Серп «социальная история россии XX века» - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Программа курса «История английской литературы первой половины ХХ... 1 76.68kb.
История России. 7 класс. Культура России середины – второй половины... 1 65.19kb.
Программа история России. XX – начало XXI века. 9 класс (47 ч) 3 505.66kb.
Вопросы к экзамену по курсу «история отечественной журналистики» 1 25.57kb.
Тесты по теме «История России в первой четверти XIX века». Ответы... 1 173.6kb.
Методическая разработка 2-х часового занятия по теме: «Объединение... 1 47.79kb.
Венедикт Ерофеев 11 1573.67kb.
Учебник: «История России с древнейших племён до конца XVI века» 1 62.48kb.
Планы семинарских занятий по курсу «История России с древнейших времен... 1 299.14kb.
Литература по курсу «отечественная история» 1 176.95kb.
Программа «Социальная история Запада и России» 1 137.54kb.
А она отвечаеть 1 20.08kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Серп «социальная история россии XX века» - страница №1/19

серп

«СОЦИАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ РОССИИ XX ВЕКА»

Российская академия наук Институт Российской истории

Елена Осокина

ЗА ФАСАДОМ «СТАЛИНСКОГО ИЗОБИЛИЯ»

Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации

1927- 1941

Москва

РОССПЭН

1999

ББК 63.3(2)6-2 О 75

Издание

осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда



(РГНФ) проект №98-01-16089

Осокина Е.А.

О 75 За фасадом «сталинского изобилия»: Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации. 1927—1941.— М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1999. —

271 с, илл.

Парадокс полупустых магазинов и полных холодильников отмечал буквально каждый, приезжавший в СССР в годы социалистического застоя Загадка имеет простое объяснение Государственная торговля при социализме никогда не была единственным источником снабжения населения В стране всегда существовал обширный легальный и подпольный рынок товаров и услуг Эта книга возвраща­ет читателя к истокам социалистической торговли, в легендарные первые пяти­летки В центре внимания — повседневная жизнь общества в условиях огосудар­ствления экономики, разрушения и возрождения рынка Книга написана на ра­нее закрытых архивных материалах, включая и документы архива ОГПУ/НКВД Она богато иллюстрирована фотографиями 30-х годов, которые ранее не публи­ковались Книга написана ярким, образным языком и будет интересна любому, кому небезразлична история Отечества

ББК 63.3(2)6-2

© «Российская политическая энциклопе­


дия» (РОССПЭН), 1999
ISBN 5-86004-155-1 © Осокина Е А , 1999

Памяти Сергея Семичева

Автор благодарит организации и фонды, предоставившие стипендии и гранты

для работы над этой книгой, —

International Research and Exchange Board (IREX, USA),

Fulbright (USA), Kennan Institute for Advanced Russian Studies, Woodrow Wilson Center

(USA), Maison des Sciences de ГНоггапе (France),

а также Институт российской истории Российской академии наук и

Российский гуманитарный научный фонд за финансовую помощь в издании книги в России.

Я глубоко признательна моим российским и зарубежным коллегам,

прочитавшим рукопись и сделавшим интересные замечания:



Ю.С.Борисову, МЛ.Вылцану, Саре Дэвис, С.В.Журавлеву, В.В.Кабанову,

Тамаре Кондратьевой, Н.Л.Кременцову, СА.Павлюченкову, Жаку Сапиру,

А.К.Соколову, О.В.Хлевнюку.

Я благодарю также аспирантов и студентов университета Северной Каролины

в Чапел-Хилле (США) — участников моих семинаров, где обсуждались положения этой книги, а также ученых университетов и институтов России,

Великобритании, Германии, Канады, США, Финляндии, Франции, приглашавших меня сделать доклады по теме этой работы и принимавших

участие в их обсуждении.

Эту книгу я посвящаю памяти мужа Сергея Витальевича Семичева. Судьба связывала нас без малого двадцать лет.



Хлеб наш насущный даждь нам днесь

О ЧЕМ ЭТА КНИГА

Каждому человеку приходится заниматься покупкой продуктов, одежды, предметов домашнего обихода и прочего имущества, необходимого для жизни. В обществах рыночной экономики это занятие не составляет про­блемы и даже превратилось в особый вид досуга и развлечения: были бы деньги, а товаров сколько душе угодно. Покупатель, живущий в условиях рыночной экономики, не ищет, где купить нужный товар, он, как правило, ищет место, где купить его дешевле. Иначе обстояло дело в социалистичес­кой экономике в СССР.

Ныне живет несколько поколений россиян, в том числе и мое поколе­ние, которые знают о социалистической торговле не понаслышке, не из архивных документов, а из собственного жизненного опыта. Даже в период зрелости планового социалистического хозяйства — в годы брежневского «застоя» — наличие денег не было достаточным условием для покупки: полупустые полки магазинов, скудный ассортимент, низкое качество. По­купка превращалась в добывание товаров. Слово «купить» в быту заменя­лось словом «достать». «Где достал?» — этот короткий вопрос был много­сложен. Ответ на него предполагал не только указать магазин, куда завезли дефицитный товар, но и через каких друзей и знакомых смог получить его или сколько часов отстоял в очереди, сколько переплатил за товар и многое другое. В наших квартирах еще есть вещи — мебель, посуда, одежда и прочее, которые приходилось не покупать, а добывать через знакомых или в длинных очередях.

Поколения, жившие при социалистической торговле, помнят и другое. Даже в голодные 30-е, военные 40-е и тяжелые послевоенные годы люди обеспечивали себя необходимым, несмотря на плохое государственное снабжение, а в последующие, более благополучные десятилетия при полу­пустых магазинах неплохо одевались, часто устраивали празднества и засто­лья — домашние холодильники не стояли пустыми. Люди старшего поколе­ния часто приводят это в доказательство преимущества планового социа­листического хозяйства над рыночным. Парадокс полупустых магазинов и полных холодильников отмечал буквально каждый, приезжавший в СССР в годы социалистического застоя. Загадка имеет простое объяснение. Госу­дарственная торговля в социалистической экономике никогда не являлась единственным источником снабжения населения. Наряду с плановым централизованным распределением товаров, которое составляло суть госу­дарственной торговли, в стране существовал обширный легальный и «чер­ный» рынок товаров и услуг!.

Рынок в плановом хозяйстве не составлял автономной, независимо раз­вивавшейся системы отношений. Он никогда не существовал рядом с плановой распределительной экономикой. Рынок развивался в органичес­ком единстве, в симбиозе с ней. Исправляя огрехи и заполняя прорехи централизованного распределения, рынок приспосабливался к существо­вавшей системе экономических отношений, более того, использовал ее. Рынок превратился в неотъемлемую часть социалистического хозяйства. В этом союзе планового централизованного распределения и рынка обе сто­роны зависели друг от друга, влияли друг на друга и не могли существовать друг без друга2.

Признание того, что торговля в социалистической экономике представ­ляла своеобразный синтез централизованного распределения и рынка, по­зволяет понять, почему и как люди выживали в условиях хронических кризисов снабжения, обеспечивали себя необходимым, когда полки мага­зинов были пусты, и даже становились миллионерами от социалистической экономики.

Сейчас социалистическая торговля становится достоянием истории. Современная экономическая ситуация в России в результате демонтажа

1 Термины «советская торговля», «социалистическая торговля» используются в этой книге для обозначения всей совокупности форм товарооборота в рассматривае­мый период. Эти термины включают не только централизованное распределение, но и рынок во всех его проявлениях, так как, с точки зрения автора, специфический рынок составлял неотъемлемую, органическую часть социалистической экономики. Термин «централизованное распределение» обозначает в книге государственно-ко­оперативную торговлю, систему государственного снабжения. В отождествлении государственно-кооперативной торговли с централизованным распределением есть определенное упрощение, так как и в государственно-кооперативной торговле суще­ствовали элементы рыночных отношений. Однако такое упрощение допустимо, потому что, с точки зрения автора, централизованное распределение являлось сутью и механизмом системы снабжения, в которой заправляло государство. Термин «рынок» в книге представляет отношения, остававшиеся преимущественно вне сферь^ государственного планирования и централизованного распределения. Этот термин включает как крестьянскую/колхозную рыночную торговлю, черный подпольный рынокч бартер и многое другое, так и рыночные отношения, скрывавшиеся за фасадом государ­ственно-кооперативной торговли.

2 В рамках рыночной (капиталистической) экономики также существует своеоб­разный союз государственного регулирования, даже планирования, и рынка, однако соотношение этих элементов и условия их развития в рыночной экономике иные.

централизованного хозяйства и развития рыночных отношений измени­лась. Проблем с покупкой продуктов и вещей больше не существует, были бы деньги. Люди уже привыкли к новой ситуации и постепенно забывают свое экономическое прошлое. Приходит время историков понять и объ­яснить его.

Эта книга предлагает вернуться к истокам социалистической торговли и понять, почему и как сложился симбиоз централизованного распределения и рынка, в чем состояло своеобразие рынка в социалистической экономи­ке, как сосуществовали и взаимодействовали в рамках планового хозяйства распределение и рынок, какую роль играли они в снабжении населения. Следует, однако, подчеркнуть, что это не экономическое, а историческое исследование. Экономические механизмы не являются здесь главным пред­метом анализа. В центре внимания — повседневная жизнь общества времен первых пятилеток в условиях огосударствления экономики, разрушения и возрождения рынка. Взаимодействие централизованного распределения и рынка показано в книге через действия власти и людей.

Потребительский рынок являлся сферой экономики и жизни, которая наиболее сильно пострадала в результате форсированного развития тяже­лой индустрии и насильственной коллективизации в годы первых пятиле­ток. Цель этой книги — показать социалистическую торговлю такой, какой она была в реальности, за декоративным фасадом плакатов, рекламы, фильмов и прочей пропаганды, формировавшей у поколений миф о благо­получии и даже изобилии, якобы существовавших при Сталине!.

Централизованное распределение и рынок сосуществовали в торговле на всем протяжении советской истории, но первые предвоенные пятилетки — хронологические рамки этой книги, представляют особый этап. Предшест­вующие им годы советской власти были временем господства частника и

1 Примеров подобной пропаганды достаточно. Это — художественные фильмы 30-х годов, которые создают атмосферу радостной и благополучной жизни, ни в одном нет реальностей быта того времени, застолья составляют важную часть многих из них. Другой пример — изобразительное искусство. Советские художники создали не только индустриальный пейзаж (абсурдное по сути название), но и особый советский натюрморт. Главным в нем стало выражение общественного содержания и бытовых функций предмета. Натюрморт превращался в «активное средство пропаганды задач партии и социалистического строительства». Приведем для примера хотя бы творче­ство Б.Н.Яковлева, художника большого таланта. Наряду с классическими натюрмор­тами, лиричными и изысканными, у него есть и иные полотна. Картина «Что дает соя» (1931) показывает разнообразие продуктов, которые можно получить из этого растения, и «помогает пропаганде одной из задач партии в области реконструкции сельского хозяйства». Картина с передвижной выставкой путешествовала по колхозам, представляя средство наглядной агитации. Кисти Яковлева принадлежит и картина «Советские консервы» (X., м. 138x162, 1939. Государственная Третьяковская галерея. Не исключено, что в момент создания она называлась «Сталинские консервы»). Хотя изобилие, которое представляет эта картина, может показаться скромным, сам выбор сюжета для художественного полотна знаменателен. Эта картина — скорее реклама, чем живопись: банки со всякой снедью призваны были показать успехи советской ".онсервной промышленности, созданной в 1930-е годы. Яковлеву принадлежит и ругая картина подобного рода — «Советское вино» (X., м. 139x161, 1939. Государст-1енный художественный музей. Кишинев). Но, наверно, наилучшим примером деко­ративного фасада, скрывавшего реальность экономики страны, являлась ВДНХ — Выставка достижений народного хозяйства, открытая в 1939 году. Неудивительно, что она закончила свое существование вместе с политическим строем и экономикой, породившими ее.

рынка в торговле!. Централизованное государственное распределение това­ров еще только начинало свое становление2. С началом индустриализации, с конца 20-х годов, соотношение централизованного распределения и рынка стало быстро меняться. Стремясь к монопольному распоряжению ресурсами, сталинское Политбюро удар за ударом уничтожало частный сектор в стране. Были запрещены частные производство и торговля в городе (кроме индивидуальной кустарной деятельности и мелочной торгов­ли), проведена насильственная коллективизация крестьянских хозяйств. В результате экономических мер и репрессий централизованная экономика стала господствующей, система рыночных отношений, существовавшая в предшествующие годы, разрушена. Началась эпоха социалистической тор­говли, где государству отводилась основная роль.

Последствия разрушения рынка и «избиения» частника не замедлили сказаться. 1926 год стал последним благополучным годом, завершающим цепочку нэповских лет. С 1927 года в стране развивался товарный кризис, нормирование. В 1928 году по всей стране распространились хлебные кар­точки. Страна шла к голоду. Об этом повествует первая часть книги — «РАЗРУШЕНИЕ РЫНКА», которая охватывает период с кризиса хлебоза­готовок 1927/28 года до введения в 1931 году всесоюзной карточной систе­мы на основные продукты и товары.

К началу 30-х годов под ударами экономических мер и репрессий ры­ночное пространство резко сузилось, но рынок не исчез. Он стал приспо­сабливаться к новым отношениям в стране. Восстановление и трансформа­ция рынка происходили в тесной взаимосвязи с развитием плановой цент-



1 В период гражданской войны и военного коммунизма, хотя легальная частная
торговля была весьма ограничена, в стране существовал обширный вольный рынок.
По подсчетам Крицмана, несмотря на реквизиции хлеба у крестьян, государственное
снабжение обеспечивало только 20—30% потребления хлеба в городах, остальное
поступало нелегальными путями через рынок. Из новых исследований см.: Павлю-
ченков С.А. Военный коммунизм в России: Власть и массы. М., 1997. Гл. 7. «Тени»
военного коммунизма — спекулятивный рынок и спецраспределение. С. 229—250. Во
время нэпа частник продолжал господствовать в розничной торговле. Это была
главная сфера действия частного капитала (Дмитренко В.П. Торговая политика
советского государства после перехода к нэпу. 1921—1924; Banerji A. Merchants and
Markets in Revolutionary Russia, 1917—30). Преобладание частника и рынка в торговле
периода военного коммунизма основывалось на существовании единоличного крес­
тьянского хозяйства и сохранении многих традиций торговли дореволюционного
времени. В период нэпа к этому добавился еще один фактор — предоставление
известной экономической свободы частным торговцам.

2 В годы военного коммунизма централизованное государственное распределение
представляли продразверстка и карточная система снабжения. Подробно о ней читай
в очерке: Россия и мировой опыт государственного регулирования снабжения (за­
ключение к этой книге). Начало собственно планирования в торговле относится к
периоду нэпа, четвертому кварталу 1924/25 года. Планы завоза в тот год были
составлены только для трех районов (Украина, Северный Кавказ, Поволжье) и только
по отдельным товарам. Первым планом завоза для всех районов СССР стал план
второго квартала 1925/26 года. Вначале планы охватывали лишь немногие показатели
торговли, оставляя свободу действий для сбытовых объединений промышленности v
торговых организаций. С разработкой первого пятилетнего плана развития народного
хозяйства, частью которого был и торговый план, охват планированием показателей
торговли резко расширился и далее все возрастал (Нейман Г.Я. Советская торговля
СССР. С. 142—143; Рубинштейн Г.Л. Развитие внутренней торговли в СССР. С. 253—
259 и другие).

8

рализованной экономики. В результате формировалась единая экономичес­кая система, в которой централизованное распределение и рынок сосуще­ствовали в тесном союзе. Вторая часть книги — «НЕИЗБЕЖНОСТЬ РЫНКА» — охватывает период карточной системы 1931—35 годов и рас­сказывает о том, как советское общество пережило тяжелейшее время первой пятилетки и вступило в относительное благополучие середины деся­тилетия. Огромную роль в снабжении населения в период карточной систе­мы играл рынок.

Экономическая необходимость и, следовательно, неизбежность рынка определялись, во-первых, избирательностью государственного снабжения. В условиях кризиса Политбюро, не имея возможности обеспечить всех, пыталось кормить индустриальный авангард, оставляя других на произвол судьбы. Другой причиной необходимости рынка являлась скудость государ­ственного снабжения, которая создавала иерархию в бедности. Даже при­вилегированным потребителям, за исключением небольшой элиты, госу­дарство не обеспечивало сытой жизни. В период карточной системы госу­дарственное снабжение обрекало городское население на полуголодное существование, а сельское — на голодную смерть. Рынок спасал людей.

В восстановлении рыночных отношений участвовали две силы: власть и люди. Кризис заставил Политбюро провести в конце первой пятилетки реформы в пользу внутреннего рынка. Среди них: переход к более умерен­ному и сбалансированному планированию, снижение экспорта, стимулиро­вание развития так называемого колхозного рынка, подсобных хозяйств и другие. Однако реформы не затронули священных догм политэкономии социализма — недопущение частной собственности на средства производ­ства, крупного частного предпринимательства, найма рабочей силы. Эко­номическая необходимость рыночных отношений в сочетании с незыбле­мостью политэкономических догм определили сложность взимоотношении государства и рынка: Политбюро одной рукой создавало рынок, используя его в своих целях и предоставляя некоторую свободу предпринимательства людям, другой рукой разрушало его, ограничивая частную инициативу антирыночными кампаниями и законами.

Правительственные декреты легализовали определенную часть рыноч­ных отношений и стимулировали их развитие. Однако главным двигателем в развитии рынка были не декреты, а предприимчивость людей. В условиях скудного и избирательного государственного снабжения людям приходи­лось самим заботиться о себе. В голодные годы они изобрели множество способов выжить. По мере улучшения обстановки в стране способы выжи­вания в рыночной деятельности все более замещались способами обогаще­ния. К концу карточной системы, в относительно благополучные 1934—36 годы, рынок скорее представлял собой арену частного предпринимательст­ва, нежели спасительный оазис.

Рынок в плановой централизованной экономике был специфическим. Его своеобразие определялось, в первую очередь, развитием в условиях крайне урезанной экономической свободы. Легальное экономическое про­странство, отведенное ему, оставалось узким. Товарный дефицит и голод-'ный покупательский спрос, а не свобода предпринимательства были глав­ными двигателями его развития. Как гриб, растущий в тесноте под стволом упавшего дерева, предпринимательство и рынок приспосабливались к централизованной экономике, принимая своеобразные, нередко уродливые формы.

Лишь небольшая часть рыночных отношений развивалась в форме раз­решенного правительством легального рынка. Политбюро четко Определи­ло его пределы: колхозный рынок, где продавалась продукция, выращенная в подсобных хозяйствах крестьян и горожан, а также колхозная продукция, оставшаяся после выполнения государственных заготовок, индивидуальные кустарные промыслы, мелочная торговля со строго определенным ассорти­ментом товаров, частная практика при наличии патента. Законодательство регулировало размеры частной активности, которая могла быть только мелкой индивидуальной деятельностью.

Но в условиях острого товарного дефицита и голодного спроса ограни­чения, которые законодательство ставило на пути частной инициативы, не могли остановить развитие рынка. Он явно не умещался в прокрустовом ложе политэкономии социализма. Легальный рынок был только видимой вершиной айсберга. Его подводную часть составлял необъятный черный рынок. Под вывесками государственных, общественных, кооперативных учреждений, под прикрытием патентов на индивидуальную деятельность, колхозной торговли, шефских отношений развивалось частное предприни­мательство. Формы экономической мимикрии частного капитала, который маскировался под социалистическое производство и торговлю, были разно­образны.

В большинстве своих проявлений черный рынок являлся криминальным только с точки зрения социалистического законодательства. Именно огра­ничение экономической свободы превращало огромную часть рыночных отношений в подпольные, незаконные. Ни крупное, с применением наем­ной силы, предпринимательство крестьян и кустарей, ни бартер, ни пре­словутая спекуляция — перепродажа товаров с целью получения прибыли, куда относилась даже незаконная продажа продуктов собственного труда, не считались бы преступлением (за исключением торговли краденым) в обществе рыночной экономики. Понятия законного и незаконного в соци­алистической торговле являлись относительными и изменчивыми. Они определялись властью в зависимости от политической и социально-эконо­мической ситуации в стране, а порой зависели и от прихоти какого-нибуд' местного руководителя.

Деформация рынка состояла не только в том, что нормальной формой его развития стала криминальная, подпольная деятельность. Антирыноч­ные законы и преследования обрекали частное предпринимательство оста­ваться незначительным, мелким. Расширение частной деятельности было не только экономически затруднено, но и опасно для самих предпринима­телей. Фининспекция и карательные органы ликвидировали «фирму» и привлекали ее организаторов к суду, вменяя в вину не только неуплату налогов, но и применение найма рабочей силы, продажу по рыночным ценам, погоню за прибылью. В результате «фирмы» не работали долго, отсутствовал долговременный и стабильный «бизнес», большинство сделок носило разовый, случайный характер. Хотя существовали места концентра­ции подпольных сделок — колхозные рынки, базары, толкучки, но необхо­димость прятаться вела к распыленности частного предпринимательства. Именно поэтому точные масштабы рыночной деятельности не поддаются определению.

Там, где слабо развито производство и существует голодный покупатель­ский спрос, большие прибыли дает перепродажа товаров — черный рынок в социалистической экономике все более приобретал спекулятивный харак­тер. Гипертрофия перепродаж представляла еще одну деформацию рыноч­ных отношений в плановом хозяйстве. Спекуляция являлась одним из

10

наиболее распространенных экономических преступлений 30-х годов. Бас­нословные цены черного рынка выкачивали сырье и товары из сферы легальной экономики: государственных магазинов, мастерских кустарей, хозяйств крестьян, колхозов. Черный рынок паразитировал на социалисти­ческом хозяйстве.



Государство было не в состоянии подавить огромный черный рынок. Он не исчезал при появлении грозных постановлений, а изобретал новые формы мимикрии. Антирыночные акции не уничтожали рынок, а уродова­ли его. Однако государство не могло и оставить черный рынок в покое. Антипредпринимательская политика, малоэффективная, а то и просто бес­полезная, стоила больших средств. Дефицит госбюджета усугубляли не только прямые расходы на антирыночные мероприятия, но и неуплата налогов предпринимателями, хищения государственного сырья и товаров. Огромные размеры этих преступлений определялись во многом вынужден­но подпольным характером частного предпринимательства. Ограничение частной инициативы имело и долговременные последствия: оно увековечи­вало товарный дефицит и кризисы снабжения в социалистической эконо­мике, они, в свою очередь, увековечивали черный рынок и спекуляцию.

Благодаря частичным экономическим реформам, проведенным на ру­беже первой и второй пятилеток, страна преодолела голод. В 1935—36 годах отменили карточки, наступило время открытой торговли. Советская историография всегда противопоставляла открытую торговлю второй по­ловины 30-х годов карточкам первой половины десятилетия. Третья часть книги - «СОЮЗ ЦЕНТРАЛИЗОВАННОГО РАСПРЕДЕЛЕНИЯ И РЫНКА» — показывает, что переход к открытой торговле не внес прин­ципиальных изменений в систему снабжения населения.

Острый товарный дефицит, хотя несколько и ослаб по сравнению со временем карточной системы, сохранялся в годы второй и усилился в годы третьей пятилетки. В условиях дефицита государственная торговля, по сути, оставалась централизованным распределением. Перед войной, к концу тре­тьей пятилетки, централизация усилилась. Стратификация государственно--i. го снабжения также сохранялась, хотя и освободилась от крайностей пе­риода карточной системы. Сохранялось и нормирование: хотя пайковая / карточная система была отменена, в открытой торговле существовали «нормы отпуска в одни руки».

Открытая торговля второй половины 30-х годов не избежала и товарных кризисов'. Во время кризиса 1936—37 годов, который сопровождался ло­кальным голодом в деревне, и предвоенного кризиса 1939—41 в стране сти­хийно возродилась карточная система на хлеб. Таким образом, карточки, официально признанные руководством страны или распространившиеся вопреки его желанию решениями местной власти и «творчеством масс», сопровождали все предвоенные пятилетки.

В период открытой торговли второй половины 30-х годов, коль скоро сохранялся острый товарный дефицит и продолжались кризисы снабже­ния, рынок по-прежнему играл важную роль в снабжении населения. В рыночной деятельности население использовало те же способы выжива-

1 Впервые материалы о кризисах снабжения второй половины 30-х годов были опубликованы автором в статьях: Люди и власть в условиях кризиса снабжения 1939—1941 гг. // Отечественная история. 1995. № 3; Кризис снабжения 1939—1941 годов в письмах советских людей // Вопросы истории. 1996. № 1; Легенда о мешке с хлебом: кризис снабжения 1936—37 гг. // Отечественная история. 1998. № 2.

11

ния и предпринимательства, что и в период карточной системы. Остава-^ лись в силе все характеристики, данные рынку ранее, — необъятный черный рынок, незначительные масштабы частного производства, гипер-1 трофия перепродаж, паразитизм и другие. Сохранение этих'особенностей* рынка определялось тем, что границы легального допущения частной-' инициативы и в период открытой торговли оставались узкими. Рынку все так же было тесно, приходилось приспосабливаться, ловчить, паразитиро-1 вать, нарушать социалистическую законность. Рынок, как и создаваемое им богатство, рос, но сущность его не менялась.



В периоды, когда административный контроль ослабевал и антирыноч­ные мероприятия стихали, рынок быстро отвоевывал экономическое про­странство у планового хозяйства. Один из примеров тому — бурное разви-, тие в годы второй пятилетки личного подсобного хозяйства крестьян на, основе незаконной частной аренды и даже купли-продажи колхозных зе­мель. Однако частная инициатива процветала до очередной антирыночной кампании Политбюро, которое пыталось, вопреки экономической целесо­образности, сохранить безрыночную девственность социализма. Антиры­ночные акции вели к обострению положения на потребительском рынке.

Распределение и рынок, каждый по-своему, влияли на социальную структуру советского общества. Централизованное распределение матери­альных благ (политика зарплаты, распределение квартир, пенсий и других видов социального обеспечения, в том числе и государственное снабжение) формировало свою социальную иерархию. Позиции в ней определялись близостью к власти и нужностью для выполнения государственных планов. Однако иерархия, которую на деле формировала государственная система снабжения, представляла иерархию в бедности. Различия в материальном положении групп были невелики, планка богатства располагалась невысо­ко. Советская элита по уровню жизни уступала богатым людям западного общества.

Рынок также участвовал в формировании социальной структуры. Он улучшал материальное положение людей (в отношении крестьян, напри­мер, улучшал весьма существенно, компенсируя скудость государственного обеспечения деревни) и создавал свою иерархию. Место в ней определя­лось не решениями Политбюро, а личной инициативой и удачей. К концу 30-х годов богатство частного бизнеса заметно выросло. Однако в условиях, когда основная рыночная активность развивалась нелегально, богатство, формируемое рынком, обречено было оставаться незаконным, а его милли­онеры — подпольными. В архивах НКВД хранятся дела на подпольных миллионеров, которые по материальному состоянию не уступали «закон­ной» элите, формируемой системой государственного распределения!.

В реальной жизни иерархии, формируемые централизованным распреде­лением и рынком, причудливо переплетались, как и силы, которые их формировали. Богатство, создаваемое централизованным распределением и рынком, существовало как параллельно (советская элита и миллионеры подпольного бизнеса), так и сращивалось (положение в системе централи­зованного распределения давало и преимущества в подпольной рыночной деятельности). В этом сращивании вновь проявился паразитизм черного



1 Слово «миллионеры» не стоит здесь понимать буквально. Оно не выражение размеров состояния, а синоним материального богатства в обществе.

12

рынка: миллионерами подпольного бизнеса становились, в первую очередь, работники государственной торговли — директора и заведующие складов, магазинов, баз, продавцы. Они ничего сами не производили, но имели тгоступ к товарному фонду страны, что открывало широкие возможности ля спекуляции.



Другим проявлением сращивания системы государственного распределе­ния и подпольного рынка стала коррупция. Партийно-советское руководст­во, работники судебно-следственных органов, органов правопорядка взаи­мовыгодно обменивались услугами с работниками государственной торгов­ли, которые богатели и повышали свой социальный статус за счет махина­ций с товарами. Судя по документам, коррупция еще не проникла в высшие эшелоны власти — в Политбюро, руководство СНК. СССР, но охватила местную власть и центральные ведомства, например, наркоматы. Союз распределения и рынка, таким образом, развивался не только в экономике, но и в социально-политической сфере. Централизованное рас­пределение и рынок поистине шли рука об руку в жизни первых пятилеток.

ИСТОРИОГРАФИЯ; ПЛАН И РЫНОК

Проблема взаимодействия плана и рынка в рамках социалистического хозяйства имеет свою историографию. Поскольку она никогда не носила чисто академического характера, а была связана с практической разработ­кой экономического курса страны, в обсуждении этой проблемы принима­ли участие не только историки, но и политики, экономисты, журналисты.

Первая серьезная дискуссия о соотношении государственного регулиро­вания и рынка прошла в 20-е годы1. Дискуссию вызвал переход к новой экономической политике и поиск путей индустриализации страны. Споры экономистов о том, что представляют собой экономика переходного перио­да к социализму и сам социализм, сопрягались с борьбой за власть в коммунистическом руководстве. В дискуссиях участвовали сторонники продолжения и развития смешанной экономики нэпа (Н.И.Бухарин), пере­хода к свободному рынку (Н.Д.Кондратьев, Л.Н.Юровский), развития ко­операции и управляемого государством социалистического рынка (А.В.Чая-нов, В.Г.Громан, В.А.Базаров), а также те, кто ратовал за «большой скачок» (Е.А.Преображенский, С.Г.Струмилин), неминуемо, независимо от того, говорили об этом авторы или нет, ведший к огосударствлению, усилению централизованного распределения.

Поскольку страна только начинала свой социалистический путь, дискус­сии более разворачивались вокруг перспектив, чем вокруг анализа реально существовавшего социализма. С победой сталинской перспективы и уста­новлением длительного господства плановой централизованной экономики у ученых появилась возможность не только строить планы на будущее, но и проанализировать то, что уже существовало в действительности под назва­нием социалистической экономики и социалистической торговли.

Советская историография, хотя и представляла длительный этап в изуче­нии социалистической экономики, но мало внесла нового в разработку проблемы плана и рынка. Более того, многие достижения экономистов 20-х годов были утеряны и забыты. Установилось серое однообразие, перепевы сталинской политэкономии социализма, редко нарушаемые безуспешными попытками всколыхнуть стоячее болото советской экономической мысли.

В своих теоретических построениях советские исследователи социалис­тической торговли следовали постулатам политэкономии с теми измене­ниями, которые внесла в нее практика «социалистического строительства». Главные из этих корректив: признание элементами социалистического хо­зяйства денег и торговли, а не прямого продуктообмена, допущение в



1 Об анализе взглядов экономистов 20-х годов, их вкладе в мировую науку см.: Рынок и реформы в России: исторические и теоретические предпосылки. Мосгорар-хив, 1995; May B.A. Реформы и догмы 1914—1929. М., 1993; Бокарев Ю.П. Социалис­тическая промышленность и мелкое крестьянское хозяйство в СССР в 20-е годы. М., 1989; Nove A. An Economic History of the USSR. 1917—1991. 1992; Jasny N. Soviet Economists of the Twenties. Cambridge, 1972; Erlich A. The Soviet Industrialization Debate. 1924—1928. Harvard Un. Press, 1960; и другие.

14

политэкономическую схему социализма колхозного рынка, якобы имевше­го социалистическую природу.



Преимущество плановой государственной экономики (социалистичес­кой) над рыночной (капиталистической) являлось аксиомой для советских ученых. Из этой аксиомы следовала другая — преимущество плановой социалистической торговли над рыночной. В определении природы тор­говли при социализме советские авторы по инерции продолжали дискус­сию периода нэпа. Они видели двух врагов и боролись с ними. Их врагом слева была концепция безденежного, бестоварного хозяйства, прямого продуктообмена при социализме. Их врагом справа — концепция свобод­ного рынка.

Критикуя оппонентов «справа» и «слева», советские историки и эконо­мисты, с одной стороны, доказывали необходимость товарно-денежных отношений при социализме, с другой — подчеркивали, что социалистичес­кая торговля имеет иную природу, чем рыночная. Основу социалистичес­кой торговли составляет план, а не стихия рынка. Цель торговли — не прибыль, а удовлетворение потребностей населения. При социализме в отсутствии частной собственности на средства производства ни земля, ни предприятия, ни другие средства производства не являются предметами купли-продажи. Главной фигурой выступает государство — держатель и распорядитель товарных фондов в стране. Сами того не заметив, советские историки в своих работах доказали, что сутью социалистической торговли было централизованное распределение. Главное достижение советской ис­ториографии заключалось не в теоретических разработках, а в анализе развития системы планирования, усиления централизации, структуры орга­нов, занимавшихся распределением, в анализе торговой политики государ­ства. При этом планирование и централизация безусловно имели позитив­ную оценку.

В советской историографии существование стихии рынка признавалось главным образом для периода нэпа. Поэтому и сама проблема «план и частник», «план и рынок» ставилась советскими исследователями только применительно к этому периоду. Следует отметить, что советская историо­графия справедливо рассматривала экономику нэпа как смешанную, а не чисто рыночную. Эта оценка была утеряна некоторыми участниками недав­ней дискуссии периода перестройки, которые в пылу критики плановой централизованной экономики нередко абсолютизировали рыночную сторо­ну нэпа.

По сей день единственными специальными исследованиями социалис­тической торговли 20—30-х годов остаются монографии В.ПДмитренко, ГАДихтяра и Г.Л.Рубинштейна!. Применительно к нэпу эти авторы пока­зали взаимодействие частника и государства, плана и рынка в сфере тор­говли. Их труды содержат материал о разработке торговой политики, усло­виях допущения частника, сферах действия частного капитала, размерах частного предпринимательства в торговле, а также и о начале развития



1 Дмитренко В. П. Торговая политика советского государства после перехода к нэпу. 1921—1924. М., 1971. В работе есть библиография советских исследований. Дихтяр Г.А. Советская торговля в период построения социализма. М., 1961; Его же. Советская торговля в период социализма и развернутого строительства коммунизма. М., 1965; Рубинштейн Г.Л. Развитие внутренней торговли в СССР. Л., 1964. Кроме этих специальных исторических исследований существует огромная литература по теории социалистической торговли, написанная экономистами.

15

планового централизованного распределения товаров. Меньше заслуг со­ветской историографии в разработке вопроса о вытеснении частника из экономики. Показывались в основном экономические меры — налоговая, кредитная политика, снабжение сырьем. Применение репрессий против частных производителей и торговцев было запретной темой.



Советская историография рассматривала взаимоотношения частного сектора с социалистическим хозяйством во время нэпа узко и крайне политизированно — борьба. Причем речь шла не столько об экономичес­кой борьбе, что на неполитизированном языке называлось бы конкурен­цией, сколько о политической, классовой борьбе. Она описывалась форму­лой «кто—кого», которая не предполагала сосуществования. Использовав­шаяся терминология — «временное отступление», «вынужденный компро­мисс» и, наконец, желанное «вытеснение частника» — говорит сама за себя. План и рынок, государство и частник почти всегда противопоставлялись. Частник и рынок считались опасными для социализма, в них мерещилась реставрация капитализма. Даже в отношении колхозного рынка, который был официально признан частью социалистической экономики, нет-нет да и вылезало явно неприязненное отношение.

Нельзя сказать, что описание взаимоотношений государства и частника, плана и рынка терминами борьбы является абсолютно ошибочным. Но этим раскрывалась только одна из сторон их сложных взаимоотношений. Причем оставался без внимания тот факт, что политическая борьба при­вносилась во взаимоотношения плана и рынка именно руководством стра­ны, которое боролось с частником не только экономическими, но и поли­тическими мерами. Терминами политической борьбы описывалась и эко­номическая конкуренция.

Для советской историографии не существовало проблемы альтернативы нэпу, как и не ставилась под сомнение своевременность вытеснения част­ника, готовность государственного сектора заменить частный. Сами успехи развития социалистического сектора, в том числе и социалистической тор­говли, нередко оценивались не по росту ее показателей, а по снижению показателей частной торговли. Именно поэтому советским исследователям после описания успехов социалистической торговли и экономики в целом было довольно трудно объяснить кризис и карточки первой половины 30-х годов — результат развала рынка в стране. О другом результате — голоде 1932—33 годов — советская историография хранила гробовое молчание. Вытеснение частника из экономики страны в советской историографии преподносилось как победа социализма, только оставалось непонятным, почему эта победа оказалась пирровой.

Данное исследование свидетельствует, что государственная торговля на рубеже 20—30-х годов не только не была готова заменить частную, что показали дальнейшие события, но и сама постановка вопроса о «замене» не является правомерной. Правомерным, на мой взгляд, является вопрос — могла ли вообще плановая государственная экономика существовать без рынка и частника и существовала ли она без них когда-нибудь?

Советская историография не отрицала карточек первой половины 30-х годов и даже указывала на связь карточной системы с индустриализацией. Однако советская историофафия не признавала существования кризиса — следствия индустриализации и коллективизации. Успехи индустриализации и коллективизации абсолютизировались. Поскольку советская историофа­фия отрицала кризис в первой пятилетке, карточная система 1931—35 годов противопоставлялась карточкам фажданской войны. Тогда, дескать, был «настоящий голод» и не хватало основных продуктов питания и предметов

16

потребления, в то время как в первой половине 30-х карточки были введены из-за опережающего роста благосостояния населения по сравне­нию с темпами развития промышленного производства и сельского хозяй­ства. Особенно не справлялось, по мнению советской историографии, с обеспечением потребностей населения «отсталое» единоличное крестьян­ское хозяйство, что оправдывало коллективизацию.



Советская историография вообще никогда не писала о «товарном голо­де» и тем более голоде применительно к социализму, а только об относи­тельном недостатке товаров и продовольствия. Товарный дефицит не рас­сматривался как имманентная, неотъемлемая черта социалистической эко­номики и системы централизованного распределения. Советские историки видели хронические кризисы перепроизводства в капиталистической эко­номике, но не видели хронических кризисов снабжения и карточек в своей собственной. Проблема товарного дефицита при социализме рассматрива­лась как временная и объяснялась, наряду с ростом денежных доходов населения, отдельными просчетами, ошибками в планировании и распре­делении, вредительством, внутренними и внешними катаклизмами (неуро­жай, война и прочее). Были забыты работы экономистов 20-х годов, иссле­довавших экономические диспропорции и проблему «нехватки товаров» (Н.Д.Кондратьев, Б.Д.Бруцкус, В.А.Базаров, Л.Н.Юровский, В.В.Новожи­лов, Е.А.Преображенский, Л.Н.Крицман и другие)!.

Согласно советской историографии, с развитием социалистической тор­говли кризисы и нормирование исчезли. В ней нельзя отыскать даже упоминания о кризисах снабжения 1936—37 и 1939—41 годов, о неофици­альных карточных системах второй половины 30-х. В лучшем случае совет­ская историография ссылается на некие «временные трудности» и «отдель­ные извращения советской торговли». Открытая торговля второй половины 30-х, по мнению советских историков, представляла качественно новый этап. С моей точки зрения, карточки первой половины и открытая торговля второй половины 30-х годов были родственны. Они представляли собой два состояния (кризисное и относительно спокойное) одной и той же систе­мы — централизованного распределения.

Советские исследователи социалистической торговли, как правило, рас­сматривали реальный исторический процесс через призму постановлений партии и правительства. И не только в том смысле, что получали в них определенную идеологическую заданность. Выдавая желаемое за действи­тельное, они частенько подменяли анализ реального положения дел в стране анализом постановлений. Если, например, постановление 1932 года говорило о прекращении нормирования продажи некоторых продуктов, то, с точки зрения советской историографии, нормирование этих продуктов в действительности прекращалось. Если постановление гласило, что были установлены определенные нормы, то историки писали, что население их действительно получало; если правительство говорило, что карточная сис­тема способствовала борьбе со спекуляцией, то так и было на деле. Подме­на реальной истории историей постановлений приводила к неверным вы­водам, в числе которых выводы об улучшении питания населения после введения карточной системы, об отсутствии голода и прочие.

1 Анализ их работ см.: Банков Е., Казанцев А. Проблема товарного дефицита в экономических дискуссиях 20-х гг. // Экономические науки. 1989. № 6; May В. У истоков товарного дефицита // Вопросы экономики. 1990. № 6; и другие.

17

Советская историография не только не раскрыла причин кризиса и введения карточной системы, но неверно описала и механизм введения карточек. С точки зрения советской историографии — истории постановле­ний, карточная система вводилась сверху и всегда своевременно. Именно поэтому советские историки датировали ее рождение 1929 годом — введе­нием Политбюро всесоюзной карточной системы на хлеб, хотя карточки появились раньше. Как показывает это исследование, распространение карточной системы шло снизу стихийно и только затем оформлялось Политбюро ЦК во всесоюзную. Здесь партия вовсе не направляла, а при­спосабливалась к ситуации.



С установлением господства планового хозяйства и «ликвидацией част­ника» проблема плана и рынка применительно к 30-м годам переставала существовать для советских историков. План победил рынок. Далее просто описывалось развитие социалистической торговли: рост ее товарооборота, торговой сети, общественного питания и т.д. Утверждение, что проблема плана и рынка исчезла для исследователей, не противоречит тому факту, что советская историография использовала понятие социалистического рынка. Анализ работ советских историков и экономистов показывает, что понимание рынка было ограниченным. Говоря о необходимости рынка при социализме, они имели в виду необходимость товарно-денежных отноше­ний в противовес безденежному товарообмену. Они все еще продолжали спорить с теми, кто в 20-е годы утверждал, что план — это распределение и товарообмен, а рынок — это торговля. Рынок, который советская историо­графия допускала в политэкономию социализма, являлся социалистичес­ким, то есть основанным на общественной собственности.

Советские историки не видели или не хотели видеть, что частный рынок, частное предпринимательство являлись элементами реального со­циалистического хозяйства. Признать это — значило бы поставить под сомнение всю официальную политэкономию или социалистический харак­тер построенного общества. Они стремились изображать социалистическую экономику «социалистически чистой», монолитной, основанной целиком и безраздельно на общественной собственности. По их мнению, с победой социализма частный капитал и предпринимательство должны были навсег­да покинуть экономику страны. Вместо частной собственности для социа­лизма было изобретено понятие личной собственности. Неудивительно, что советская историография открещивалась от определения частичных рыноч­ных реформ 1932 года как неонэпа (термин вовсе не был изобретен в наши дни, а появился вместе с самими реформами), так как термин неразрывно связывался с допущением частного рынка и частного предпринимательства.

При таком понимании рынка смешанная экономика, где сочетались бы элементы государственного регулирования с частным рынком и предпри­нимательством, принадлежала прошлому страны — нэпу, а не ее социалис­тическому настоящему и тем более не коммунистическому будущему. В будущем — предмет не столько истории, сколько социологии — виделся коммунизм: изобилие товаров и распределение по потребностям, которых предполагалось достичь на основе расцвета обобществленной собственнос­ти и планирования. Даже социалистическому рынку надлежало отмереть.

Ограниченное понимание социалистического рынка и нежелание «до­пустить частника в политэкономию социализма» видно на примере толко­вания так называемой колхозной торговли. Советская историография объ­являла колхозный рынок частью советской торговли на том основании, что основой его развития якобы была социалистическая (колхозная) собствен-



18

ность. В отношении его допускались такие характеристики, как «неоргани­зованный рынок», «элементы стихийности», но не частное предпринима­тельство. Успехи в развитии рыночной торговли всегда связывались с успе­хами колхозного строя. Каждый исследователь стремился подчеркнуть, что колхозный рынок периода социализма коренным образом отличался от крестьянского рынка нэпа. Противореча себе, историки, однако, тут же писали, что 80—90% продукции поступало на этот рынок с частных усадеб­ных хозяйств крестьян, а не с колхозных полей и ферм. Колхозам либо мало что оставалось предложить для продажи после того, как метла госзаго­товок проходила по их закромам, либо они, утаивая от заготовок, продава­ли свою продукцию незаконно, то есть спекулировали. Ярко выраженная частно-предпринимательская природа крестьянского рынка при социализ­ме стыдливо скрывалась за терминами «колхозный», «социалистический». Не колхозную, а частно-предпринимательскую природу колхозного рынка доказывают и новейшие исследования!.

Парадокс в отношении советской историографии к крестьянскому рынку объясняется тем, что он был «допущен» в политэкономию социализ­ма вынужденно, под давлением кризиса: Политбюро начало стимулировать его развитие в голодном 1932 году. Это было то наименьшее зло, с которым руководство страны, а вслед за ним и официальная историография вынуж­дены были мириться, но говорить о его истинной природе не любили2.

1 Зеленин И.Е. Был ли колхозный неонэп? // Отечественная история. 1994. № 2.

2 Аналогичная ситуация сложилась в оценке значения и характера личного под­
собного хозяйства (ЛПХ) при социализме. Исследователи доказывали, что это была
отмирающая переходная форма. Переходная даже не к будушему коммунистическому
хозяйству, а к современному социалистическому обобществленному. По мнению
исследователей, эта форма не являлась адекватной сущности социализма, но тем не
менее была допущена в систему производственных отношений. Правда, не сразу.
Государственная статистика стала включать в итог по соцсектору личные подсобные
хозяйства колхозников с 1933-го, а ЛПХ рабочих и крестьян — с 1935 года. Всячески
избегая терминов «частное хозяйство», «частное предпринимательство», исследова­
тели называли ЛПХ мелким индивидуальным производством, личной собственнос­
тью в специфической форме, а то и вовсе источником личной собственности. Но,
коль эта форма отношений существовала при социализме, следовало доказать ее
социалистическую природу. Попытки некоторых исследователей сказать, что ЛПХ
представляет несоциалистический сектор, вызывали критику. Основанием для оп­
равдания социалистической природы ЛПХ стало то, что в системе производственных
отношений оно подчинялось зрелой социалистической форме — обобществленному
производству, а также то, что в ЛПХ работал не частник, а социалистический
труженик — колхозник, рабочий, служащий (на этом основании некоторые исследо­
ватели не считали социалистическими ЛПХ единоличников). ЛПХ признавалось
дополнением к обобществленному хозяйству, несмотря на тот факт, что оно являлось
на деле главным источником обеспечения «мелких производителей». Но, видимо,
частно-предпринимательский характер ЛПХ все же вылезал наружу, так что иссле­
дователи изобрели для него двойственный характер и двойственность выполняемых
функций, имея в виду не только определенные выгоды для государства и общества,
но и удовлетворение личных потребностей производителей. Советская историогра­
фия о ЛПХ представлена огромной литературой. Для примера см.: Белянов В.А.
Личное подсобное хозяйство при социализме. М., 1970.

С моей точки зрения, ЛПХ являлось формой частного предпринимательства и источником рыночной торговли при социализме. Социалистическая же особость ЛПХ заключалась в том, что и этот вид частной активности был существенно ограничен в своем развитии и обречен оставаться мелкой деятельностью.

19

Советская историография отрицала не только частное, но и государст­венное предпринимательство при социализме. Действительная суть госу­дарственной коммерческой торговли и ее последующих разновидностей осталась нераскрытой. Торгсин и кампания выкачивания золота и ценных сбережений населения рыночными методами вообще не нашла места в советской историографии.



Отказ признать частный рынок и предпринимательство элементами ре­ального социализма особенно ярко виден на примере так называемого чер­ного, по советской терминологии, спекулятивного рынка. В категорию чер­ного рынка попадали все рыночные отношения, которые не входили в разре­шенную законом сферу легального социалистического рынка. В советской ис­ториографии о черном рынке есть упоминания, но исследований черного рынка, причин его появления, функций, которые он выполнял, масштабов его деятельности, взаимоотношения с плановым хозяйством нет. Более того, всячески подчеркивалось, что победа планового хозяйства и социалисти­ческой торговли вела к уничтожению частной стихии, анархии и спекуляции.

Черный рынок, с точки зрения советской историографии, являлся злом, пережитком. С ним предстояло вести борьбу до полного и окончательного его искоренения. А в том, что он будет искоренен, сомнений не было. Если в отношении колхозного, так называемого социалистического рынка до­пускались мотивы сотрудничества, его необходимости на какой-то период, взаимовлияния с плановым хозяйством (например, зависимость цен в госу­дарственной и колхозной торговле), то в отношении черного рынка следо­вал возврат к терминологии классовой борьбы.

Представляется, что черный рынок, существовавший в рамках плановой экономики, можно считать социалистическим на том основании, что он был имманентно присущ этому типу хозяйства. Черный рынок являлся неизбежным, неистребимым элементом плановой централизованной эко­номики. Он вырос в социалистическом хозяйстве и сросся с ним, выпол­нял в нем важнейшие функции. Плановая централизованная экономика не уничтожила стихии рынка, как о том писала официальная историография, напротив, она воспроизводила, формировала черный рынок, определяла его характеристики.

Западная историография времен холодной войны и конфронтации с «социалистическим лагерем» во многом была зеркальным отражением со­ветской. Как пишет Роберт Дэвис, представление о том, что социалисти­ческая экономика характеризовалась тотальным контролем, централиза­цией, обобществлением, планированием, распределением, преобладало в господствовавшей в то время «тоталитарной школе» советологов. Так же как и в советской историографии, в западной абсолютизировался безры­ночный характер социалистического хозяйства!. Рынок и его функциони­рование в плановой экономике не изучались. Специальные исследования социалистической торговли отсутствовали.

Перестройка и начало экономических реформ в СССР дали импульс новому этапу в развитии проблемы плана и рынка. Прошла дискуссия, в которой участвовали российские и западные ученые. Дискуссия разворачи-

1 Дэвис Р.У. Советская экономическая реформа в исторической перспективе // Нэп: приобретения и потери. М., 1994. О схожести черт советской официальной историографии и тоталитарной школы на Западе, уживавшейся с идеологической непримиримостью этих направлений, писала также Шейла Фицпатрик (Fitzpatrick S. New Perspectives on Stalinism // The Russian Review, vol. 45, 1986).


следующая страница >>



Если в нотах написано «con amore», только итальянские оркестры действительно играют с любовью. Остальные играют так, словно все музыканты женаты. Артуро Тосканини
ещё >>