Самиздат в Интернете: наивное искусство, ярмарка тщеславия, фабрика литературных репутаций? - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Ярмарка тщеславия 1 52.95kb.
Вгпу, Воронеж повседневность в романе у. Теккерея «ярмарка тщеславия» 1 45.62kb.
Ярмарка тщеславия. Роман без героя (Vanity fair. A novel without... 1 268.79kb.
«ярмарка тщеславия» 1 19.15kb.
Ответ на 1 вопрос Пермская кондитерская фабрика 1 193.58kb.
Таким образом, молодые британки все меньше напоминают героиню классического... 1 20.97kb.
Актерское искусство 1 34.63kb.
«беломорские узоры», зао нхп «богородская фабрика художественной... 1 161.57kb.
# Глава Балет как романтическое искусство 1 160.8kb.
Конспект развлечения для детей, родителей «Веселая ярмарка» 1 71.07kb.
Методические рекомендации для педагогов дополнительного образования... 1 75.85kb.
Идеология суверенной демократии в экспертном дискурсе 1 125.14kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Самиздат в Интернете: наивное искусство, ярмарка тщеславия, фабрика литературных - страница №1/1

Анна Ганжа
Самиздат в Интернете: наивное искусство, ярмарка тщеславия, фабрика литературных репутаций?
Словосочетание «наивное искусство» — пример если не оксюморона, то уж точно катахрезы. «Наивное» — синоним «безыскусного». Однако в существующей практике словоупотребления термин «наивное искусство» сопоставляется, как правило, явлениям, в которых «наивного» — то есть лишенного или свободного от примеси artificium’а, не имеющего отношения к институционализированным художественным практикам или недопущенного в узкий круг профессионалов, — меньше всего. В отличие от терминов «art brut», «raw art», «outsider art» и отчасти «folk art», относимых к явлениям, находящимся за пределами узко понимаемого «мейнстрима», или терминов «neuve invention», «marginal art» и «art singulier», охватывающих пограничные и при этом центробежно ориентированные феномены, термин «naive art» обозначает формы маргинальные и вместе с тем характеризующиеся отчетливой центростремительной тенденцией. «Наивный художник» — это либо непрофессионал, пытающийся создавать «настоящие произведения искусства» и тем самым добивающийся признания в качестве «настоящего художника», либо человек, мастерски использующий «примитивную» технику с определенной целью.
Все сказанное, впрочем, относится прежде всего к изобразительным искусствам. В сфере изящной словесности все гораздо менее определенно. Привычные категории «мейнстрим», «периферия», «профессионализм», «школа» тут не работают, — главным образом потому, что словесное творчество — вещь практически неотделимая и даже, рискну заявить, неотличимая от свободного владения языком. Поэт, писатель — это человек, свободно изъясняющийся на своем родном языке, способный сказать все, что ему есть сказать.
Анализ «самиздатовских» ресурсов русскоязычного фрагмента сети Интернет позволяет сделать вывод о том, что смыслопорождающая активность населения невероятно высока. И если подчас возникает впечатление, что тот или иной автор производит «плохие» тексты, то причиной этому — не слабое владение какой-то особой «литературной» или «поэтической» техникой, но, как правило, попросту недостаточное владение русским языком.
Таким образом, — в отличие от visual arts, где до сих пор все самодеятельное, все непосредственное и спонтанное относится к области «профанного», служащего, в лучшем случае, сырым (raw) материалом, который обретает художественную ценность лишь в процессе «приготовления» художником, специалистом, обладающим лицензией на такого рода деятельность, — словесность есть живая стихия языка, право на «художественное» использование которой не ограничено рамками отдельных институтов, но принадлежит всему сообществу носителей языка.
Если в живописи «наив» давно стал легко опознаваемой и без труда воспроизводимой условностью, то в литературе, напротив, даже самые крупные и сложно организованные формы все еще сохраняют ауру стихийного, незаинтересованного смыслопорождения. Если исследователь изобразительного творчества детей, заключенных, пациентов психиатрических лечебниц упорно воспроизводит культурные стереотипы эпохи колониализмов, ориентализмов и европоцентризмов, то человек, пытающийся разобраться в огромной массе литературного самиздата, вынужден признать, что у него нет никаких рациональных оснований использования в применении к своему материалу традиционных исследовательские категорий — таких, как «талант», «значимость», «сила», «богатство языка», «современность», «блеск», «органичность», — и критериев отбора. В самиздате нет кураторов, — экспертов, критиков, промоутеров, — которые ставят оценки и формируют репутации. Здесь реализован иной — демократический, «средовой» принцип зарабатывания рейтингов и управления собственной репутацией.
Иллюстрацией к сказанному послужат материалы сервера «Самиздат» (zhurnal.lib.ru), созданного на базе библиотеки Максима Мошкова. На 9 марта 2007 года в журнале зарегистрировано 26 350 авторов и 320 771 произведение. Система внутренних рейтингов, обсуждений, комментариев, ссылок, разнообразных конкурсов, отборов, контактов с издательствами и т.д. ориентирована на поощрение наиболее активных авторов. Публиковать как можно чаще как можно большие объемы продукта, оставлять комментарии, участвовать в обсуждениях, подавать заявки на конкурсы, — такая стратегия рано или поздно принесет свои плоды.
Однако интереснее изучить материал сервера не через призму внутренних фильтров, постепенно, оценка за оценкой, комментарий за комментарием, выстраиваемых наиболее активными участниками этого «народного проекта», но «на входе», в момент публикации, когда тексты еще не обросли обсуждениями, когда мы еще имеем возможность прочесть их «сырыми», буквально несколько минут назад вышедшими из-под авторского пера. С этой целью мы воспользуемся разделом «Последние поступления» и прочитаем все тексты, поступившие за последний час (то есть 9 марта 2007 года с 18:17 до 19:17 по московскому времени). Таковых оказалось семнадцать. К сожалению, мы не можем процитировать все эти тексты. Остановим свой выбор лишь на одном стихотворении, от которого — с привлечением небольшого «контрпримера» — и будем отталкиваться в дальнейшем анализе. Стихотворение озаглавлено «Мюнхенская речь Путина»:
Спасибо. Конференции формат

Приятных фраз избегнуть мне позволит,

Пустых дипломатических клише,

Что тешат слух округлостью дешевой.


И первым делом, сонные тетери,

Красивый термин «мир однополярный»

Тотальной деконструкции подвергну,

Дойду до самой сути выраженья,

Что лозунгом себе избрали силы,

Взалкавшие господства мирового.


Однополярный мир — что скотный двор

Иль свиноферма. Только человек

Причислен здесь к хозяйскому сословью.

А если ты свинья или индюк —

Ты человеку отдан в услуженье

И в пищу человеку предназначен.


Постыдный, рабский, гибельный удел, —

Так скажет тот, кто мыслит однобоко.

На деле ж смерть свиньи в господском чреве

Для господина гибельна не меньше, —

Пусти хоть раз ты смерть в свое нутро,

И станешь смерти навсегда причастен.


Теперь ты не владыка суверенный,

Не грозное свиное божество,

Свиных судеб лихой распорядитель,

Но — смертный в ледяных объятьях смерти,

Смертельною болезнью изнутри

Подобно пню гнилому исчервленный.


Так полноте! Что мнить себя царем,

Коль над своей судьбою ты не властен?

И прок какой в господстве безраздельном,

Когда ты служишь лишь слепым орудьем

Той, для которой все цари Земли

Подобны свиньям, мертвым от рожденья?


Что толку строить мир однополярный,

Глобальную империю лелеять,

Когда все сущее один имеет полюс,

К нему от века одному стремится,

Отмеренное некогда превысив

И ныне беззаконье искупая?


Самодержавно властвуя над миром,

Смерть не жалеет ни младых, ни старых,

Ни грешников, ни в святости успевших,

Ни богачей, ни оборванцев нищих.

А вы тут говорите — безопасность,

Развитие, стабильность, справедливость…


Не лучше ль здесь, на родине сосисок,

Нам выпить вдоволь и повеселиться?

Ведь всем нам уготована в финале

Глубокая холодная могила.


Автор подписался псевдонимом «Zona Intacta». Живет в Москве. На личной страничке автора содержится следующая информация: «В настоящий момент информация о субъекте Zona Intacta засекречена. Настоящую фамилию субъекта можно установить по следующему шифру, история обретения которого также покрыта мраком: 14-1, 29-1, 31-1, 71-1, 139-1. Книга, представляющая собой ключ к шифру, содержит в своем заглавии имя субъекта. Удачи!»
Почему мы остановили свой выбор именно на этом тексте? В действительности ответ на этот вопрос в высшей степени проблематичен. Почему? — да просто потому, что этот текст показался нам наиболее «интересным», «оригинальным», «хорошим». Но что стоит за этой простотой? Можем ли мы — в качестве исследователей — указать достаточные основания для утверждения о том, что данный текст обладает определенным качеством, каковым прочие тексты либо обладают в меньшей степени, либо вообще являются качественно иными? Кажется ли нам этот текст «наивным», «любительским», «непрофессиональным»? — Безусловно, нет. Является ли существенным для квалификации данного текста то, каков статус автора в «поле литературы», обладает ли он специальным образованием, печатался ли он в специализированных «поэтических» изданиях? — Думаю, нет. Что же тогда позволяет нам — не просто как читателям, обладающим специфической читательской компетенцией, но как ученым, — философам, эстетикам, искусствоведам, — проводить различие между данным текстом и, например, таким вот текстом из той же «самиздатовской» подборки? —
Весенний луч проник в мое окно,

Окрасив скуку дней сиянием веселым.

Но где-то в глубине души по-прежнему темно,

И холодно, и ветрено, и голо.


Я список дел довел до запятой,

Последний punctum — и поставлю точку.

И, как всегда, ахилловой пятой

Мне выйдет неродившаяся строчка.


Но близок срок. Ты руку протяни —

И мир на ощупь бережно прочувствуй.

Растают годы, растворятся дни —

Останется высокое искусство.


Мой скромный дар я бережно храню

И не доверю прозе приземленной.

И никого уже я не виню

За боль души, ветрами опаленной.


Весенний луч проник в мое окно.

Но в доме пусто, нет того веселья.

Я далеко. Ведь я уже давно

Очнулся от тяжелого похмелья.


Можно ли утверждать, что в первом тексте есть некое дополнительное качество, которое выгодно отличает его от второго? Например, верно ли, что автор «Мюнхенской речи Путина» лучше владеет языком и точнее выражает мысли, чем автор «Весеннего луча»? Или же, напротив, второе стихотворение содержит нечто, чего нет в первом и что можно обозначить интуитивно понятным словом пошлость? К сожалению, рассуждая подобным образом, мы продолжаем оставаться связанными частными вкусами и мнениями. В то же время нельзя не заметить, что в данной области абсолютно беспредпосылочное, свободное от оценки познание неизбежно обернулось бы вульгарным социологизмом. Проблема, иными словами, заключается в том, какими концептуальными средствами можно «объективировать» качественное различие между приведенными текстами. И тут, увы, приходится констатировать, что «наивное» подходит на роль аналитической категории нисколько не больше, чем, например, «пошлое», «глубокое», «свежее» или «очаровательное». Социальный статус авторов также ничего не дает в плане прояснения этого различия. Есть ли выход?
Я утверждаю, что выхода не просто нет, его и не может быть. Всякий раз, когда мы пытаемся оперировать такими конструктами, как «наивное», определяя их не просто формально-социологически, но вкладывая в них некий содержательный и качественный смысл, мы совершаем одну и ту же категориальную ошибку, которая заключается в смешении предмета и интенции. Таким образом, «наивное» не является качеством предмета, того или иного продукта творческой деятельности, но представляет собой комплекс исследовательских установок, в котором «естественная» — даже «наивная» — установка потребителя художественной продукции должным образом не отделена от «научной» установки беспристрастного теоретика искусства. «Наивное» возникает там, где мы — как исследователи — наивно используем диалектические, в аристотелевском смысле, суждения вкуса в качестве аподиктических суждений научной теории.
Разумеется, как исследователи искусства, мы не можем не опираться на диалектическое в своей основе (точнее, в своей безосновности) познание. Но, будучи к тому же и философами, мы не вправе практиковать это «неточное», «гуманитарное» познание наивным образом. Для того, чтобы философская эстетика оставалась строгой наукой, эта неустранимая из эстетического познания неточность должна быть надлежащим образом зафиксирована, осмыслена и упорядочена.
Применительно к предмету нашей статьи, мы должны суметь показать, совокупность каких именно предрассудков, в гадамеровском смысле, позволяет нам сделать наивный вывод о том, что «Мюнхенская речь Путина» лучше «Весеннего луча». То, что эти два текста опубликованы на «самиздатовском» сайте, должно облегчить нам задачу, — мы автоматически выносим за скобки «я» авторов, их персональную историю, их литературную биографию, если таковая имеется, их установки по отношению к собственным текстам. Последнее особенно важно — не стоит забывать, что мы имеем дело с псевдонимами: в первом случае это очевидно, во втором случае автор подписался «Полина Татаринова», однако эксплицитная авторская инстанция стихотворения обладает явными маскулинными признаками («довел», «очнулся»). Таким образом, — хотя фактическая вероятность подобного обстояния дел стремится к нулю, — чисто логически не исключена следующая возможность. — Один и тот же человек зарегистрировался в системе «Самиздат» под несколькими псевдонимами. Как «Zona Intacta», он публикует тексты, сознательно сконструированные таким образом, чтобы наделяться читателями свойством «интеллектуальности», — здесь и серьезные историко-философские реминисценции, и тонкая ирония, и актуальный политический контекст. Как «Полина Татаринова», он создает намеренно «неуклюжие» тексты, которые, однако, лучше воспринимаются основной массой читательской аудитории, — в таком случае «наивность» текста становится интенцией уже не первого, а второго порядка.
Именно такого рода рассуждения мы и будем стараться редуцировать, в противном случае наша попытка феноменологического осмысления обернется наивной постмодернистской игрой. Перечислим наконец те топосы, которые составляют костяк диалектической исследовательской установки по отношению к предположительно «любительской» литературе:
(1) Экспериментирование и игра с авторскими масками оценивается выше, чем непосредственное самоизложение. Разумеется, мы не можем чисто логически исключить и того, что за псевдонимом «Zona Intacta» скрывается сам Владимир Владимирович, — зашифрованная фамилия содержит именно пять букв, — однако, даже если это и так, эксперимент с авторскими инстанциями становится от этого лишь более радикальным. С другой стороны, «скука», «темные глубины души», «боль души», «тяжелое похмелье», — традиционные элементы психологической интроспекции, — воспринимаются как анахронизм, как наивная ориентация на устаревшие, давно вышедшие из моды образцы.
(2) Аллюзии, скрытые цитаты, гипертекстуальность оцениваются выше (все в той же «наивно-диалектической» установке современного литературоведа), чем прямая авторская речь. В первых строках «Речи» мы встречаем едва ли не прямое цитирование «настоящего» выступления российского президента на февральской конференции в Мюнхене, затем обыгрывается сакраментальная фраза докладчика о том, что однополярная геополитическая система гибельна не только для тех, кто включен в нее на правах вассалов, она гибельна и для самого суверена, носителя новой глобальной имперской власти, поскольку разрушает его изнутри. «Тотальная деконструкция» — отсылка к игровому, карнавальному, пострациональному началу, присутствующему в тексте. «Скотный двор» — тут первым делом «считывается» Оруэлл. Тематика «смерти» в сочетании с «выпивкой» и «весельем» восходит к позднесредневековому макабру, сохранившемуся в наши дни разве что в строчках студенческого гимна «Gaudeamus Igitur». Тут и «суета сует», и знаменитое изречение Анаксимандра («Отмеренное некогда превысив \ И ныне беззаконье искупая…»), и еще целые «пласты» разнообразных «смыслов». Стихотворению «Весенний луч» в этом плане похвастаться особо нечем, — разве что неуклюже пристроенной «ахилловой пятой», — потому-то в глазах нашего «наивного исследователя» этот текст, несомненно, уступает псевдо-путинскому шедевру.
(3) Ирония ценится выше серьезности. Исследователь, работающий в наивной установке, безусловно оценит блестящую иронию «Речи» и, вероятно, осудит такие штампованные «серьезности» второго стихотворения, как «весенний луч», «скука дней», «высокое искусство», «приземленная проза», «скромный дар», «боль души» и прочие. С точки зрения риторики оба автора используют топосы, — «общие места», — разница лишь в привлекаемом риторическом пафосе: в первом случае пафос романтический, предполагающий ироническое остранение, авторское самоумаление и устремленность к истине, во втором случае — сентиментальный, обращенный к личным переживаниям, самым серьезным образом сосредоточенный на внутреннем мире и приписывающий субъекту разнообразные качества, выгодно характеризующие его в определенном отношении.
(4) Форма ценится выше содержания. Речь идет не столько о поэтической форме, которая выдержана и в первом, и во втором случае, сколько о логической форме высказывания. «Мюнхенская речь» встроена в жесткую мотивационную рамку, мысль развертывается здесь с чуть ли не логической неотвратимостью, внутренняя архитектура речевого произведения практически безупречна. Мысль автора «Мюнхенской речи Путина» — кем бы он ни был в «реальности» — можно охарактеризовать как логически истинную, — разумеется, с поправкой на наивно-эстетический характер использования понятия «логическая истина». А вот в стихотворении «Весенний луч» явно доминирует случайное, субъективное содержание, форма же размыта, разнородна и не детерминирована логически. Нет здесь ни точности, ни строгости. Последовательность переходов от внутренних душевных проблем автора к «списку дел», от него — к проблемам поэтического творчества, а от них — к сиюминутности и преходящности сущего на фоне ars longa, а потом — к проблемам сохранения дара в связи с опаленностью души некими ветрами, а затем — к итоговому пробуждению автора от тяжелого похмелья, — эта последовательность никак не мотивирована и с формальной точки зрения не имеет права на существование.
(5) Наличие общезначимого и предметного повода к написанию сочинения оценивается выше, нежели наличие всего лишь случайного, абстрактного и субъективного повода. Второе, с точки зрения нашего наивного исследователя, может расцениваться даже как признак «графоманства» — смертного греха производителя текстов. Должны иметься в наличии некие достаточные основания для того, чтобы автор уселся за сочинение литературного произведения. В профессиональной среде таким достаточным основанием являются «деньги», — неоспоримый аргумент, при помощи которого можно доказать что угодно. В «самиздатовской» среде все строже. Грубо говоря, некто имеет неоспоримое право написать плохой текст только в том случае, если текст этот будет надлежащим образом оплачен.
Именно эти, как правило, нерефлектируемые установки отвечают за определение «наивного» — не только в исследованиях словесного творчества, но и, с некоторыми поправками, в исследованиях изобразительных искусств. Таким образом, «наивное» — это то, что в процессе естественной рамочной рефлексии нулевого уровня характеризуется носителем наивно-эстетического исследовательского сознания как нечто непосредственное, неотделимое от личности автора, от его мыслей и чувств, облекаемых в художественную форму с предельной серьезностью и ценимых превыше всего остального, нечто, в силу этого не поддающееся универсализации в пространстве общезначимого, актуального и правилосообразного, нечто, не могущее быть формализованным и рассмотренным с точки зрения общепринятых процедур смыслоконструирования, нечто субъективное, абстрактное и случайное, нечто такое, что, не будучи написанным или нарисованным, нисколько не умалилось бы в своем бытии, нечто, таким образом, изначально меонизированное фактом своей приватности, укорененности в частном, лишенности универсальной всемирно-исторической перспективы.
Подведем некоторые итоги. Теперь мы можем с уверенностью заявить: качественное различие между двумя приведенными текстами может быть зафиксировано — но только в рамках наивной исследовательской установки, которая сама нуждается в фиксировании и определении. Попытавшись очертить рамку наивно-эстетического рассмотрения, мы тем самым осуществили акт рефлексии второго уровня, что должно позволить нам рассуждать о «наивном» таким образом, чтобы избежать категориальной ошибки и прекратить реализовывать обычную для такого рода анализов наивную установку. «Наивное искусство» можно анализировать, но только не как совокупность «наивных произведений искусства», а как практику наивного конструирования «наивного» теми рефлектирующими субъектами, классификационная активность которых, собственно, и приводит к появлению феномена наивного искусства в горизонте систематической натуралистической ошибки.
В порядке завершения нам бы хотелось еще раз дать слово заинтриговавшему нас автору, скрывающемуся за шифрограммой «Zona Intacta». Стихотворение называется «Русское слово» и касается именно тех тем, которые мы обсуждали в рамках нашей статьи:
Просторна русская стезя,

Огромно русское призванье, —

По кромке бытия скользя,

Скользя по грани мирозданья

И в темноту вперяя взор,

Из разных слов сплетать узор.


Слова для русского опасны,

Но сочетанья их — прекрасны.

Отдельных слов контекст словарный

Стреножит мысль и смысл теснит,

А образ логики коварной

Любому русскому претит.


Словесной музыки звучанье

Тогда нам кажется родным,

Когда из словосочетанья

Весь смысл выветрен, как дым.


Как дым далеких паровозов

Над изможденной целиной,



Как запах свежего навоза

От осетрины заливной.




Идеальных женщин так же мало, как идеальных мужчин, но встречаешь их чаще. Хильдегарда Кнеф
ещё >>