Павел Васильевич Халов Пеленг 307 Роман-газета – 262 Павел Халов - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Павел Басинский Страсти по Максиму 39 3856.99kb.
Литературная газета №24 от от 15 июня 2011 года павел бадрах. 1 34.12kb.
Урок пятый «Павел и филиппийцы» 2 449.88kb.
Газета Областная газета, тираж 4500 экз., Павел Овсянников: Ювелирное... 1 39.56kb.
Учредитель и издатель зао «Роман-газета» 11 2649.64kb.
Святитель Павел, Митрополит Тобольский и Сибирский 1 34.49kb.
Конюховский Павел Владимирович 1 30.14kb.
1. Переворот 11 марта 1801 г 4 621.64kb.
Гимназия 470 Павел Иванович Пестель Лопатин В. 9”Л” Санкт-Петербург... 1 234.97kb.
Павел Карлович Штернберг 1 14.37kb.
Павел свиньин забытый живописец русскости 1 169.01kb.
Карло Шефер Немой свидетель Лекарство от скуки – Карло Шефер 14 2924.29kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Павел Васильевич Халов Пеленг 307 Роман-газета – 262 Павел Халов - страница №9/10


3
Разная бывает усталость: спокойная, когда человек чуть чуть щурится на закат, лицо его расслабляется, а все тело до краев наполнено приятной тяжестью; темная, глухая, как дневной сон, когда память не выхватывает из пережитого ни одной радостной краски, ни одного светлого звука. И есть усталость нервная, за которой не приходит возрождение. Она копится и оседает морщинами на лоб, сушит глаза, человек ведет себя так, будто не совсем уверен, прав ли он, и невольно продолжает еще действовать, словно стремится что то поправить...

Алешке не даром достались девять сегодняшних рейсов. Принимая у него путевку, Федор удивленно и вместе с тем обеспокоенно поглядел на него.

Смотри, парень, не надломись. Долго ли душу с места сдвинуть, – Он постучал себя пальцем по левой стороне груди и добавил: – Сдуру подшипники поплавишь.

Не надломлюсь, Федор Кириллыч! –  излишне бодро воскликнул Алешка. Его глаза сухо и жестко блеснули.

Федор, склонив лобастую и уже лысеющую на темени голову, что то отметил у себя в листе...

Отдыхать, ребята. Никаких гуляний. Приведите в порядок машины, и отдыхать. Гулять после будем. Урожай примем и погуляем. – Федор наморщил лоб и вспомнил: – Да, Сеня, посмотри карбюратор. По моему, ты ходишь на богатой смеси – дым из глушителя валит, как из паровоза. А тебе, Лешка, пора поменять местами передние скаты. Не то к осени останешься без резины.



Я вышел с Алешкой. На стоянке светились влажными боками и стеклами еще не просохшие после мытья самосвалы.

Гони свой на эстакаду. А я помою здесь. Другим шлангом, – предложил я.



Алешка согласился. Отсюда было видно, как он рывком загнал самосвал на эстакаду и тормознул так, что ЗИЛ клюнул носом, а колеса повисли над самым краем. Алешка открыл вентиль, полоснул тяжелой струей в поднятый кузов, но тут же бросил шланг на мокрые, промытые до желтизны доски и зачем то полез под передок. Черный шланг шевелился, как живой, веером орошая все вокруг.

Потом Алешка снова поливал машину и, не домыв один бок, сунулся под капот, вынул щуп, посмотрел масло на свет, потер его в пальцах и положил щуп на подножку. Вода сбила его в непросыхающую под эстакадой грязь.

Алешка спрыгнул за ним и долго, со злостью ругаясь, вытирал его о штаны...
Когда мы встретились с ним в проходной, на побледневшем продолговатом лице Алешки блестели крупные капли – не то воды, не то пота. За несколько минут он постарел и осунулся.

Пойдем, Семен Василич! – воскликнул он, но бодрый голос никак ее вязался с его обликом...


Шелестя мотором, «москвич» катил к бетонному заводу по пустынному шоссе.

Вы сколько рейсов сегодня сделали, Семен Василич? – спросил Алешка.

Шесть... По три – до обеда и после.

У меня девять, – сказал Алешка. И уверенно добавил: – Завтра и вы сделаете девять. Может быть, завтра восемь: Но через день – девять.



Я промолчал.

Не ве е рите? – обиделся Алешка.

Не потому, – сказал я. – После самосвала странно вести эту коробочку. – Я похлопал рукой по баранке. – Игрушка. Сидишь, точно в корзинке.

Ехали медленно. И, может быть, поэтому хруст мелкого щебня под узкими шинами «москвича» казался громким. Мы огибали поселок. Солнце заходило. Силуэты домиков. поселка были четкими и неподвижными.

Уже пала роса. Она очистила воздух и прибила пыль. Небо точно поднялось, и поселок с трубами, выпушками тополей, с капельками скворечен на тонких шестах, с колодезными журавлями был таким, словно его вырезали из черной бумаги маленькими ножницами. Рабочая башня и бункера мелькомбината, вздымавшиеся над ним высоко, придавали поселку сходство с громадным пароходом. Похоже было, что он движется в бурой от заката воде. «Чего ему не хватает? – подумал я и догадался: – Дыма. Не хватает дыма над бункерами».

У меня всегда девять десять рейсов, – сказал Алешка. – Чаще десять. Сегодня забарахлило зажигание. Последний рейс еле дотянул.

Ты хорошо водишь. Я пытался тебя догнать.

Завтра догоните...

Почему?

Поедем быстрей, Семен Василич, – тихо попросил Алешка. – Темнеет. Будет плохо видно.


Чем ближе подъезжали мы к заводу, тем беспокойнее становился Алешка, точно он хотел от чего то избавиться.

У ворот мы развернулись.

Ну что? – опросил я.

В прошлом году с весны мы начали возить отсюда бетон. Больше чем шесть ездок не выходило. Я с месяц приглядывался к шоссейке... – Алешка помолчал. – Справа у дороги березка. Видите? – спросил он.

Вижу...

Здесь двести пятьдесят три метра. До нее надо набрать скорость в сорок километров. На прямой не получится. Я подхожу к ней на третьей, с полным газом. Потом – уклон. Заметили?

Заметил...

Уклончик – ерунда. Но длинный, можно жать на всю.

Вся трасса у Алешки была размечена. Приметные холмики, брошенная дорожниками дощатая кибитка, километровый столб, мост... В одном месте он как то вечером, когда на шоссе никого не было, врыл шест с метелкой, в другом – свалил специально привезенный большой камень. От камня начинался подъем. Степь похожа на океан: даже в самый мертвый штиль он вздымает широкую и пологую зыбь. Подъем был незаметным на глаз, но двигатели тяжело перегруженных машин чутко реагировали на него. Еще в первый день я обратил внимание, что примерно в этом месте у мотора ни с того ни с сего появлялась одышка, он грелся и начинал терять мощность. В сумерки даже казалось, что здесь небольшой спуск.

Камень в кювете пожелтел от дождей и зарос бурьяном. Алешка вытоптал бурьян. И камень опять сделался заметным.
Мы останавливались возле каждой метки. Алешка быстро шагал впереди, говорил коротко и резко. Избегал моего взгляда и с каждым перегоном терял уверенность. Под конец он уже не объяснял, а как будто спрашивал. И я чувствовал себя все более неловко, – молча слушал, молча возвращался за руль.

Развилка дорог (здесь на основную трассу выходили заводские МАЗы) была последней Алешкиной приметой.

Все. Больше нет, – с облегчением сказал он и отрывисто хахакнул. – Здорово?

Да, – отозвался я. – Здорово... Завгар знает?

Федор Кириллыч? – спросил Алешка.

Да...

Алешка медлил.

Уже совсем стемнело. Дорога неясно белела впереди. Я включил подфарники.

Может быть, догадывается. Он часто выходит на трассу со мной. Я не говорил, – сказал Алешка. Он отер ладонью лоб. – Душно... Дождя бы...

Где ты живешь?

Направо, за пожаркой.



Алешка изнеможенно откинулся на спинку сиденья и вытянул ноги, насколько позволяла тесная кабина «москвича».

Миновали приземистую беленую пожарку и поехали вдоль узкой улочки, погруженной в мягкий июльский полумрак. Вверху светилось зеленое небо. И дорога была мягкая и ласковая. Казалось, что она прогибается под колесами.

Здесь, Семен Василич. Дальше трудно развернуться...



Алешка не смог открыть дверцу. Он теребил ее, дергал и смутился. Бывает так, что состояние человека можно понять по одному движению. Алешка как то сразу обмяк и растерялся. Я помог ему выйти.

Спасибо, Алеша.

Не за что, – глухо отозвался он.

Когда я тронул автомобиль, чтобы развернуться, Алешка подался ко мне всем телом.

Семен Василич, – с тревогой окликнул он. И не успел я откликнуться, как Алешка вяло махнул рукой и расслабленно поплелся к калитке.



В сенях брякнуло ведро. Алешка вошел в дом. Я посмотрел ему вслед.
4
Здоро во, – сказал мне отец. Он сидел за столом под тополями и курил. На краю стола горела керосиновая лампа. – Как работалось?

Добрый вечер, батя... Шесть рейсов, – ответил я. – Где мама?

К Марине пошла. Мы отужинали... Ты что то припозднился. Поломка?

Накрытые белым полотенцем, на столе стояли тарелки с малосольными и свежими огурцами, вареная картошка в чугунке и кружка с молоком. Картошка была еще теплая. Тут же на буханке хлеба лежали ножик и ложка.

Алексей метки свои показывал на трассе, – сказал я, отрезая себе толстый ломоть.



Отец перешел в гамак, а я сел на согретую им табуретку.

Какие метки? – заинтересовался отец из темноты. Он следил за мной. – Перец на загнетке, в железной банке.



Я сходил за перцем.

Он всю трассу разметил, вроде как буйки поставил – где какую передачу врубать и с какой скоростью надо ехать. С точностью до метра. Здорово придумал, –сказал я.

Здорово... – протянул отец. – У него десять рейсов сегодня.

Девять. Вчера было десять, – сказал я.

Здорово. Сообразил, чертенок! Я и то подумал, как это другие по восемь да по семь, а он – десять. Трасса каверзная. – Помолчав, отец добавил: – А Федор с ним осторожничает еще.

Федор не знает... Никто не знает. Алешка один так работает.

Как это не знает! – сердито проворчал отец. – Федор – и не знает.

Не знает, батя, – тихо повторил я. – Алешка один ездит по своим меткам. Второй год...



Отец поднялся из гамака и пошел на летнюю кухню. Я ел.

У тебя есть спички? – издалека четко спросил он.

Есть, – ответил я, вынимая коробок. – Только они, кажется, все горелые...

Что за пропасть – не напасешься спичек! Каждый день приношу по два коробка!

Пошарьте за трубой, батя, – осторожно посоветовал я.

Спичек отец не отыскал. Да они и не были ему нужны: его цигарка ярко светилась в темноте.

Мне не хотелось думать о завтрашнем дне. Я давно съел свой ужин и сидел на месте, положив локти на стол. Лампа начала коптить. Я убавил фитиль и снова положил руки на стол.

Этот проклятый камень! Алешка вытоптал бурьян, и теперь он заметен метров за семьсот. И березка – ее видно даже ночью. Руки – умнее головы. Теперь они будут заодно с машиной – ей легче, если у камня переключить передачу...

Я попытался предположить, как поступили бы сейчас Феликс или Меньшенький. Но никак не мог представить их здесь, в этой обстановке: ни Костю, ни Феликса, ни даже Мишку.

Батя! – позвал я.



Отец не ответил. Только протяжно скрипнула за моей спиной табуретка – это он повернулся.

Если бы тебе было десять лет, – немного погодя ответил он сердито, – я растолковал бы. Но когда тебе было десять лет, я валялся по госпиталям с вырванным боком. – Он еще помолчал и добавил: – Уже в пору мне у тебя подмоги просить.



Несколько минут отец сидел неподвижно. Было тихо, лишь едва слышно сопела передо мной на столе керосиновая лампа да потрескивала батина цигарка. Потом табуретка снова скрипнула – отец поднялся и побрел в сени. Проходя мимо меня, он замедлил шаг, но не остановился. В дверях он сказал:

Одно зараз ясно: мы с Федором да вот еще с Валюхой твоей коммунизм сработать справились бы годков за пятнадцать... Мабудь, Хрущев вас с Алехой в виду имел – пять лет набросил... на размышления...


Спать ложись, сынок, – донесся мамин голос, ослабленный дремотой и тишью. – Того и гляди, светать станет.

Я потушил лампу, постоял, привыкая к темноте. «Не может быть, чтобы Алешка уже уснул, – подумал я. – Улицу найти можно – налево за пожаркой, но дом в такую темень отыскать трудно».

В сенях где то был фонарик. Несколько дней назад я его видел; батарейка еще дышала.

Осторожно я шарил руками впотьмах. Звякнули бутылки, посыпались какие то коробки...

В ящике с гвоздями в углу глянь, – совсем рядом прозвучал отцов голос...



Отец стоял на пороге, смутно белея мешковатыми кальсонами.

Я достал фонарик, несколько раз мигнул им в потолок – батарейка слабо, но работала.

За пожаркой, на глухой, кончающейся тупичком улице, мазанки лепились тесно. Они были очень похожи одна на другую. Желтое пятно фонаря скользило по заборам, стенам, по черным окнам. Давеча я разворачивался возле колодца с журавлем. Колодец – вот, а дома рядом незнакомы. Я остановился, припоминая, как шел Алешка.

Семен Василич! – окликнули меня из темноты. От забора отделилась тонкая человеческая фигура.

Это ты, Алешка?

Я.



Он подошел ко мне. Ни один из нас не удивился этой встрече...

Закурим? – предложил я.

Закурим...

Мы сели на мокрое от росы бревно у забора. Алешка закурил и протянул зажженную спичку мне. Лицо у него осунулось, но было спокойным и повзрослевшим. Может быть, это мне лишь показалось: пламя спички осветило его снизу, на подбородке на миг зазолотилась щетина, под глазами легли глубокие тени, темные потрескавшиеся губы были сомкнуты так плотно, что ему, наверно, трудно было их разжимать.

Алешка затягивался редко и ожесточенно, обжигая пальцы. Он что то решал. И я чувствовал это.

Завгар живет недалеко – на соседней, – сказал он.



Помедлив, я ответил:

Я провожу тебя...

Обоим надо. Один пойду – ерунда получится. Как вечером.

Хорошо, – сказал я. – Пойдем оба...


Едва Алешка пальцами коснулся распахнутого окна веранды, как там вспыхнул свет и над подоконником возникла сутулая фигура Федора.

Дело есть, Федор Кириллыч, – сказал Алешка глуховатым голосом.



Федор кивнул и негромко ответил:

Штаны сейчас надену... Иди до крыльца, Лешка. – Я стоял в стороне, Федор меня не видел. И, открыв калитку, удивился: – Племяш?



Шлепая босыми ногами по доскам, проложенным во дворе, Федор повел нас к крыльцу. Он сел первым, вытащил из кармана штанов папиросы, торчком сунул по одной Алешке и мне. Прежде чем закурить свою, он долго мял ее и продувал.

Молчали.

С каждой секундой Федор все больше настораживался. Может быть, он ждал неприятного известия из гаража – завгаров не будят из за пустяков – и готовился...

Закурив, Федор грузно повернулся к Алешке.

Давай. Слушаю.



И Алешка, глядя в сторону и куда то себе под ноги, как заведенный рассказывал. Настороженность Федора проходила. Он слушал тяжело, не отрываясь. Думал. Коротко переспрашивал.

Алешка закончил. Федор поднялся и ушел на веранду.

Алешка взглянул на меня враждебно и вопросительно. И я чуть заметно, скорее для самого себя, пожал плечами.

Федор скрипел половицами, шелестел бумагой.

Потом позвал:

Сюда идите, ребята.



На свежеоструганном столе, еще пахнущем сосной, сдвинув в сторону ворох стружек, Федор разложил тетрадь.

Вот бетонка, – нарисовал он в уголке жирный квадратик, глубоко вдавливая карандаш. В его коротких черных пальцах с ногтями, остриженными под корень, карандаш был неестественно тонким.

Трасса... Мост... Развилка, – говорил он, рисуя значки. – Показывайте вашу стратегию.
Стульев на веранде не было. Залитая светом сильной лампочки, с некрашеными досками стен и пола, с верстаком в правом углу, она походила на мастерскую. И только постель, разостланная на полу у окна, делала ее обитаемой.

Дверь в комнату была открыта. Виднелся краешек широкой кровати: там спали дети. Из под одеяла выглядывало несколько пар детских ног.

И оттого, что я увидел это, оттого, что из глубины комнат, погруженных в сумрак, веяло сонным человечьим теплом, точно таким же, как у нас дома, как в каюте на «Коршуне», когда возвращаешься туда после вахты; оттого, что сам Федор в застиранной растянувшейся майке, открывавшей сильные, но беззащитно белые плечи и спину, сосредоточенно склонился над столом, а редкие жесткие волосы на его затылке торчали смешными вихрами, я почувствовал себя так, будто передо мной приоткрылась тайная чужая душа. Приоткрылась и перестала быть чужой.

Я знал, что теперь Федор, так же как Феликс или Меньшенький, для меня не просто привычное имя. Показалось, будто давно давно и навсегда мне понятны эти умные, осторожные, не сразу доверяющие глаза, неторопливые руки и сутулая, затаившая стремительность фигура.

Мне захотелось спросить Федора о чем нибудь обыденном, совершенно не относящемся к нашему разговору. Но я только усмехнулся и тоже склонился над столом.

Вскоре вся трасса лежала перед нами на бумаге.

Ну что ж, – сказал Федор, кладя карандаш. – Неплохо придумано. Неплохо... Можно бросить еще пару ЗИЛов – тогда успеем в самый раз.



Он сел на стол, пытливо поглядел на Алешку.

Чего молчишь, парень?

Я сказал, Федор Кириллыч, – тихо ответил тот.

Давно так ездишь?

Больше года...

Вот как... Я думал, только с весны. Вижу – по девять, а то по десять рейсов делаешь. А кроме тебя, никто... Понять не мог. – Федор принижал голос, чтобы не беспокоить своих.

Федор Кириллыч, я думал... – начал было Алешка.

Эх, Лешка Алешка, – вздохнул Федор, – До чего ты зеленый! Пацан – пацан и есть. Кому это нужно, чтобы ты один первый был? Пошарь ка во лбу – тебе в первую голову не нужно... Ну, ладно, ребята. Спать будем. Утром завтра растолкуем нашим. А вы с Семеном покажете на трассе.


5
Каждое утро я встаю в семь часов утра. Будильник, с вечера поставленный поближе к изголовью, но так, чтобы я не смог дотянуться до него рукой, взрывается ровно в семь. Я сажусь на смятой постели и опускаю босые ноги на прохладные половицы. Потом догадываюсь, что пора вставать. Я валко иду к умывальнику. Он во дворе. И. вода в нем холодная и светлая. Мать подает мне мохнатое полотенце...

...Отец уже завтракает. Я сажусь напротив. Мы молча едим толченую картошку и первые, едва побуревшие помидоры и запиваем все это молоком из больших белых кружек. Молча встаем. Отец протирает свои очки, надевает кепку, я снимаю с гвоздя в летней кухне пиджак, еще хранящий запах автомашины. Кидаю его на плечо. Карманы у пиджака оттопырились – мама положила мне еду. Тропинка узка для двоих. В калитке я пропускаю отца вперед. Его сутулая спина покачивается в трех шагах передо мной. И я думаю, что отцу уже за пятьдесят, и шея у него совсем по стариковски изрезана глубокими, черными от металла и масла трещинами, хотя она еще крепко держит его голову и по прежнему сильна, а мочки ушей поросли жестким серым пухом.

Мы идем, и каждый из нас уже принадлежит своему предстоящему дню, который начался и солнце которого ощутимо ложится на плечи.

За проходной мы расходимся в разные стороны. Отцу направо, в механическую. Там уже шипит автоген и пробует голос токарный станок. Мне прямо, по разъезженной дороге, которую за два года основательно заляпали бетоном, к стоянке автопарка. На опалубке бункеров вдали копаются фигурки. Оттуда долетают веселые, не утомленные еще жарой и пылью голоса. И один голос кажется мне таким знакомым, что сердце тревожно вздрагивает.

Отец обстоятельно шагает к механической, но я медлю, потому что через несколько шагов он остановится и скажет: «Увеличь зазор в свечах. Будет лучше тянуть. Двигатель поношенный. Если увеличишь разрыв, не так станет забрызгивать маслом...» Может быть, он скажет что нибудь другое... Ну, например, посоветует долить аккумуляторные банки, потому что сейчас жарко и электролит быстро испаряется. А крепкий раствор разъедает свинец. Но обязательно он что нибудь посоветует. И каждый раз я односложно отвечаю:

Хорошо, батя...


Один за другим, набирая скорость, мимо меня идут на трассу самосвалы. И мне становится необыкновенно удобно стоять на прибитой баллонами обочине, когда шофера, которых я не успеваю попристальнее разглядеть, здороваются со мной из кабин: один снимет на мгновение руку с баранки, чтобы махнуть ею, и приоткроет в улыбке губы; другой молча тряхнет головой и, оторвав взгляд от дороги, поведет глазами в мою сторону; третий вместо приветствия чуть прижимает пальцем кнопку сигнала.

Я ускоряю шаги, увидев издали свой облупленный ГАЗ 93.

Мой самосвал бегает последний сезон. Он честно выполнил все, что от него требовалось: бункера почти готовы, и Валя с девчатами льет последние кубометры бетона.

Осенью его спишут. Он годы будет стоять в дальнем углу двора, волнуя только поселковых мальчишек, и зарастать диким конопляником, пока Федор не решится отбуксировать его в утиль.

Грустно и немного жаль машину. Я еще держу .руки на потрескавшейся баранке, еще злюсь, что сквозь желтое ветровое стекло плохо видно дорогу, но чувствую, что и для меня мой «газик» с каждым новым рейсом уходит в прошлое.

Мне показалось, что, выписывая мне путевку, Федор особенно – не так, как всегда, – посмотрел на меня.

Что с тобой, племяш? Случилось что нибудь? – спросил он.

Нет, а что?

Вид у тебя какой то странный. Как в бане вымылся или заново родился....

День сегодня горячий, Федор!

Держи. – Он подал мне путевку.


<< предыдущая страница   следующая страница >>



Гордость — это роскошь, которую влюбленная женщина не может себе позволить. Клэр Люс
ещё >>