в этом месте были очень темны, что указывало на большую глубину.

Картер сгорбился и довольно долго сидел неподвижно, терзаясь сомнениями, ибо отчетливо понимал: задуманное им по существу свидетельствует не только о его трусости, но и, хуже того, об измене всем тем принципам, которыми он до сего дня дорожил и в соответствии с которыми строил всю свою жизнь. Археолог снова заглянул в мешок, где лежал запечатанный конверт, и покачал головой. На протяжении почти двадцати лет содержимое этого конверта подталкивало его вперед, укрепляло решимость, питало веру в себя даже в самых сложных, казавшихся безнадежными обстоятельствах. И вот наконец на его коленях лежало вещественное доказательство ценности и истинности манускрипта – доказательство того, что на гробницу фараона действительно наложено проклятие.

Картер с виноватой улыбкой пригладил усы. Разумеется, такого рода чушь нельзя воспринимать буквально. На самом деле наличие в манускрипте упоминаний о мистических чудесах и тайнах, в основе которых лежат древние, давно позабытые суеверия, явилось для него лишь намеком на возможность открыть за всем этим нечто вполне реальное. Опытный археолог прекрасно знал, что древние мифы при всей их фантастичности могут содержать конкретную и правдивую, очень важную для искателя древностей информацию.

Все эти соображения, однако, никак не влияли на тот факт, что при воспоминании о табличке и начертанном на ней грозном пророчестве Картеру всякий раз становилось не по себе. Он непроизвольно посмотрел на нее снова. Неужели суть состоит в том, что он чересчур глубоко погрузился мыслями в таинственный, иррациональный мир манускрипта с его невероятными чудесами и сверхъестественными силами и слишком долго пребывал во власти такого рода иллюзий? Неужто это могло затронуть его сильнее, чем он предполагал?

Археолог вздохнул. Именно опасение за здравость собственного рассудка, боязнь утратить интерес и способность к работе, ставшей смыслом его существования, заставили Картера принять решение. Он высокомерно насмехался над предрассудками невежественных феллахов-землекопов, стремился сделать все, чтобы не давать повода к пробуждению многовековых суеверий, в то время как его собственные предубеждения и страхи представляли собой гораздо более коварную угрозу. Картер едва заметно улыбнулся. Ах, если бы одним-единственным жертвоприношением действительно можно было отвести все угрозы и предотвратить надвигающиеся несчастья... Древние, во всяком случае, безоговорочно верили в это и, наверное, отнеслись бы к его решению с пониманием.

Еще раз оглядевшись по сторонам и удостоверившись, что за ним не следят, Картер снял табличку с коленей, положил ее на бортовое ограждение фелюки и... позволил ей соскользнуть в воду. Послышался тихий всплеск. Табличка мгновенно ушла под воду. Фелюка продолжала двигаться вперед. Когда спустя мгновение Картер оглянулся, Нил, как прежде, катил свои темные, спокойные, ничуть не потревоженные этим падением воды к морю, и лишь ночная цапля, кружившая над кораблем, с испуганными криками унеслась прочь. Скорее всего, однако, причиной ее поспешного бегства послужил близившийся рассвет.

* * *

В тот самый момент слуга Картера, сидевший на веранде его дома, наслаждаясь доносившимся из помещения пением канарейки, внезапно услышал слабый, почти человеческий крик. Затем воцарилась тишина. Слуга напряженно прислушался, и только чуть позже до него дошло, что канарейка больше не поет. Поднявшись, он направился в ту комнату, со стороны которой, как ему показалось, донесся крик, – к личному кабинету самого мистера Картера. Войдя внутрь, слуга первым делом взглянул на клетку.

Сначала ему почудилось, будто там находится какое-то фантастическое чудовище, но, подойдя поближе, он увидел раздутый капюшон и понял, что в клетку забралась кобра. Несчастная птичка уже обмякла в ее зубах. По длинному змеиному телу пробежала дрожь, голова начала раскачиваться, словно ядовитая гадина вознамерилась броситься на очередную жертву, но... Броска не последовало. Змея, разжав челюсти, уронила мертвую птичку, сложила капюшон и, проскользнув между прутьями, направилась прямо к слуге. В ужасе глядя на приближавшуюся кобру, он попятился, прижался спиной к письменному столу и принялся отчаянно шарить позади себя в поисках какого-либо средства защиты. Под руку ему попала каменная статуэтка. Слуга схватил ее и поднял над головой. Однако змея быстро проползла мимо него, обвилась кольцами вокруг ножки стола, поднялась вверх, по столешнице перебралась на подоконник и вскоре, сверкнув хвостом, исчезла за окном.

Оттолкнув стол в сторону, слуга выглянул наружу, чтобы проследить, куда денется опасная гостья. Увы, кобра пропала бесследно. Бесследно в буквальном смысле этого слова, ибо не оставила даже следа в пыли. Кобра будто испарилась, растворилась в воздухе. Содрогнувшись, испуганный слуга торопливо пробормотал молитву.

Он поспешил к клетке, просунув руку внутрь, бережно вынул мертвую канарейку и только тогда вспомнил, что досих пор сжимает в другой руке какой-то предмет. Взгляд, брошенный на статуэтку, поверг его в еще больший ужас. То было изображение древнего царя, того, чью гробницу они нашли и в скором времени намеревались потревожить. Насколько он помнил, этого царя, чей головной убор украшало изображение готовой к броску кобры, звали Тутанхамон.

История спящего в песках

Письмо Говарда Картера лорду Карнарвону.

"Клуб любителей скачек.

Каир.

ноября 1922 года.

Дорогой лорд Карнарвон!

Считаю своим долгом напомнить о том, каким несказанным удовольствием является для меня каждая встреча с вами, а уж тем более состоявшаяся по столь исключительному и радостному поводу. Однако самое лучшее, смею надеяться, ждет нас впереди, и следующие два дня я проведу в нетерпеливом предвкушении вашего прибытия. Искренне надеюсь, что к тому времени все необходимые для вас и леди Эвелин приготовления будут завершены, ибо моя поездка в Каир прошла успешно. Мне удалось найти и закупить все необходимое для завершения раскопок, а потому я не предвижу никаких причин для задержки и выражаю уверенность в том, что работа в Долине царей начнется сразу же по вашем прибытии в Фивы.

Прошлым вечером вы спросили меня о том, что мы можем увидеть за каменной дверью, за входом в нашу найденную, но пока еще не идентифицированную гробницу. Тогда, в присутствии посторонних, я не решился дать однозначный ответ. Теперь же, оставшись наедине с пером и бумагой, осмеливаюсь утверждать, что мы находимся на пороге величайшего открытия, благодаря которому наши имена будут навеки вписаны в анналы истории археологической науки. Ибо за этой в течение многих веков запертой дверью может находиться все – воистину все! – что только можно себе представить! Я говорю не только об артефактах и золоте, но о сокровищах, возможно, в сотни раз более ценных. Дело в том, что, если я не ошибся, обнаруженное нами захоронение является могилой фараона Тутанхамона, а стало быть, перед нами откроется возможность проникнуть в великие тайны глубочайшей древности. Когда гробница будет вскрыта и ее содержимое изучено, наше понимание прошлого может измениться коренным образом – и навсегда.

Вы, несомненно, вправе задаться вопросом, что же подталкивает меня к подобному хвастовству, тем паче после шести лет тщетных трудов и неудач, которые, как вам могло бы показаться, должны были положить конец даже самым скромным чаяниям. Осмелюсь, однако, напомнить вам один эпизод. Когда этим летом, после череды провалов, вы всерьез задумались о прекращении поисков, я со всем пылом, на какой только способен, принялся уверять вас в том, что Долина царей исследована далеко не полностью и мы непременно найдем еще не разграбленную гробницу. Конкретных доказательств своей правоты я вам не представил, и тем не менее вы сочли возможным поверить мне на слово. Я всегда буду благодарен вам за оказанное высокое доверие, ибо, вне всякого сомнения, только ваш энтузиазм, постоянная поддержка и неиссякаемая щедрость позволяли нам снаряжать долгие экспедиции и продолжать раскопки и исследования.

Ныне я живу ожиданием часа нашего торжества. В преддверии такого события у меня уже нет оснований, способных оправдать дальнейшее молчание. Смею, однако, надеяться, что по прочтении посылаемых мною бумаг вы поймете причины, доселе принуждавшие меня проявлять сдержанность. История, описанная в них, более чем необычна, и я, разумеется, не поставил бы свою репутацию серьезного исследователя в зависимость от странного повествования, но должен со всей откровенностью признаться, что без этих документов я ни за что не поверил бы в реальность существования до сей поры не потревоженной царской усыпальницы. А потому прошу, если найдете время, ознакомиться с прилагаемыми к настоящему письму материалами. Часть из них есть не что иное, как мои собственные записи, прежде всего реминисценции биографического характера, сделанные в течение последнего месяца, после того как я решил, что в случае неудачи этот сезон раскопок в Долине царей станет для меня последним. Происхождение других бумаг не столь заурядно. Уже долгие годы находятся они в моем владении, однако вы первый, кого я решил с ними ознакомить. Мне, разумеется, нет надобности просить вас сохранить в тайне их содержание. Как вам станет ясно по прочтении, в них затрагиваются вопросы, представляющие значительный интерес. Предлагаю обсудить их конфиденциально в ходе нашей встречи в Фивах.

До того момента прошу вас набраться терпения и поберечь силы, ибо, не сомневаюсь, нам предстоит еще немало волнений и упорного труда. Впрочем, мы так долго двигались к заветной цели, работая не покладая рук, что, уж конечно, не позволим себе проявить слабость на последнем, завершающем, участке пути.

Итак, дорогой лорд Карнарвон, берегите себя. А эти бумаги теперь ваши, вместе с моим искренними надеждами на успех.

Г. К."

* * *

Повествование, составленное Говардом Картером ранней осенью 1922 года.

Замок Картер,

Элват-эль-Адбан,

Долина царей.

По природе своей я человек необщительный, скорее склонный к уединению и привык держать свои мысли при себе. Однако чувство, обуревающее меня сегодня вечером, – его можно назвать если не отчаянием, то, во всяком случае, нетерпением, неодолимой потребностью, – буквально принуждает поделиться с кем-то накопившимися в душе тайнами, дабы в определенной степени обосновать некоторые свои поступки и оправдать неудачи. Разумеется, в действительности я могу довериться лишь бумаге и буду вынужден держать эту исповедь под замком, подальше от любопытных глаз. Однако, как кажется, даже такой вариант сулит мне некоторое облегчение. Вот почему этой ночью – а возможно, и на протяжении многих последующих – я, делая свои записи, буду воображать, что одновременно веду беседу с сидящим напротив другом или коллегой – например, тем же лордом Карнарвоном, – способным выслушать и понять меня.

Разумеется, даже сейчас, кропая эти строки в одиннадцать часов вечера, я тешу себя надеждой на то, что им не суждено бесславно истлеть непрочитанными в ящике моего письменного стола. Следует признать, что покойный фараон Тутанхамон и его гробница упорно игнорируют мои усилия и раскопки не дают желаемых результатов, равно как и то, что этот сезон в Долине царей станет для меня последним. Однако меня не покидает уверенность в конечном успехе. Завершение моих трудов уже не за горами. Погребение будет найдено – оно должно быть найдено! – ибо в противном случае придется смириться с мыслью, что вся моя жизнь, все мои старания пропали втуне. Я до сих пор не женат и, наверное, уже никогда не свяжу себя узами брака. Тем не менее можно с полным правом сказать, что в течение многих лет я был обручен – и даже повенчан – с этой гробницей. Поиски ее стали смыслом моего существования. Теперь для меня очевидно, что я, сам того не осознавая, был наведен на след гробницы Тутанхамона в первые же месяцы своего пребывания в Египте. Точнее, даже намного раньше. В последнее время мне все чаще вспоминается некое имевшее место в годы моей юности событие, которое на первый взгляд казалось тривиальным, но по прошествии лет, в ретроспективе, все чаще воспринимается мной едва ли не как предзнаменование. В том, что в свое время я не смог воспринять и оценить его должным образом, нет ничего удивительного: кругозор мой в ту пору был ограничен, а возможности более чем скромны. По существу, я был, увы, всего лишь орнитологом-самоучкой, и одно только страстное увлечение исследованием жизни птиц, конечно же, не могло служить основой для блистательной карьеры в будущем.

К величайшему сожалению, мне не удалось должным образом завершить свое образование – оно так и осталось поверхностным и фрагментарным. Сей плачевный факт объяснялся весьма просто: учеба стоила денег, и немалых, а мне с юных лет приходилось помогать семье и заботиться о хлебе насущном. Зарабатывать на жизнь я начал в качестве помощника своего отца, который подвизался в Лондоне как иллюстратор, а в сельской местности писал заказные портреты. В те годы многие состоятельные землевладельцы, следуя моде, стремились украсить ими свои роскошные резиденции, а потому без работы мы не оставались. Такой род деятельности был связан с разъездами и необходимостью проживать – иногда подолгу – во многих загородных поместьях. Более всего мне понравилась усадьба Дидлингтон-Холл в графстве Норфолк. Мы с отцом провели там очень много времени. Хозяева Дидлингтон-Холла обладали незаурядными талантами и изысканным вкусом, присущими, по их мнению, лишь людям благородного происхождения. Тем не менее господа признавали, что я не лишен определенных художественных способностей, и охотно позволяли мне бродить по всему дому и любоваться хранившимися в нем произведениями искусства. Стоит добавить, что они были страстными коллекционерами, и не только комнаты, но даже коридоры большого дома были увешаны и заставлены настоящими сокровищами. Разумеется, подобное великолепие не могло не поразить воображение скромного юноши, и мне захотелось когда-нибудь в будущем тоже стать обладателем подобных чудес. Поиск бесценных раритетов вскоре стал целью... нет, лучше сказать – страстной мечтой всей моей жизни.

Меня невозбранно допускали во все помещения дома, за исключением одной только комнаты, вход в которую был для меня закрыт. Свой запрет хозяева объясняли высочайшей ценностью того, что там хранилось. Я, естественно, с уважением относился к их требованиям, однако нетрудно догадаться, что содержимое таинственной комнаты возбуждало во мне сильнейшее любопытство. Что поделаешь – такова уж человеческая природа, а уж тем паче природа ребенка.

Искушение было столь велико, что в конце концов я, подобно жене Синей Бороды, не смог ему противиться и, улучив момент, когда отец с головой ушел в работу, улизнул в надежде удовлетворить наконец свой интерес. К величайшему моему удивлению, дверь оказалась не заперта. Я осторожно открыл ее и украдкой проскользнул внутрь. Свет в комнате не горел, и в первые несколько секунд я решительно ничего не увидел.

Нашарив рукой стену, я добрался вдоль нее до окна и отдернул штору. В комнату ворвался солнечный свет, и я замер, потрясенный увиденным. Никогда ранее мне не доводилось лицезреть столь странных, поражающих воображение предметов. Меня окружали причудливые статуэтки из глины, камня и золота, удивительные картины, написанные на деревянных панелях, и прочие диковины. Самым же большим чудом показалась мне туго спеленутая мумия, столь хорошо сохранившаяся, что, казалось, лежащий передо мной в саркофаге человек просто спал. Это зрелище заворожило меня, заставив замереть от страха, смешанного с восторгом. Приблизившись к мумии, я застыл как вкопанный и таращился на нее невесть сколько времени. А когда наконец нашел в себе силы оторвать взгляд от этого чуда, стал переходить от предмета к предмету, осматривая каждый с неослабевающим интересом. Казалось невероятным, что создатели этих удивительных диковин, видевшие мир столь своеобразно и необычно, были такими же людьми, как и я.

Залюбовавшись невиданными мною доселе редкостями, я забыл обо всем и, разумеется, был в конце концов застигнут «на месте преступления». К счастью, хозяева дома, увидев мои сияющие восторгом глаза, проявили доброту и снисхождение и не стали меня наказывать. Напротив, они сочли, что интерес к искусству и старине заслуживает поощрения.

На протяжении нескольких следующих лет я упорно учился, и знакомство с египетским искусством пробудило во мне страстное желание побывать в стране, обладающей столь древней историей. Как горько сожалел я в ту пору о своей бедности и отсутствии настоящего систематического образования, которое никак не могли заменить поверхностные знания, полученные самостоятельно – главным образом при изучении литературы и художественных произведений, имевшихся в Дидлингтон-Холле. Однако случилось так, что в семнадцатилетнем возрасте мне удалось-таки осуществить заветную мечту – и именно благодаря навыкам рисовальщика. Перед археологической экспедицией, отправлявшейся в Египет, была поставлена задача тщательно осмотреть и по возможности скопировать росписи, покрывавшие стены древнейших сооружений, дабы сохранить бесценные шедевры искусства для потомков, прежде чем они осыплются и превратятся в пыль. Рекомендаций, данных моими добрыми покровителями, оказалось достаточно, чтобы я оказался в составе этой экспедиции. Разумеется, не в качестве непосредственного участника раскопок – это требовало специальных познаний, – а в роли скромного копииста.

Так я впервые ступил на землю, о которой столь долго мечтал, и впервые перешагнул порог древней гробницы. Боже, какие потрясающие росписи я там увидел! Однако и второе, и третье, и множество последующих захоронений – все, где мне довелось побывать, тоже не принесли разочарования: они виделись мне нескончаемыми галереями красоты и чудес. Стоя в подземной камере, освещенной лишь дрожащим светом единственного факела, я испытывал те же эмоции, что и несколькими годами ранее, когда воочию увидел собрание артефактов в Дидлингтон-Холле, но только тысячекратно усиленные. Ведь теперь я стоял там, где некогда пребывали сами древние творцы этих чудес, и осознание данного факта производило на меня даже более сильное впечатление, чем можно было ожидать. Я ощущал себя пребывавшим вне времени, словно меня и удивительных мастеров далекой древности не разделяла долгая череда минувших столетий. Казалось, что фигуры на стене были нарисованы только вчера, а иногда они будто оживали перед моими глазами.

Мне вспоминается один весьма показательный случай, в котором, если можно так выразиться, сфокусировались все чувства, которые я тогда испытывал. Как-то раз, закончив копировать настенное изображение удода, я направился к выходу из гробницы и вдруг, к величайшему своему изумлению, увидел ту же самую птицу, но только... живую. Весь ее облик, хохолок на голове, поза, угол поворота головы в точности совпадали с теми, что я только что рисовал. Это совпадение ошеломило меня, но еще большее потрясение я испытал, когда в ответ на мой взволнованный рассказ о случившемся наш руководитель мистер Перси Ньюберри сообщил, что древние приписывали удоду магические свойства. Я, помнится, ответил, что вполне могу в это поверить, ибо и сам ощутил некое прикосновение магии. Мысль о том, что и я, и художник, живший четыре тысячи лет назад, могли наблюдать и изображать совершенно одинаковых птиц, изумила меня. Я ощущал свою сопричастность былому, неразрывную связь настоящего с давним прошлым. Все это воодушевляло меня, побуждая работать еще более старательно, а моя увлеченность Древним Египтом и желание проникнуть в его тайны становились еще сильнее. Тщательно копируя древние изображения, я не уставал поражаться тому, какими знакомыми – и в то же время странными, призрачными – они казались.

Как-то раз я поделился этими наблюдениями с мистером Ньюберри, и тот, пристально глядя мне в глаза, поинтересовался, как я объясняю для себя данный феномен. Поразмыслив, я ответил, что дело, скорее всего, в нашем подходе к формализму в искусстве древних: с одной стороны, мы научились понимать его условность, но с другой – это понимание не делает его в наших глазах менее экзотическим.

Ньюберри медленно кивнул.

– И все же, – сказал он, – еще более странным мне видится то египетское искусство, которое радикально порвало с этой условностью. Некоторые именуют этот стиль «жизнеподобным» или «реалистичным», но я... – Он помолчал и поморщился. – Я предпочитаю называть его... абсурдным, фантастическим... гротескным, если хотите.
<< предыдущая страница   следующая страница >>



Истинный патриот — это человек, который, заплатив штраф за неправильную парковку, радуется, что система действует эффективно. Петер Вастхолм
ещё >>