Проэпилог, или начало конца - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Луч-имеет начало но не имеет конца. Прямая- не имеет не начала не... 1 91.23kb.
Чартизм (СЬагйзт) политическое и социальное движение в Англии с конца... 1 91.56kb.
Факторы модернизации традиционного питания северных и южных алтайцев... 1 112.85kb.
Вейс Олег Алексеевич, группа 733 2003 г. Благотворительность в России... 1 47.1kb.
Детерминизм и закономерность явлений 4 785.98kb.
Мужская мода конца XIX начала XX века представляла собой короткий... 1 34.01kb.
Национальные отношения 1 166.05kb.
Православная гимназия имени преподобного Сергия Радонежского 1 101.55kb.
Вестник пглу 1, 2004 Болонский процесс или болонская декларация? 1 232.11kb.
Программа рассмотрена Методическим советом ддт петроградского района... 3 484.18kb.
История России XVII-XVIII вв. 1 128.68kb.
Отчет об итогах выездного совещания 1 150.83kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Проэпилог, или начало конца - страница №1/14


Файл из библиотеки www.azeribook.com



Чингиз Гусейнов

ДОКТОР N

Copyright – Чингиз Гусейнов


Данный текст не может быть использован в коммерческих целях, кроме как с согласия владельца авторских прав.

Ненаписанные страницы романа, существующего в воображении, вроде орнамента ковра, который невидим: соткать, держа намеченную линию и в надежде избыть незатихающую тревогу, влекомый тщетой постичь себя.

Ощущенье некоей тайны, которой владеет, когда, казалось бы, тайн никаких не осталось. Что это? Недоска­занность великого ума? Молчание скрытой глупости?


ПРОЭПИЛОГ, или НАЧАЛО КОНЦА
в метельном январе с обильными снегопадами и путаными снами — небо рухнуло, земля содрогнулась, утратив привычную твердь, надвое раскололась жизнь: по ту сторону его прожитые годы, пятьдесят пять, они казались незыблемыми в своей значимости, по эту — дни, их тоже пятьдесят пять, озаренные смертью.

Но провалы памяти, утрачена нить — забыто восточ­ное напутствие и не осталось в мире никого, кто бы следовал завету: не облекайте истину ложью, чтоб скрыть истину, когда вы ее знаете, но упрямитесь. Да кто о чем знает, и знает ли кто о чем?

Так что же: прожить долгую жизнь, чтоб сокрушаться на закате дней, что иной не дано? Казалось, кто его жизнь - в назидание другим, собирал, хранил всякие свои бумаги, чтоб когда-нибудь, отрешившись от суеты, осмыслить пережитое. Крепкая витая бечевка, еще с царских времен, крест-накрест, давно не развязывал, на обложке скорая буква Н, лично относящееся к нему. Боится, как в сказке, выпустить джинна, потом не вгонишь обратно, и отвлекут от текущих дел прожитые годы, всякого рода были и небыли... Нет, еще рано, не развяжет.

Год, как нет Ленина. Мнилось: новые пророки, а Иль­ич - их Бог, так, что ли? А тут слабоумие. Красивая, восторгался некогда, аббревиатура ЗСФСР, Закавказская федерация, скоро исчезнет, раздираемая изнутри: споры и ссоры, как продолжение старых распрей. Мы вам — нефть, вы нам... - помнит, будучи в Баку властью, просил: самолеты позарез нужны, а в Тифлисе их накопилось множество, еще с империалистической войны, нельзя ли поделиться с Азербайджаном? Рухнет вскоре федерация, а пока Нариман представляет ее в Центре: и РСФСР тут в лице Калинина, и Украина с харьковчанином Петровским, и юный белорус, в отцы ему Нариман годится, - Червяков, дежурят попеременно в равноправном качестве Председателя ЦИК СССР, на их уровне, хоть они Центральный Исполнительный Комитет, верховная власть, ничего не решается.

Как?!

Есть фигуры посильней.

Коба?


- Опять? - нетерпеливый голос жены. - Угомонись! - Напомнит Гюльсум Нариману, какой атаке подвергся: свои же земляки забросали его камнями, прогнав. Выше его сил признать, что их участь — быть просителями, надеясь на долевые отчисления от собственной нефти, обосновать потребности: климатические условия в низменностях убийственны, трахома, солончаки, отрав­ленная нефтью земля Апшерона! Точно просьбы пишутся гусиным пером, и то не очиненным, оставляет кляксы. Смесь самомнения и высокомерия, науськаны теми, кто наверху, и Коба среди них. А ещё Серго, он вездесущ и с правдой на сей миг.

- Вчера ты говорил другое.

- То — вчера!

И Микоян, в чью искренность никогда не верил! Киров! Мироныч?! Полный, усмехнулся, интернационал, только какой? Плюс, может, в первую голову, собственные тюрки-земляки, чьи речи острее меча — вонзают прямо в сердце!

Нариман надеялся, что Ильич поддержит, а он выключен из жизни, врачу-практику с дипломом ясно: припадки почти полной афазии, бессвязная речь, выкрики: Конференция! идите-идите! аля-ля!.. Гнев сменятся смехом: хохочет, хохочет, что с него возьмешь, слабоумного, явная психиче­ская неполноценность. Думаете, лучшие дипломаты в Гааге? Нет, в Москве — врачи! И Семашко, выступая в цирке, именно там, утаил правду, трюк такой, кульбит: Ленин легко взбегает по лестнице, совершенно свободно говорит, шутит, трунит по своему обыкновению над всеми, рвется к работе.

- Один ты прав, все не правы! — снова Гюльсум, а он не знает, какие доводы привести, что молчать невмоготу? Не выдержала б, если Наримана вот так, наотмашь: антипартийный и антисо­ветский элемент, - это Коба о татарине Султан-Галиеве: вздумал спорить об особых правах республик, объявленных независимыми, - сняли со всех постов, тут же на заседании партколлегии арестовали, препроводив в тюрьму. Вся свора тогда набросилась. Нет, не страх, не малодушие: Нариман два года уже воюет воткрытую с Кобой.

Коба и ужесточает формулировки против Султан-Галиева, и он же, Коба, наружную мягкость выказывает:

Сталин: Тут говорили, что его нужно расстрелять, судить и прочее. А я утверждаю, что его надо освободить. Человек признался во всех своих грехах и раскаялся, для чего же держать его в тюрьме?

Голос (чей?): Что он будет делать?

Сталин: Его можно использовать на другой работе.

Голос: Он теперь не свой.

Сталин: Да, чужак, но, согрешив, раскаялся, зачем судить?

Голос: Нет, освобождать нельзя.

Сталин: Таково мое мнение, а вы решайте.

Голос (будто сам Коба, но голос – не его): С ним надо говорить языком ревтрибунала!

Увы, все слова выговорены, пустышки, исчезло ощущение, ради чего живешь, сузилась цель — не мир, не страна, даже не край родной, а сын: вырастить, сыграть свадьбу пусть продолжит род Наримановых.

Свет погас, это часто теперь. От снега, он обильно выпал вчера, свежий,— светло. Керосину мало, надо экономить. Могут неожиданно дать свет, и тогда хоть какая, но радость. Есть свечи, зажечь одну. Втроем молча глядят на язычок пламени, изгибается, потом часто-часто выбрасывается вверх, вдруг зашипит, затрещит, но черный фитилек, кончик которого красный, держит, как стержень, свет, то уплотняется, а то вытянется в струнку, самый верх белый, середина желтая, а низ черноватый, проступает цвет фитилька.

Жизнь, в сущности, прожита, а с некоторых пор время бежит стремительно, вчера еще, казалось, набирала силу весна, а вот уже и лето прошло, и осень сменилась зимой, и уже зрима грань, за которой новая весна. Думалось: вот мерзкое прошлое, полное угнетения, фальши, глумления над человеком, а за некой вехой — царство справедливости. И созданный Союз — новый решительный шаг на пути к объединению человечества в новом качестве, тут все слова с большой буквы, образущие модное женское имя на французский манер, полное энергии дви­женья, - Миссоре, или Мировая Социалистическая Советская Республика, а то и Дазмир: Да здравствует мировая революция, из новых имён ещё - Марлен, или Маркс + Ленин, а также Лентрош: Ленин + Троцкий + Шаумян. Что еще? А еще — вечера живых картин, и в вихре танца с непревзойденным мастерством воплотились лозунги коммунизма,


ЛОЗУНГИ НАДЕЖДЫ.
Ликующие массы в алых нарядах вдохновенно танцуют идею Красного знамени: так и видится кумачовое полотнище, а на нем выведено белой краской на двух языках, тюркском и русском, напутствие Наримана: Счастье Азербайждана в его союзе с Россией, — так?

Долгие были проводы Наримана в апреле двадцатого года из Москвы в Азербайджан, устремился в Баку за частями Красной Армии, город нефти захватившей, - лишь так срабатывал ультиматум, предъявленный большевиками национальному правительству: да, согласны уступить власть коммунистам, коль скоро им удалось обманными маневрами вторгнуться в пределы независимой республики, только что признанной европейскими государствами de jure, и приставлен к горлу нож. Коба, провожая его, заметил: Штыком тебе прокладываем путь!

Театральное было в затее с якобы восставшим в Азербайджане народом, и он зовет Россию на помощь, и включен в это захватывающее действо даже Ильич, он и придумал! Модное слово — штык: прощупать шты­ком!.. Только архипрось­ба: записывать меньше, это не должно попадать в печать. Да, взять Баку: стратегическая интуиция по захвату города с суши, войти в морской порт, благо в порту наш человек, Чингиз Ильдрым, такое невероятное имя, Ильич переспросил даже, думая, что партийная кличка: Ворваться и овладеть, срочные меры к скорейшему вывозу! Нефть+ бензин! Взорвать изнутри, точь-в-точь, как некогда Шаумяну: Передайте, это по прямому проводу, товарищам, что мы не намерены ни теперь, ни впредь терять бакинскую нефть. Это гибель революции. Это крах социализма.

Он, Нариман, еще в Москве, только собирается в дорогу, а власть в Баку будто бы уже вручена лично ему.

Ликуют Серго и Микоян: свершилось!..

Ну а теперь последует освобождение, смеются глаза у Серго, на голове волосы дыбятся, Грузии и Армении!

Сначала Армении, то ли просьба Микояна, то ли наказ, тон перевертышный.

А если всего лишь новый яркий наряд, наспех накинутый на плечи старой империи? Нет тогда счастья ни Азербайджану, ни России, и тонет, идя ко дну... - так и тянет в жару в море! огромный он, идущий ко дну корабль-держава, и гигантские волны катятся, чтоб влиться в океан, захлестывая Европу, втягивая — договорить в уме мысль, ищущую округления,— в зловещие водовороты Азию и через носик или клюв Апшерона — в Каспий, дыры бездонные, пустоты слоев, где прежде нефть залегала, выкачанная без остатка.

… Январские холода, валенки жмут, никак не разносить их, скользко ступать по паркету, сохранившему блеск царских времен.

Утром подписывать всякого рода обращения, как недавнее: К народностям Востока - столько веков империи, объемлющей азиатские земли, а Восток знаем плохо; с машинки передовицу для Известий об образовании в Средней Азии новых республик вычитал, были автономные, стали союзными; вечером прием: переговоры с турками за чашкой кофе (привезли, зная, что голод, - пайки), гадай не гадай, а сны подмога, чтоб разгадывать в течение дня. Там у себя турки рады, что рухнула империя, не скупятся на резкие отзывы о членах османской династии, султане-халифе, а тут, когда речь о России, их заботит ее целостность, тем более, что именно Россия помогла им, и вам тоже, не так ли, господин Нариманов, или Нариман-эфенди? Потом, дабы польстить, посланник Мустафы Кемаля назовет рангом повыше: не эфенди, а паша: не так ли, Нариман-паша? Ах вы доктор? Да еще литератор?! Что-то о единстве интересов, помыс­лов, судьбы, естественно, языка и веры.

Нынче вечера живых картин, вожди довольны монументальной этой пропагандой, вовлечен театральный люд, лучшие режиссеры и актеры, даже изве­стная балерина Айседора Дункан, - танцуются лозунги коммнизма. Прелесть, как поворачиваться стала работа!
ЧУЖИМИ ГЛАЗАМИ,
когда и свои, обращенные в прожи­тую жизнь, как чужие. Мак Делл? Едет в Баку? Сколько прошло со времени последней встречи с тогдашним английским вице-консулом в Баку? Лет семь?

- Ловко он, - это Чичерин о Мак Делле,— ускользнул в свое время из сетей Бакинской коммуны! — Чичерин успел перелистать досье.

- Не опасно ли в таком случае показаться Мак Деллу в Баку?

Словоохотливым собеседником стал, прежде молчали­вый: не у дел, очевидно, и оттого разговорчив.

- Вы ни за что не угадаете личные мотивы встречи с вами, господин Нариманов. А точнее — в вашем доме. Здесь, где вы поселились, на Поварской, некогда жили мои родичи, и я провел здесь дивные отроческие годы. За высокой стеной размещалось посольство, и я переле­зал туда.

- Там и сегодня посольство.

- Да, мало что изменилось в мире. Впрочем, здесь теперь живете вы, нас вытеснили отовсюду, - пошутил. И всерьез: — Спрашиваете, почему я против революции? Охотно отвечу. Если бы русский император удержал свой трон, а вы, подражая русской революции, не совершили переворот у себя, то я бы мог сохранить мои потенциальные нефтеносные земли, мой дом с прекрасной коллекцией ковров, серебра, латуни и фарфора.

- Раз такая откровенность, награбленные на Кавказе, добавьте.

- Отчего же? Что-то подарено, что-то куплено, не скрою, за бесценок. Я даже лишился такой дорогой моему сердцу мелочи, как белые перчатки моей жены… Не знаю, были ли вы в Баку, когда туда приезжал император?

- Был.— Нариман вспомнил, как сестра миллионера Кардашбека Сона, в которую был влюблен и неудачно сватался, подарила императрице перламутровый поднос.

— Его Императорскому Величеству были представлены жены иностранных консулов, и моя в том числе, и им были даны весьма точные инструкции относительно темных платьев, черных шляп и белых перчаток. Когда жена вернулась, я взял ее правую перчатку, вложил в конверт и надписал: Перчатка, которая пожимала руку императора. Позже, когда моё имущество национализировали, большевики устроили выставку конфи­скованных ужасов, среди прочих экспонатов была и эта перчатка, а под нею красными чернилами: Перчатка, которую хватала рука убийцы наших товарищей. Что ж, новые времена — новые господа. Где ж мы познакомились? Ах да: на промыслах, запах сырой нефти со сладковатым привкусом, но это еще терпимо: с приближением к очистительному заводу к запаху сырой нефти примешивался едкий запах серной кислоты.

— Вы изумлялись (а разве сам Нариман нет?) лесу вышек.

— Будто выжженные деревья. Черные от копоти, оглуша­ющий шум двигателей и бурильных машин, огромные нефтяные озера. Наши тела покрывала грязь, когда возвращался после работы, мог пальцем написать своё имя на любой части тела. – И резкий поворот темы: О, имперские замашки! Я знаю по нашей Британской империи. У кого только их не было? Даже у Грузии, когда на всё побережье Черного моря вплоть до Константинополя распространялось её влияние. Не говоря об империях Оттоманской или Персидской. У армян тоже, не успокоятся никак, пока не создадут не­кое подобие былой Великой Армении, наивность на грани фанатизма. Когда-нибудь рухнет и Российская империя.

- Она уже рухнула.

- Вы так полагаете? Закавказье во всяком случае не может быть названо Россией: оно такое же русское, как Индия английская. - И о грузинах одическое словословье.

- Что темпераментны,— усмехнулся Нариман,— согла­сен. Но грузин грузину рознь, именитых перевидал много (на вершине пирамиды Коба). А что именно они внедрят на Кавказе идеи демократизма, это наивно. Может, разве что достойно встретить гостя, увы, щедрые грузинские застолья не в духе нынешних времен, когда я не могу даже угостить вас, предложив нечто более существенное, чем стакан чаю. (Гюльсум только что купила на базаре несколько мерзлых картофелин.) Чья-то рифма запомнилась: в полном голоде, в адском холоде, и никак не соединить слова во фразу — руки трясутся.

- Да, - заметил Мак Делл, - мне сказали, что десяток яиц стоит у вас двести, а фунт белого хлеба четырнадцать, там и здесь миллионов.

— Увы, страна наводнена ассигнациями, еще недавно червонец стоил миллиарды. Надеемся, что новая денежная реформа укрепит рубль. К тому же наш червонец и ваш фунт сравнялись по золотому паритету!

Не говорить же Мак Деллу, какая у них нищета: превратить в шубу легкое пальтишко Гюльсум (пришила с изнанки шерстяную шаль).

- Каждый ищет опору: ваши тюрки надеялись на Турцию, грузины уповали на немцев, армяне на нас, о чем, кстати, популярно пишет генерал Денстервиль, чьи занятные мемуары у нас уже изданы.

- Выпускаем и мы.

- Да? После всего, что вы о нём наговори­ли? Английский хищник, кровавые злодеяния, алчные устрем­ления, империалистический шакал... И не опасаетесь его правды о вас, высказываний о большевизме? Дух большевизма... - им заражены все: и те, кто за, и кто против. Но как долго продлится в Закавказье междуплеменная и религиозная рознь? Убивать друг друга, пока не наступит изнеможение?

- Но не вы ли, англичане, предложили свою помощь турецкому армянину Дро, и он напал на Азербайджан, мстя за депортацию армян? То же и с Турцией: как только там созрела революционная ситуация, англичане выступили в защиту султана, и это потрясло даже Армению — ведь именно султанская Турция депортировала армян! А во­обще-то планы держав по части Османской империи, точнее, в свете ее краха, были ясны: оккупировать Стамбул под видом защиты султана и растащить Блистательную Порту по кускам: французы с армянами осели в Урфе и Адане, греки — в Смирне, англичане — в Карсе, Ардагане и Батуме с целью отрезать большевиков от револю­ционной Турции. Отсюда проистекает признание англичанами независимости Азербайджана, Армении и Грузии, а также правительства Северного Кавказа — в надежде побудить их к борьбе как с Россией большевиков, так и с революционной Турцией, анатолийцами-кемалистами, и на эту уловку англичан поддались авантюристы в дашнакской Армении: напали на турецкие части, и это им стоило бессмысленных жертв и позорных унижений: почти в одно время родились параллельные соглашения, расколовшие и без того обессиленную Армению, - договоры между Россией и только что рожденной революционной Арменией, а также между Турцией и дашнакской Арменией — Александропольский, или Гюмринский, по которому Армения согласилась на турецкий протекторат Нахичевани, признав, что эта территория имеет неоспоримую историче­скую, этническую и юридическую связь с Турцией, предоставила ей право производить военные операций на своей территории, согласилась, что ее, Армении, террито­рия включает только район Эривани и озеро Гокча, или Севан, и еще дюжина обязательств: отозвать из Европы и Америки свои делегации, которые политический центр Антанты сделали орудием антитурецких происков, устра­нить от государственного управления, дабы доказать искренность желания жить в мире с Турцией, всех лиц, провоцирующих народ на антитурецкие выступления, обеспечить права мусульман на территории Армении в целях культурного развития и так далее, - прочесть и зачеркнуть как лишнее, но читаемое.

- Решили в форме исповеди прояснить ситуацию для собственных воспоминаний?

Странный Мак Делл, который прибыл в качестве профсоюзного босса в Баку,— опять же тянет его туда, на пепелища (как и Наримана — к прожитым годам). Но что он дает, этот перечень дат, дел, имен, переездов, должностей, встреч, увлечений?.. нет, увлечений не было; но тут же осекся: были. Мимолетные романы. В юности — первая любовь, Сона. Какая?? Да, две Соны. И обеих любил? Сона-армянка и сестра Кардашбека Сона. А потом, много лет спустя, любовь новая (и женитьба).

Мак Делл еще здесь, не ушел.

- ...А что касается вынесенного мне смертного приговора, то он, как дом на песке, тронешь — развалится. Я был в Энзели, вдруг вбегает с вестью дежурный телеграфист, что из Баку передается сообщение на русском языке, в котором часто повторяется мое имя. Заспешил на телеграф, примерно в полумиле, было странно чувствовать себя приговоренным к смерти. Но в тот же вечер чуть меня не лишили жизни, совпадение такое: решил сократить путь, пошел напрямик через степь. Но, не пройдя несколь­ких ярдов, почувствовал вдруг что-то влажное, что как губка коснулось моей ноги, я был в шортах и услышал пофыркивание. Осмотрелся — медведь, идущий следом! В по­лутьме показался мне огромным. Я соображал не совсем нормально, вспомнил, где-то читал, что дикие животные не нападают на человека, пока тот не испугается. Как одереве­невший продолжал идти и вдруг услышал звон цепи,— это был дрессированный медведь, он стоял на задних лапах и махал мне на прощанье... Мистика, не более: услышать приговор и пасть разодранным медведем. Жуткое возвраще­ние через темнеющую степь, неясные тени окружали меня, и шакалы завывали вдали, но — возвращение к жизни.

… Нариман в свитере, на ногах валенки, слегка чихает, это от волнения (чего волноваться?), будто глядит на себя нынешнего, людей, его окружающих, из будущего, куда прежде был устремлен, и жизнь давно прожита, а это его настоящее — уже давно прошлое. Но кому надо копаться в прожитом, не будучи в силах хоть что-то изменить?

У Наримана много всякого собралось - коротких и про­странных записей, дневниковых фраз, арабская вязь и русский текст, отстуканный на машинке. Ощущение, что важно не то, что сказалось, а что невыговорено и осталось в памяти. Встал, подошел к кровати сына. Холодно, печь еле теплится. Надо экономить дрова.

Московская зима угнетала Наримана лютыми морозами, скорым наступлением темноты, резкими перепадами от холодов до оттепелей, когда дышать трудно, а потом вдруг подмораживало и ходить по скользким ледяным комьям, торчащим из земли, становилось невмоготу, и он, как только перевалило через самую длинную ночь в году (недавно узнал, новые веяния: день рождения Кобы!), чувствовал облегчение. Ему доставляло удовольствие, отрывая листок календаря, видеть, как изо дня в день отодвигается время заката и растет долгота дня.

Спасается порой от неуюта и холода песней, народная мелодия бережет и согревает, будто печь. Слово источало, казалось, жар. Когда один в доме, тихо напевал, тревожа глубины души, и даже слезы полнили глаза. Вот бы глянул кто на степенного, седого старика: и голоса никакого, а поет. Часто одну строку напевал, а мелодия лилась, растягиваясь.

Однажды Гюльсум услышала. Насторожилась.



Нет, не смогла ты стать любимой мне…

— Кто не смогла? Я?



  • Может, и ты, - пошутил.

Обиделась: — При мне ее больше не пой.

И он тут же спел другую: О моя сероглазая, душа моя...

Хрипло прозвучало. По заказу, увы, не получается. А в другой раз спел, якобы ее нет дома,— для нее: Ты моя красавица, свес моих очей...

Гюльсум затаилась: слышала, но не вышла, думая, что Нариман не знает, дома ли она. И в раю не сыщешь такой, как ты, гурии-красавицы… - мелодия щемящая, тоска чуть отступает, уходит, вовсе исчезает.

От снега светло, глянул на спящего сына, будто удостовериться хотел: дышит!.. Тревожные ночи, когда сын болеет, задыхаясь в кашле.

Хлопья закрыли собой небосвод, нескончаемо их круженье, не успев пасть на землю, тут же тают, превращаясь в грязные лужи, шумно стекает с крыш вода, не поймешь, льет ли с неба дождь или снег, липнет на ресницы, холодит щеки, ноги провалива­ются в серую слякоть, скользят.


ГИПНОЗ ЛЕГЕНДАРНОГО АСКЕТИЗМА,
и риск запе­чатлеть сокровенное, осторожность выработалась со времен конспирации, но до обыска, как было в прежние годы, не дойдет, хотя ручаться... - додуматься до такого: обыск на квартире председателя Цент­рального (с большой буквы) Исполнительного Комитета огромной страны, имя которой С. С. С. Р., и все эти точки, как и в Ц. И. К., Нариман отчетливо и не спеша проставляет под решениями государственной важности, закрепляемыми его подписью, здесь, в Москве.

Замахнулся, как это теперь ему открылось, на мститель­ных, которые не простят критику, представят как нытье и маловерие, вылазку контры. Успеть предупредить сына. Рассказать ему, пока жив. В любой миг... - да, он врач и понимает, что в одночасье может умереть. Уже созрело в душе, но еще не высказал: именно сегодня, когда резко кольнуло в сердце, почти разрыв с Кобой, родилась фраза, непременно запишет для сына в назидание: эти дрязги властолюбцев, безотчетное диктатор­ство и надменность. Вождей наплодилось видимо-невидимо, частенько и его, Наримана, величают не иначе как вождь. Ваше имя в сознании трудящихся Востока,— встать, остано­вить оратора, запретить, но фраза уже произнесена,— идет следом за именем Ленина, и аплодисменты не перекричать. Но удивительнее всего, что Нариман начинает к этому привыкать, даже нравится. Тщеславие? Нет, не допустит, чтоб дух был отравлен. Может, когда сын подрастет, и большевизма не будет? Да, именно так, не забыть эту фразу: и большевизма, может, не будет! Вдруг остановился, схватившись за сердце, но видения не покидали.


железный ты, Юсиф (Иосиф?), но и оно ржавеет, кичишься, властолюбец, что стальной.

никогда не позволишь себе слабость, чтоб даже жена не почуяла, чудо-красавица, хрупкое создание, единственное светлое в твоем аскетическом быту, железная кровать, застеленная жёстким одеялом, да серая длиннополая шинель, но стол непременно, чтоб засесть в поисках неотразимого слова, заклеймить презренного врага и обнажить гнилое нутро двурушника, и кружка для кипятка — пить, обжигаясь.

будущий тесть прятал тебя в подвале, и будущая жена, девочка еще, носила тебе еду, твой вид страшил ее, оброс щетиной многодневной, однажды, жара была, сидел в майке, густые волосы на твоих плечах вспугну­ли ее, словно зверь какой в берлоге, но манил твой облик, имя обрастало легендой: как неделю шел сквозь лес, и чуть ли не тигр уссурийский встал на пути, - тигр был сыт или признал в тебе сатанинскую волю.

и о той, первой, о сыне-первенце, к которому спешил.

горестный твой рассказ о том, как осиротели ты и сын, потеряв ее, - это существо смягчало мое каменное сердце,— сказал,— с ее смертью умерли последние теплые чувства к людям.

но взгляд! твой взгляд! тяжелый карающий меч, это не театр, чтоб на картон нанести краску, и не всякий его подымет.

доходчивые призывы, деше­вые подачки, которыми находил дорогу к рабам.

и твои клятвы короткие, и в скорбном облике чудился фатальный знак, в голосе хрипота, словно только что прикоснулся губами теплого еще лба, горе невыразимое.

эти твои братья, вены на тонкой шее, их легко охватить железными пальцами и сжать, вздуваются, синеют на белой и нежно-розовой коже, когда чуть расстегнется гимнастерка, приоткрывая ключицы, и проступает четкая линия, видимая издали, между черным открытым и белым сокрытым.

да, твои братья, и тот, с козлиной бородкой и бегающими острыми глазками, другой в пенсне и френче, русая с золотым отливом шевелюра, третий с его заученными жестами и хлесткой речью, три брата-богатыря, твоя любимая картинка, вырезал из старого красочного журнала и кнопками прикрепил над головой, светлое пятнышко на серой стене, и в этом тоже вызов миру, которому уготована гибель.

и в пику жене-интеллигентке, чью брезгливость к твоему аскетизму ты чуешь пролетарским нюхом, с ее невинно глядящими голубыми глазами, которые чуть что — и уже полнятся слезой, в надежде, как та, первая, смягчить твое каменное сердце.

братья намечены тобой в жертву, почти созрело, нужны юные, скорые на расправу и крепкие, верные до конца, чтоб понимали с полуслова, а этим надо доказывать, инерция и ржа, ждешь удобного случая и надежных исполнителей.

на бескрайних степях, где пыль да чертополох, каменные без рук и ног истуканы, плоские лица, в трещинах земля, раздолье для ящериц, питающих ядом змей, глубоко вросли в землю истуканы, торчат, требуя жертв, но однажды, не ты первый, не ты последний, свалят тебя, зароют, предав забвению.


следующая страница >>



Я не так хорош, как теперь обо мне говорят, и не так плох, как обо мне будут говорить. Густав Холоубек, польский ак
ещё >>