Рассказ михаила михайловича пришвина «москва-река» - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
4 февраля – 140лет со дня рождения русского писателя Михаила Михайловича... 1 31.01kb.
В этом году 4 февраля исполнится 140 лет со дня рождения писателя... 1 42.45kb.
История праздника 1 50.4kb.
4 февраля 2013 года исполняется 140 лет со дня рождения писателя... 1 42.12kb.
Ответы III заочной городской олимпиады по краеведению 1 93.25kb.
Реферат Поместья Михаила Михайловича Устинова в с. Сосновоборское... 1 77.28kb.
Отче т о водном (катамараны четырехместные, катамараны двухместные... 4 871.21kb.
Сектор информации 5 1019.64kb.
Муниципального общеобразовательного учреждения средней общеобразовательной... 6 754.26kb.
Ответы 10 класс (12-летней школы) 1 31.36kb.
Михаил михайлович пришвин 1 28.51kb.
Справочник Названия водных объектов города Москвы 3 652.57kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Рассказ михаила михайловича пришвина «москва-река» - страница №1/1

Приложение 1

РАССКАЗ МИХАИЛА МИХАЙЛОВИЧА ПРИШВИНА «МОСКВА-РЕКА»

Говорят, в старину в нашем маленьком городке на какой-то коло­кольне висел сторожевой колокол и в него положено было звонить, только если подходил неприятель. Этот сторожевой звон подхваты­вали на колокольне в ближайшем селе, и так от колокольни к коло­кольне звон с вестью о неприятеле докатывался до Москвы. Тогда без всякого промедления по этому особенному военному звону соби­ралось войско и выходило навстречу неприятелю.

Вот отчего будто бы наш любимый маленький город получил свое прекрасное имя — Звенигород.

Мы живем верстах в семи от Звенигорода — в деревне Дунине на берегу реки Москвы. Правый берег нашей реки в этом месте очень высок и поднимается многими ступеньками — террасами — вверх. На средней ступеньке стоит наш домик, и нам видно из окна, и как дети в школу идут по мосткам — школа на той стороне реки в селе Козине, — и как рыбу ловят в реке.

Кто видел реку в Москве, тот не узнает ее в Дунине, скажет, это совсем другая река. До чего узка тут река в сравнении с московской! Летом у нас два мальчика — один с нашего берега, хорошо понату­жившись, перекидывает другому мальчику на другой берег камешек с ниточкой, и так оба мальчика соединяются. Посредине этой лески над рекой висит крючок «зазубрик», и на этом зазубрике насажен живец: обыкновенно это бывает пескарь, но случается и плотичка и маленький окунь.

Мальчики леску то подтянут, то ослабят, чтобы наживка не ныря­ла глубоко в реку, а только бы тюкала о поверхность воды и опять поднималась вверх над водой.

Есть в реке щука, есть шелеснер, голавль, окунь — все эти хищ­ники гоняются за маленькими рыбками. Бывает часто, сам видишь с берега, как рыбешка, спасаясь от хищника, выпрыгнет из воды и на мгновение сверкнет на солнце серебряным огоньком. Но скорей все­го этим всплеском она только еще сильней раздражает и привлекает врага. Так вот и мальчики тюкают рыбкой по воде, дразнят хищника, пока он, наконец, не хватит наживку и не сядет сам на зазубрик. Тут-то вот и прибирают его мальчишки к рукам: один, более опытный, сматывает леску на свою катушку и подтягивает к себе пойманного хищника, а другой согласно отпускает ее со своего мотка.

Не знаю, есть ли на свете еще где-нибудь такой способ рыбной ловли. У нас на Москве-реке этот способ называется ловлей на тю­калку.

Теперь представьте себе, что в Москве, где-нибудь у Москворец­кого, Краснохолмского или Каменного моста, тоже так два мальчика захотели бы соединиться ниточкой! Никакого разговора не может быть, никакого сравнения закованной в камень реки великого горо­да с нашей маленькой зеленой рекой! Но вы простите нас, москвичи, мы живем в Дунине, и нам так хочется постоять за нашу милую реку: пусть невелика наша речка и проста, но без нее не было бы и боль­шой Москвы, пусть у нас небогато водой, но ведь и мы сами, люди, с малолетства бываем ростом невелики, а потом, переходя свою жизнь, как разрастаемся! А рыбы у нас не меньше, чем в московской Москве, и живем мы весело...

Только в самом начале с тюкалкой идут два мальчика, вскоре из се­ла Козина сбегаются рыбу ловить все мальчики и даже девочки, а с на­шей дунинской стороны, случается, в праздник и взрослые не упустят случая позабавиться и по берегу за мальчишками всем колхозом идут.

А еще надо сказать, что ранней весной наша маленькая Москва-река так разливается, что куда тут закованной в камень городской Москве! Бывает, после снежной зимы придет такое богатое полово­дье, что и конца-краю не видно: все луга на той стороне, вся низмен­ная пойма, становятся дном весеннего моря. Такое море бывает, что только едва разберешь вдали темную полоску и по ней догадаешься: это там, у темного леса, приходит край воде.

Как весело нам тогда бывает со всем дунинским народом глядеть на разлив!

Каждый прохожий тогда к нам присядет. Вот бы и вы тоже присе­ли к нам, дорогой читатель, и послушали, о чем мы говорим, и дога­дывались бы, о чем мы молчим. Если же вы захватите с собой книж­ку и запишете наши слова, то эти слова потом у вас дома непременно обернулись бы в волшебную сказку.

Глядите, вон там, где мы когда-то резали прутики ивы, чтобы из них себе для грибов корзинку сплести, теперь от всего богатства бе­реговых зарослей корзиночной ивы торчит одна-единственная ивинка. Кто-то обратил на нее внимание и говорит:

— Глядите на иву!

И весь дунинский народ послушно глядит и молча догадывается, для чего это кто-то велел обратить внимание на жалкое деревце.

Проходит огромная льдина — и прямо на ивину. И только льдина подошла, гибкое деревце-прутик поклонилось и совершенно исчезло из глаз. Но льдина скоро проходит, и кто-то облегченно встречает де­ревце и говорит согласно чувствам всех дунинцев:

— Вот она, воскресла!

Ивинка вышла из-под огромной боевой льдины совсем невре­димая. Другая льдина поджимает деревце, и оно с поклоном исче­зает и опять возвращается, и опять новая льдина, и опять ивинка кланяется.


  • Кланяется, кланяется! — говорит инвалид Ваня и, склоняясь к молодой жене, приговаривает:

  • Кланяется, кланяется, за то вот из нее и корзинки плетут.

И все тогда вслед за Ваней смеются над ивинкой, и кто-то даже назвал ее подхалимкой. Новый голос призывает:

  • Глядите, ребята, вон на той льдине трясогузка плывет! Льдины шепчутся между собой, и сквозь шепот кто-то услыхал тоненький птичий голосок.

  • Слушайте, — говорит он, — трясогузка поет!

И правда, как этому не удивиться, как не обрадоваться, что вес­ною и маленькая птичка на льдине плывет и поет!

Но еще удивительней, что на береговое дерево прилетели два по­ползня и сели на глазах у всего народа на чистый сучок. У одного по­ползня был пушок в клюве для гнезда, а другой поглядел на трясогуз­ку и тоже запел. Но все ли знают поползня, похожего скорее на мыша, чем на птицу, и вот этот-то поползень, бегающий вниз голо­вой по стволу дерева, весною запел!

Замечательная наша река! И так, если бы ничего не менялось, то как сел бы на высоком холме на бревнышко, так и сидел бы и сидел всегда тут, провожая старую жизнь в счастливой надежде зеленого цветущего будущего новой весны. Но долго сидеть не приходится: кому на службу идти, кому печку топить, кому в колхоз на работу, кому на завод «Металлист» гнуть и давить из железа кастрюли. Ос­таются на холме только Ваня-перевозчик, да ребята-школьники, да молодые трикотажницы, отрезанные водой от мастерской на той стороне.

Мы бы, конечно, могли хоть до вечера глядеть на ледоход, но ин­валиду надо лодку смолить, и мы все беремся за дело: трикотажницы собирают дрова, мальчики разводят огонь под котлом со смолой. Сам Ваня, опираясь на свои костыли, распоряжается нами, и каждый из нас слушается: Ване надо помочь, да и самим хочется поскорей на ту сторону.

Сколько льдин, больших и малых, прошло, пока размякла твердо­каменная черная смола в котле! Сколько споров прошло между льди­нами, сколько из них налезло на берег, беззаконниц, осужденных под лучами вешнего солнца капля по капле изнывать на сухом берегу! И сколько величавых, достойных, уверенных льдин прошло, пока ог­ненные ручейки растопленной и зажженной смолы обегали все пла­ночки лодки и оставляли за собой черный, блестящий, медленно ос­тывающий смоляной след!

Вот, наконец, лодка, готовая, лежит вверх дном и остывает и твердеет перед большой работой на все половодье до тех пор, пока от всей голубой воды разлива не останутся на зеленом пойменном лугу только редкие синие глазки. Тогда этот же Ваня-перевозчик устроит мостки через нашу Москву-реку, и трикотажницы зашумят по мосткам, мешая нам ловить пескарей.

Но далеко до этого времени. Под вечер мы опять сидим на холме: на самом верху наш командир Ваня, вокруг него все школьники, а пониже школьников в кружке все молодые трикотажницы. Мы еще не остыли от работы и как будто ждем команды своего командира.

Вон карий, и ясный, и твердый, и такой чистый глазок нашего лучшего ученика Васи Веселкина требовательно глядит в рассеян­ные по голубому пространству голубые глаза командира.



  • Ваня! — решился позвать Вася Веселкин.

  • Ну? — отвечает Ваня.

  • Ты везде бывал? — спрашивает Веселкин.

  • И везде, — отвечает командир, — и за везде: я прошел весь путь войной от Сталинграда и до Берлина.

Все это известно, и, конечно, мальчик хочет что-то спросить еще и не может, силится и только краснеет, а лодочник собрался в себе и ждет. Надо скорей помочь мальчику.

— Ваня! — сказали мы. — Веселкин хочет сказать: «Ты много видел всяких земель. Есть ли на свете где-нибудь мест­ность краше нашего Дунина?»



  • Что там земли разные! — отвечает Ваня. — Я видел море. Да, папаша, Черное море!

  • Видел Черное море! — подхватили школьники.

А трикотажницы после них ко мне почти с укоризной:

  • Ваня видел море, а вы, папаша, говорите о нашей маленькой Москве-реке!

  • Хороши тоже, — продолжал Ваня, — леса Богемские.

  • Богемские леса! — подхватил за ним хор мальчиков.

И за мальчиками опять с ласковой укоризной ко мне молодые трикотажницы:

  • Ваня Богемские леса видел, а вы, папаша, спрашиваете, есть ли на свете местность краше нашего Лунина!

  • Какие там горы в Богемских лесах! — рассказывал Ваня. — Какие там зеленые холмы, и какие проходил я красивые города и между городами поля и луга, и на лугах какие там были стада!..

Сколько Ваня насказал всего о красивых землях своих и чужих стран! Трикотажницы перестали даже меня укорять, и один только Вася Веселкин смотрел на меня и чего-то все ждал и ждал...

И вдруг Ваня-инвалид обернулся прямо ко мне, стукнул себя в грудь кулаком и сказал с таким чувством, как будто он хотел молот­ком из камня навсегда вырубить свои слова:

— Папаша! Много-много я на свете видел разных земель, и сво­их и чужих, но краше местности нашего Дунина я нигде не видал!

Вот этих-то слов как будто только и дожидался Вася Веселкин: мальчик так и подпрыгнул! И что бы мне сказали молодые трикотаж­ницы, если бы как раз в этот миг внимание всех нас не привлекла к себе чудесная гостья?! На свободной голубой воде, на этой бирюзо­вой полоске между стенами льдин, на маленькой сахарной лодочке-льдинке проплывала мимо нас чисто белая чайка на розовых ножках, с черной головкой, и такая прекрасная, что от нее все само собой без всяких лишних слов выходило то самое, чего мы все так страстно хо­тели и не смели друг другу сказать: на свете сейчас в эту чудесную по­ру русской весны для нас всех действительно ничего не было краше нашего Дунина!











О жизни и деньгах начинают думать, когда они приходят к концу. Эмиль Кроткий
ещё >>