Прежде, чем обратиться собственно к тексту «Таможни», следует сказать о том положении, в которой находился Готорн как писатель. Гото - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Р. Барт Структурализм как деятельность 1 111.86kb.
ΜНатаниель Готорн. Алая буква§ 16 2232.76kb.
О. Уайльд и Н. Готорн: переосмысление романа «Алая буква» в комедии... 1 35.52kb.
Китай. Предыстория. Летописные данные 1 61.64kb.
1. Свято-Предтеченский Иаково-Железноборовский мужской монастырь 1 88.71kb.
Эрнст Юнгер Рабочий. Господство и гештальт. Спб., 2002 С. 86-117 4 853.54kb.
Славой Жижек власть и цинизм 1 196.89kb.
Открытие болезни болезненного пристрастия к сексу и любви 4 533.53kb.
Собственно говоря, офис этого рекламного агентства находился так... 9 1204.33kb.
Человек потерял истину после того, как изгнан был из рая. В чем грех... 1 87.45kb.
Каким способом Винни Пух ходил по лестнице? 1 41.75kb.
Сахарова Н. С 1 92kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Прежде, чем обратиться собственно к тексту «Таможни», следует сказать о том положении - страница №1/1



www.readeralexey.narod.ru

Доклад, прочитанный на международной конференции «Слово и/как власть»: авторство и авторитет в культуре США» (МГУ, декабрь 2005 г.)

© Аксенов А.В., 2005
(Abstract in English below)
«Таможня» Н. Готорна: автор в поисках идеального читателя
Роман Готорна «Алая буква» (The Scarlet Letter, 1850) предваряется пространной вводной главой под названием «Таможня». В этом очерке поставлена одна из главных проблем романа и всего творчества Готорна: самораскрытия и самоутаения, сокрытия и обнаружения тайного. Здесь она принимает форму вопроса о допустимой степени самораскрытия автора в произведении.

Прежде, чем обратиться собственно к тексту «Таможни», следует сказать о том положении, в которой находился Готорн как писатель. Готорн не был литературным дельцом и не искал славы. Поэтому он пользовался у своих современников весьма умеренной популярностью и даже вызывал у них подозрения в том, что он презирает «простых людей с заурядными симпатиями».1

Готорн, конечно, не мог оставаться равнодушным к подобным упрекам, но не мог и изменить себе в угоду массовым вкусам. Возникающее здесь в известной мере трагическое напряжение во взаимоотношениях с читателями становится содержанием предваряющей его роман главы «Таможня», к тексту которой мы обратимся.

Первые два абзаца этой главы содержат программное рассуждение, в котором Готорн так определяет своего читателя: «Когда автор отдает на произвол стихий написанные им листки, он обращается не к тем многочисленным читателям, которые тут же отложат книгу в сторону или вовсе не возьмут в руки, а к тем немногим, которые поймут его лучше, нежели большинство его приятелей по начальной школе или по школе жизни» (3, выд. нами – А.А.).2 Таким образом, доверительными адресатами Готорна являются лишь единицы. Но от этих немногих требуется многое: понимание самого автора.

Стремление к такому пониманию, однако, не побуждает автора к исчерпывающему самораскрытию. Готорн продолжает: «Разумеется, иные писатели идут куда дальше и позволяют себе такие откровенные признания, которые пристойно делать лишь одному-единственному, родственному по духу и сердцу, существу: словно брошенная в шумный мир книга непременно отыщет отделившуюся от автора половинку и, соединив его с нею, тем самым довершит круг его бытия» (3).

Итак, по Готорну, уверенность в понимании и в «совершенном сочувствии» возможно только при непосредственном общении. В искусстве же этого нет, а всегда есть риск быть непонятым, не услышанным. Слово посылается в мир как в некое пространство, заряженное потенциями понимания, где общение - лишь чаемо и случайно. В такой ситуации полное самораскрытие нецеломудренно и несправедливо по отношению к читателю, так как заочно предполагает у него такую степень участия, в которой можно удостовериться лишь при непосредственном общении. Поэтому «вряд ли следует говорить все – даже когда говоришь от имени третьего лица», - пишет Готорн.

В разбираемом отрывке Готорн, чье слово обычно стремится к предельной коммуникативной полноте и серьезности, пытается определить для себя уместную степень этой серьезности, очертить границы, за которыми личностно-исповедальные интонации нарушают условленный тип отношений между автором и читателем, навязывая обоим несвойственную по эстетическому канону роль. Как нам кажется, Готорну трудно оставаться в этих рамках. Ему присуще, говоря словами Ф. Шлегеля, «чувство неразрешимого противоречия между безусловным и обусловленным, чувство невозможности и необходимости всей полноты высказывания».3

Но Готорн все же не обрекает себя на молчание. Он пишет далее: «Но так как мысль съеживается, а язык примерзает к гортани, если у говорящего нет ощущения связи со слушателями, ему простительно вообразить, что он беседует с другом, не самым близким, но внимательным и чутким; от такого приятного сознания наша природная сдержанность оттаивает, мы принимаемся болтать обо всем на свете и даже о нас самих, не приподнимая, однако, завесы над нашим сокровенным «я»» (4).

Итак, согласно выраженной здесь концепции Готорна, с одной стороны, автор пишет лишь для тех немногих, кто поймет его лучше самых близких знакомых, а, с другой стороны, даже и здесь неуместно полное самораскрытие, возможное только в исключительном случае уверенности в полном сочувствии. А читатель, на которого может рассчитывать автор – это благожелательный и чуткий, но все же не самый близкий друг. «Мне думается, - завершает Готорн весь этот пассаж, - только в такой степени и в таких пределах писатель может быть автобиографичным, не нарушая при этом ни интересов читателя, ни своих собственных» (4).

Неожиданно формальное, «юридическое» звучание последней фразы обозначает, как нам кажется, трагическое положение романтика, обреченного на самоутверждение в «правовом» и коммерческом социуме, где отношения между людьми за отсутствием духовных связей строятся «по контракту». Конечно, речь здесь идет о неких этических и психологических «правах», но стремление по возможности точно очертить границы допустимого в этой тонкой и неуловимой области обнаруживают наличие связанной с этим острой проблемы для Готорна - художника и человека.

Действительно, всю жизнь Готорн пытался разрешить эту проблему общения с миром, самораскрытия в творчестве. По замечанию М. Каули, «сдержанность Готорна относительно его частной жизни доходит до скрытности, а между тем никто из американцев его поколения не говорил о себе так много и столь откровенно… Большинство его рассказов и даже, в значительной части, четыре романа полны мучительных признаний».4

Чтобы лучше понять особенности стоящей перед Готорном проблемы личного присутствия и самораскрытия в творчестве, следует обратиться к наследию родоначальника жанра литературной «исповеди», блаженного Августина. Сопоставление с «Исповедью» Августина поможет не только рельефнее обозначить особенности исповедальных мотивов у Готорна, но и лучше понять более широкую проблему взаимоотношения автора и читателя в контексте эпох Средневековья и Романтизма, традиционализма и современности.

«Исповедь» блаженного Августина написана, как известно, в форме молитвенного, философского, повествовательного монолога, обращенного к Богу. Здесь всеведение адресата исключает всякую недосказанность и игру. Слово, обращенное к Богу, является знаком доверия, устремленности к Нему. Здесь слово служит для установления с адресатом определенных отношений - отношений любви.

Но монолог блаженного Августина (что явствует из самого факта его написания) адресован также человеку, читателю. Цель блаженного Августина - побудить своим повествованием себя и читателя на благочестивые размышления и прославление Бога. Слово произносится, чтобы через выражение любви автора к Богу к этой любви приобщились и другие. Раскрывая себя перед читателем, автор имеет в виду прежде всего душевную пользу свою и других. Блаженный Августин рассматривает свой труд как служение читателям, которых он называет своими «согражданами и спутниками», «братьями и господами».

При этом Адресат блаженного Августина – инстанция абсолютного Божественного понимания и сочувствия, является одновременно источником и гарантом и относительного понимания и сочувствия читателей, составляющих братство веры. Для читателя «Исповеди» любовь к ее автору – своему «отцу» и «брату» в единой христианской «семье людской» – является источником доверия к тексту, автора же она побуждает на доверительное самораскрытие ради пользы ближнего. Таким образом, любовь является герменевтическим ключом в поэтике блаженного Августина, предпосылкой творчества и главным условием понимания. Цель блаженного Августина - достичь духовного единства с читателем в любви к Богу.

Таковы некоторые черты «исповеди» у истоков этого жанра. Если сравнить эти особенности с очерком Готорна (в аспекте проблемы самораскрытия и взаимоотношения с адресатом), то можно обнаружить как сходства, так и различия.

Несмотря на то, что прочитать исповедь блаженного Августина в его время и в течение последующих столетий могли лишь единицы, адресат «Исповеди» очень широк и охватывает, с парадоксальностью веры, не только современное и будущие поколения, но даже умерших. Блаженный Августин твердо надеется на сочувствие и понимание поистине бесчисленного сонма людей, единых в вере и любви, как бы вне границ пространства и времени.

У Готорна ситуация в некотором смысле «зеркальная». В эпоху книгопечатания и (на его родине) почти всеобщей грамотности, в ситуации книжного рынка его аудитория могла быть весьма обширна. Но, по его убеждению, понять его из этой массы людей смогут лишь единицы, ради которых он и пишет. В чем причина такого резкого несовпадения количественного охвата и взаимопонимания автора со своей аудиторией?

В отличие от блаженного Августина (и своих предков-пуритан) Готорн уже не может мыслить читателей своими «братьями по вере». Поэтому он пишет, так сказать, для «братьев по человечеству». А это – гораздо более расплывчатая, аморфная общность. Если человечество более не едино по вере, то в чем тогда оно едино? В чем состоит онтологическая основа «братства» разделенного в вере человечества? Да и можно ли вообще говорить теперь о «братстве»?

Мысль о «человеческом братстве» не чужда Готорну; более того - она составляет одно из ключевых понятий его миросозерцания. И в большинстве его высказываний, в которых присутствует понятие «братства», оно сопряжено с понятием «грех». Для Готорна люди едины в своей греховности и уравнены в том, что она порождает: болезни, бедствия и саму смерть. Грех – вот основа «братства» всех людей. Грех, в свою очередь, коренится в сердце человека. В рассказе «Огненное искупление земли» Готорн пишет: «Сердце, сердце, пространство столь малое, но не знающее пределов, в котором гнездится порок, а все преступления и все страдания мира всего лишь проявления его».5

Таким образом, по Готорну, основой общности, «братства» всех людей является человеческое сердце, пораженное грехом. Но по своей природе грех – начало не объединяющее, а разделяющее. Грех разрушает основу всякого братства - любовь.

Поэтому и вынужден Готорн оговаривать в предисловии к роману свои душевные «права» и воздерживаться от полного самораскрытия. Ведь надеяться на подлинное понимание и сочувствие на началах такого «братства» не приходится.

Правда, у Готорна изредка звучит мысль о необходимости очищения сердца от греха. Но гораздо более органична для Готорна концепция естественного совершенства человека.

В одном месте в «Записных книжках» Готорн аллегорически уподобляет человеческое сердце пещере, в «ясных и мирных» глубинах которой царит «вечная красота». И свет в этих глубинах вспыхивает «вдруг», то есть, обретение сокровенной гармонии сердца – радость непредсказуемая и даже случайная. Как и встреча двух сердец в пространстве текста.

Для Готорна добродетель, красота, мудрость, благородство, душевная чистота в людях - случайны и «естественны», как Великий Каменный Лик из одноименного рассказа (1850), эта своего рода нерукотворная священная икона, созданная самой природой. И столь же естественно присуща добродетель и мудрость и герою этого рассказа Эрнесту, пожалуй, самому выразительному и типичному из «праведников» Готорна. Мудрость и добродетель даются ему даром, без беспощадной борьбы с самим собой, без тяжелых трудов по очищению сердца, без сознательного поиска и обретения помощи свыше. Эрнест черпает вдохновение только из созерцания Каменного Лика – скалы, имеющий сходство с благожелательным и мудрым человеческим лицом. Такое «естественное откровение», притом субъективно и эстетически воспринимаемое – предельное проявление божественного у Готорна.

Поэтому Готорн ведет диалог с единственным или очень немногими относительно понимающими душами в виду полного непонимания и несочувствия большинства. Как и блаженный Августин, Готорн пишет в расчете на «родственные души», но у него это родство основано не на положительном и сверхъестественном факторе веры, а на факторе «отрицательном» - общем бедственном состоянии человечества и факторе естественном – врожденных благих свойствах человеческой души. Целью высказывания при этом является самовыражение автора, потребность высказаться и быть услышанным.

Поэтому столь же естественным, но редким и случайным оказывается для Готорна и взаимопонимание человеческих душ. В одном письме Готорн писал: «Я полагаю, что сердце, взывающее к другому сердцу, не может не быть услышано и не услышать, раньше или позже, ответ».6 Но в другом письме он пишет: «…Самое высокое, заповедное и хрупкое свое переживание лучше доверить всем на свете, чем почти любому человеку в отдельности. В отдельном человеке немудрено ошибиться, но не ошибешься, уповая на то, что где-то среди ближних твоих есть сердце, способное открыться твоему. Те же, что не откроются, и расслышать-то не смогут, так что на сокровенное никто чужой не посягнет».7 Доверие к адресату – и одновременно недоверие к нему; сдержанность с «ближними» - и откровенность с неведомыми «дальними» - такова противоречивая и трагическая стезя этого писателя романтической эпохи.

Abstract

N. Hawthorne’s “The Custom House”: The Author in Quest of the Reader

The introductory chapter to The Scarlet Letter, “The Custom House,” poses one of the major themes of the novel and of Hawthorne’s fiction as a whole, – that of self-disclosure and self-concealment. This problem is discussed in terms of the authorial presence in fiction.

Hawthorne did not appeal to the general public tastes and was only moderately popular in his lifetime. However, like every author, he wished to be understood and accepted by his contemporaries. Author-reader relationship is one of the themes of “The Custom House” autobiographical essay.

In the opening paragraph of this introductory sketch Hawthorne defines his reader. The author addresses not the many, but only a few, - of whom, however, it is required much: to understand the author. At the same time Hawthorne rejects the strategy of complete authorial self-revelation. The author always runs the risk of being misunderstood and rejected: sympathy and understanding in art are accidental and are only hoped for. The reader is “a kind and apprehensive, though not the closest friend”. Therefore the author should “keep the inmost Me behind the veil.”

Hawthorne obviously had the “sense of the impossibility and at the same time of necessity of the fullest self-expression” (F. Schlegel). This sense emerges in the Romantic age when the newly-acquired freedom of the individual artistic self-expression produces inevitable opposition of the self to others. Hawthorne is destined for self-assertion in a secular and commercial society where human relationships, for want of strong spiritual ties, are regulated by contracts. Torn between impulses for concealment and revelation Hawthorne is trying to establish the degree of self-revelation appropriate in literature, in order to avoid “violating either the reader’s rights or his own.”

Comparison of Hawthorne’s authorial strategies to these of St. Augustine, the originator of literary “confessions” genre, allows to explore the problem of author-reader relationship in context of the two different epochs – Middle Ages and Romanticism, traditionalism and modernity.

St. Augustine’s Confessions is a prayful philosophical narrative monologue addressed to God. Addressee’s omniscience makes any concealment impossible. But St. Augustine’s monologue is obviously addressed to man as well. St. Augustine’s goal is unity with his readers in their common love for God. The expression of the author’s love for God allows his readers to partake of that love. The author’s confidential self-revelation is spiritually beneficial for him and his readers.

Love is the motivation of St. Augustine’s writings, as well as the hermeneutic clue, the condition of understanding. Only love can complete the reader’s spontaneous moral reactions (approval and disapproval) to the fullness and purity of sympathy and joy. St. Augustine regards his work as a loving service to his readers whom he defines as his “lords and brothers”. Thus, St. Augustine’s primary Addressee, the Person of perfect divine understanding and sympathy, is simultaneously the source and guarantee of the human understanding and sympathy of readers united in the brotherhood of faith.

Unlike St. Augustine (and his own Puritan ancestors), Hawthorne can no longer consider his readers as his own “brothers in faith”. He therefore writes for his “brothers in humanity”. The basis for such brotherhood for Hawthorne is sin and its fruit: disease, calamities, and death. But sin produces alienation and destroys love, the foundation of all brotherhood. As for virtue, it is accidental and “natural” in Hawthorne, like the Great Stone Face in the story of the same title (1850) – the rock resembling a benevolent and wise human countenance. Such “natural revelation,” subjectively perceived, is the ultimate presence of the divine in Hawthorne’s works.

Hawthorne therefore addresses only human beings – one or very few readers of understanding in the midst of the unsympathetic and unperceptive majority. Like St. Augustine, Hawthorne writes for the “kindred souls”, but for him this kinship is produced not by the objective, positive and supernatural faith, but by the negative cause of sin, and the natural cause of the innate goodness of the human soul. Consequently, understanding for Hawthorne is also natural, accidental, and rare. Hawthorne simultaneously trusts and distrusts his readers, he is reserved with his neighbors and is frank with strangers. Such is the contradictory and tragic path of this Romantic author.




1 Цит. по: Венедиктова Т.Д. «Разговор по-американски»: дискурс торга в литературной традиции США. М., Новое литературное обозрение, 2003, с. 163.

2 В дальнейшем все цитаты из романа Готорна приводятся по изданию: Натаниель Готорн. Избранные произведения в двух томах. Т. 1. Л.: Художественная литература, 1982, с указанием в скобках только номера страницы.

3 Литературная теория немецкого романтизма. Л., 1934, с. 176// Гайденко П.П. Прорыв к трансцендентному. М.: Республика, 1997, с.59.

4 Hawthorne N. The Portable Hawthorne. Ed. M. Cowley, N.Y.: The Viking Press, 1967, Р. 7.


5 Натаниель Готорн. Избранные произведения в двух томах. Т. 2. Л.: Художественная литература, 1982с. 274.


6 Hawthorne, Nathaniel. The Letters, 1813-1843. Ed. Thomas Woodson et al. The Centenary Edition of the Works of Nathaniel Hawthorne. Vol. XV. Ohio State University Press, 1984, 461; перевод: Венедиктова Т.Д. «Разговор по-американски»: дискурс торга в литературной традиции США. М., Новое литературное обозрение, 2003, с. 156.

7 Hawthorne, Nathaniel. The Letters, 1813-1843. Ed. Thomas Woodson et al. The Centenary Edition of the Works of Nathaniel Hawthorne. Vol. XV. Ohio State University Press, 1984, Р. 325; Венедиктова Т.Д. «Разговор по-американски»: дискурс торга в литературной традиции США. М., Новое литературное обозрение, 2003, с. 163-164.


www.readeralexey.narod.ru






Свадьба — это конец начала и начало конца. Юзеф Булатович
ещё >>