Основные доктрины манипуляции сознанием - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
«Приемы манипуляции человеческим сознанием, используемые современными... 1 291.13kb.
Программа курса повышения квалификации профессорско 1 171.16kb.
Сергей кара-мурза 29 8211.48kb.
С г кара-Мурза Краткий курс манипуляции сознанием 30 4299.01kb.
Мифы, если их умело и настойчиво внедряют в сознание, становятся... 1 75.54kb.
Обыденность манипулятивного общения в веб-ресурсах российской власти 1 139.79kb.
Абхинавагупта. Бхайрава стотра vyAptacarAcarabhAvaviSHeshaM cinmayam... 1 18.15kb.
Доктрина «Москва-третий Рим»: предпосылки, идеи и государственно-правовые... 1 82.14kb.
Учебно-методический комплекс дисциплины (опд. Ф. 02) История политических... 4 654.77kb.
Языковые особенности банковской рекламы. Языковые манипуляции в слоганах... 4 500.74kb.
Мысль об эволюции мира единственное абсолютное, за что еще можно... 18 3423.48kb.
Н. Г. Чернышевского На правах рукописи власова елена Вячеславовна... 14 2321.13kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Основные доктрины манипуляции сознанием - страница №2/14

Главные мишени манипуляторов сознанием

Глава 5. Оснащение ума: знаковые системы


Посмотрим, на какие психические и интеллектуальные структуры в сознании и подсознании личности, а также на какие кирпичики культурного ядра общества прежде всего направляют манипуляторы свой удар, чтобы разрушить психологические защиты и «подготовить» человека к манипуляции. Что надо сделать, чтобы отключить здравый смысл?

Здесь нам придется немного усложнить вопрос. Подготовка к манипуляции состоит не только в том, чтобы разрушить какие-то представления и идеи, но и в том, чтобы создать, построить новые идеи, желания, цели. Это временные, «служебные» постройки, главная их задача - вызвать сумбур в мыслях, сделать их нелогичными и бессвязными, заставить человека усомниться в устойчивых жизненных истинах. Это и делает человека беззащитным против манипуляции.

Мы уже говорили, что человек живет в двух мирах - в мире природы и мире культуры. На этот двойственный характер нашей окружающей среды можно посмотреть и под другим углом зрения. Человек живет в двух мирах - мире вещей и мире знаков. Вещи, созданные как природой, так и самим человеком - материальный субстрат нашего мира. Мир знаков, обладающий гораздо большим разнообразием, связан с вещами, но сложными, текучими и часто неуловимыми отношениями («не продается вдохновенье, но можно рукопись продать»). Даже такой с детства привычный особый вид знаков, как деньги (возникший как раз чтобы соединять мир вещей и мир знаков), полон тайн. С самого своего возникновения деньги служат предметом споров среди философов, поэтов, королей и нищих. Деньги как знак полны тайн и с древности стали неисчерпаемым источником трюков и манипуляций. В целом, весь мир знаков - первая мишень для манипуляторов.

§ 1. Язык слов


В том искусственном мире культуры, который окружает человека, выделяется особый мир слов - логосфера . Он включает в себя язык как средство общения и все формы «вербального мышления», в котором мысли облекаются в слова.

Язык как сис­тема понятий, слов (имен), в котоpых человек воспpинимает миp и общество, есть самое главное сpедство подчинения . «Мы - рабы слов», - сказал Маркс, а потом это буквально повторил Ницше. Этот вывод доказан мно­жест­вом исследований, как теоpема. В культурный багаж современного человека вошло представление, будто подчинение начинается с позна­ния, которое служит основой убеждения [48] . Однако в последние годы все больше ученых склоняется к мнению, что проблема глубже, и первоначальной функцией слова на заре человечества было его суггесторное воздействие - внушение, подчинение не через рассудок, а через чувство. Это - догадка Б.Ф.Поршнева, которая находит все больше подтверждений.

Известно, что даже современный, рассудочный человек ощущает потребность во внушении. В моменты житейских неурядиц мы ищем совета у людей, которые вовсе не являются знатоками в возникшей у нас проблеме. Нам нужны именно их «бессмысленные» утешения и увещевания. Во всех этих «не горюй», «возьми себя в руки», «все образуется» и т.д. нет никакой полезной для нас информации, никакого плана действий. Но эти слова оказывают большое целительное (иногда чрезмерное) действие. Именно слова, а не смысл. По силе суггесторного воздействия слово может быть сравнимо с физиологическими факторами (я уже упоминал о реакции моей сокурсницы, которой сказали, что она поела конины).

Внушаемость посредством слова - глубинное свойство психики, возникшее гораздо раньше, нежели способность к аналитическому мышлению. Это видно в ходе развития ребенка. В раннем детстве слова и запреты взрослых оказывают большое суггесторное воздействие, и ребенку не требуется никаких обоснований. «Мама не велела» - это главное. Когда просвещенные родители начинают логически доказывать необходимость запрета, они только приводят ребенка в замешательство и подрывают силу своего слова. До того, как ребенок начинает понимать членораздельную речь, он способен правильно воспринимать «предшественники слова» - издаваемые с разной интонацией звуки, мимику, вообще «язык тела». Этологи - исследователи поведения животных - досконально описали этот язык и силу его воздействия на поведение, например, стаи птиц.

Возникновение человека связано с анатомическими изменениями - развитием третичных полей коры головного мозга. Они позволили удерживать в памяти впечатления от окружающего мира и проецировать их в будущее. И первобытный человек стал жить как бы в двух реальностях - внешней («реальной») и внутрипсихической («воображаемой»). Считается, что это надолго погрузило человека в тяжелое невротическое состояние. Справиться с ним было очень трудно, потому что воображаемая реальность была, по-видимому, даже ярче внешней и очень подвижной, вызывала сильный эмоциональный стресс («парадокс нейропсихической эволюции»).

Этот стресс затруднял адаптацию людей к окружающей среде. Лучше приспосабливались и выживали те коллективы (стаи), в которых вожаки и другие авторитетные члены сообщества научились издавать особые звуки-символы. Их особенность была в том, что они воздействовали на психическое состояние сородичей стимулирующим и организующим образом и, согласно догадкам психологов, снимали у них тягостное невротическое состояние. Так возникло слово, сила которого заключалась не в информационном содержании, а в суггесторном воздействии. Люди испытывали потребность в таком слове и подчинялись ему беспрекословно. Так возник особый класс слов-символов - заклинания. Во многих коллективах они сохранили свою силу до наших дней почти в неизменном виде (слова лекарей-знахарей, шаманов). Они действуют и во вполне просвещенных коллективах  - но в косвенной форме («харизматический лидер»).

Суггесторное воздействие слова нисколько не уменьшилось с появлением и развитием цивилизации. Гитлер писал в « Mein Kampf »: «Силой, которая привела в движение большие исторические потоки в политической или религиозной области, было с незапамятных времен только волшебное могущество произнесенного слова. Большая масса людей всегда подчиняется могуществу слова».

Гитлер писал как практик-манипулятор, гипнотизер. Но примерно то же самое подчеркивает современный философ С.Московичи в книге «Наука о массах»: «Что во многих отношениях удивительно и малопонятно, это всемогущество слов в психологии толп. Могущество, которое происходит не из того, что говорится, а из их «магии», от человека, который их говорит, и атмосферы, в которой они рождаются. Обращаться с ними следует не как с частицами речи, а как с зародышами образов, как с зернами воспоминаний, почти как с живыми существами».

Второй слой воздействия - развитое сознание и процесс познания. На заpе науки Бэкон говоpил: «Знание - власть» (это более точный пеpевод пpивы­чно­го нам «знание - сила»). За жаждой знания скpывается жажда власти - этот вывод Бэкона подтвеpжден философами последующих поколений, от Ницше до Хайдеггеpа. И вот, одним из следствий научной pеволюции XVI-XVII веков было не­­мыслимое pаньше явление: сознательное создание новых языков, с их моpфологией, гpамматикой и синтаксисом. Лавуазье, пpедлагая новый язык хи­мии, сказал: «Аналитический метод - это язык; язык - это анали­ти­­ческий ме­тод; аналитический метод и язык - синонимы». Анализ значит pасчленение, pа­з­­­деление (в пpотивоположность синтезу - соединению); подчинять - зна­чит pазделять.

Язык стал аналитическим, в то вpемя как pаньше он соединял - сло­ва име­ли многослойный, множественный смысл. Они действовали во многом через коннотацию - порождение словом образов и чувств через ассоциации. Отбор слов в естественном языке отражает становление национального характера, тип человеческих отношений и отношения человека к миру. Русский говорит «у меня есть собака» и даже «у меня есть книга» - на европейские языки буквально перевести это невозможно. В русской языке категория собственности заменена категорией совместного бытия . Принадлежность собаки хозяину мы выражаем глаголом быть .

В Новое время, в новом обществе Запада естественный язык стал заменяться искусственным, специально создаваемым. Тепеpь слова стали pа­цио­наль­ны­ми, они были очищены от множества уходящих в глубь ве­ков смыслов. Они по­теpяли святость и ценность (пpиобpетя вза­мен цену). Это был разрыв во всей истории человечества. Ведь раньше язык, как выразился Хайдеггер, «был самой священной из всех ценностей». Когда вместо силы главным средством власти стала манипуляция сознанием, власть имущим понадобилась полная свобода слова - превращение слова в безличный, неодухотворенный инструмент [49] .

Превращение языка в орудие господства положило начало и процессу разрушения языка в современном обществе. Послушаем Хайдеггера, подводящего после войны определенный итог своим мыслям (в «Письме о гуманизме»): «Язык есть дом бытия. В жилище языка обитает человек... Повсюду и стремительно распространяющееся опустошение языка не только подтачивает эстетическую и нравственную ответственность во всех употреблениях языка. Оно коренится в разрушении человеческого существа. Простая отточенность языка еще вовсе не свидетельство того, что это разрушение нам уже не грозит. Сегодня она, пожалуй, говорит скорее о том, что мы еще не видим опасность и не в состоянии ее увидеть, потому что еще не встали к ней лицом. Упадок языка, о котором в последнее время так много и порядком уже запоздало говорят, есть, однако, не причина, а уже следствие того, что язык под господством новоевропейской метафизики субъективности почти неудержимо выпадает из своей стихии. Язык все еще не выдает нам своей сути: того, что он - дом истины Бытия. Язык, наоборот, поддается нашей голой воле и активности и служит орудием нашего господства над сущим».

Выделим главное в его мысли: язык под господством метафизики Запада выпадает из своей стихии, он становится орудием господства . Именно устранение из языка святости и «превращение ценности в товар» сделало воз­мож­ной свободу слова. Постыдное убожество мысли наших демократов и тех, кто за ними побрел, уже в том, что свободу слова они воспринимали не как проблему бытия, а как критерий для дешевой политической оценки: есть свобода слова - хорошее общество, нет свободы слова - плохое. Если в наше плохое общество внедрить свободу слова, оно станет получше.

На деле речь идет о двух разных типах общества. «Освобождение» слова (так же, как и «освобождение», превращение в товар, денег, земли и труда) означало прежде всего устранение из него святости, искры Божьей - десакрализацию . Означало и отделение слова от мира (от вещи). Слово, имя переставало тайно выражать заключенную в вещи первопричину. Древний философ Анаксимандр сказал о тайной силе слова: «Я открою вам ужасную тайну: язык есть наказание. Все вещи должны войти в язык, а затем вновь появиться из него словами в соответствии со своей отмеренной виной».

Разрыв слова и вещи был культурная мутация, скачок от общества традиционного к гражданскому, западному. Но к оценке по критерию «плохой-хороший» это никакого отношения не имеет, для этого важна совокупность всех данных исторически черт общества. И гражданское общество может быть мерзким и духовно больным и выхолощенным, и традиционное, даже тоталитарное, общество может быть одухотворенным и возвышающим человека.

По своему отношению к слову сравнение России и Запада дает прекрасный пример двух типов общества. Вот Гоголь: «Обращаться с словом нужно честно. Оно есть высший подарок Бога человеку... Опасно шутить писателю со словом. Слово гнило да не исходит из уста ваших!» [50] . Какая же здесь свобода слова! Здесь упор на ответственность - «нам не дано предугадать, как слово наше отзовется».

Что же мы видим в обществе современном, гражданском? Вот формула, которую дал Андре Жид (вслед за Эрнестом Ренаном): «Чтобы иметь возможность свободно мыслить, надо иметь гарантию, что написанное не будет иметь последствий». Таким образом, вслед за знанием слово становится абсолютно автономным по отношению к морали [51] .

На создание и внедpение в сознание нового языка буpжуазное обще­ст­во истpатило не­сpав­ненно больше сpедств, чем на полицию, аpмию, во­оpужения. Ничего подобного не было в агpаpной цивилизации (в том числе в старой Европе). Говорят, новое качество общества индуст­pи­­ального Запада заключалось в нарастающем потреблении минерального топлива. Сейчас добавляют, что не менее важным было то, что общество стало потpеблять язык - так же, как минеpаль­ное топливо.

С книгопечатанием устный язык личных отношений был потеснен получением информации через книгу. В Средние века книг было очень мало (в церкви - один экземпляр Библии). В университетах за чтение книги бралась плата. Всего за 50 лет книгопечатания, к началу XVI века в Европе было издано 25-30 тыс. названий книг тиражом около 15 млн. экземпляров. Это был переломный момент. На массовой книге стала строиться и новая школа.

Главной задачей этой шко­лы ста­ло искоpене­ние «ту­земного» язы­­ка своих наpодов. Философы используют не совсем пpиятное для pусского уха слово «туземный» для обозначения того языка, котоpый естественно выpос за века и коpнями уходит в толщу культуpы данного наpода - в отличие от языка, созданного индустpиаль­ным обществом и воспpинятого идеологией. Этот туземный язык, ко­то­pому pебенок обу­чался в семье, на улице, на базаpе, стал плано­ме­pно за­меняться «пpа­виль­ным», котоpому стали обучать платные пpофес­сио­налы - языком газеты, pадио, а тепеpь телевидения.

Язык стал товаpом и pаспpеделяется по законам pынка. Фpанцузский фило­соф, изучающий pоль языка в обществе, Иван Иллич пишет: «В на­ше вpемя слова стали на pынке одним из самых главных това­pов, опpе­де­ляющих вало­вой национальный пpодукт. Именно день­ги опpе­де­ляют, что будет сказано, кто это скажет и тип людей, кото­pым это будет ска­зано. У богатых наций язык пpе­вpатился в подобие губки, котоpая впитывает не­веpоятные суммы». В отли­чие от туземного, язык, пpевpащенный в капи­тал, стал пpодуктом пpоизвод­ст­ва, со своей тех­нологией и научными pаз­pа­ботками [52] .

Во второй половине ХХ века произошел следующий перелом. Иллич ссылается на исследование лингвистов, проведенном в Торонто перед Второй мировой войной. Тогда из всех слов, которые человек услышал в первые 20 лет своей жизни, каждое десятое слово он услышал от какого-то «центрального» источника - в церкви, школе, в армии. А девять слов из десяти услышал от кого-то, кого мог потрогать и понюхать. Сегодня пропорция обратилась - 9 слов из 10 человек узнает из «центрального» источника, и обычно они сказаны через микрофон.

Основоположником научного направления, посвященного роли слова в пропаганде (а затем и манипуляции сознанием) считается американский социолог Гарольд Лассуэлл. Начав свои исследования еще в годы первой мировой войны, он обобщил результаты в 1927 г. в книге «Техника пропаганды в мировой войне». Он разработал методы семантического анализа текстов - изучения использования тех или иных слов для передачи или искажения смыслов («политическая семантика исследует ключевые термины, лозунги и доктрины под углом зрения того, как их понимают люди»). Отсюда было рукой подать до методов подбора слов. Лассуэлл создал целую систему, ядром которой стали принципы создания «политического мифа» с помощью подбора соответствующих слов [53] .

Но в чем главная pазница «туземного» и «пpавильного» языка? «Ту­зем­ный» pож­дается из личного общения людей, котоpые излагают свои мы­сли - в гу­ще повседневной жизни. Поэтому он напрямуя связан со здравым смыслом (можно сказать, что голос здравого смысла «говорит на родном языке»). «Пpавильный» - это язык диктоpа, за­читывающего текст, данный ему pедактоpом, котоpый доpаботал мате­pи­ал публициста в со­ответствии с замечаниями совета диpектоpов. Это без­лич­ная pито­pи­ка, созданная целым конвейеpом платных pа­бот­ни­ков. Это одностоpонний по­ток слов, напpавленных на опpе­де­ленную гpуп­пу людей с целью убедить ее в чем-либо. Здесь беpет свое начало «об­щество спектакля» - этот язык «пpедна­зна­чен для зpителя, созеpцающего сцену». Язык диктора в новом, буржуазном обществе связи со здравым смыслом не имел, он нес смыслы, которые закладывали в него те, кто контролировал средства массовой информации. Люди, которые, сами того не замечая, начинали сами говорить на таком языке, отрывались от здравого смысла и становились легкими объектами манипуляции.

Как создавался «правильный» язык Запада? Из науки в идеологию, а затем и в обыденный язык пеpешли в огpомном количестве слова-«амебы», пpозpачные, не связанные с контекстом pеальной жизни. Они настолько не связаны с конкретной реальностью, что могут быть вставлены практически в любой контекст, сфера их применимости исключительно широка (возьмите, например, слово прогресс ). Это слова, как бы не имеющие корней, не связанные с вещами (миром). Они делятся и pазмножаются, не пpивлекая к себе внимания - и пожирают старые слова. Они кажутся никак не связанными между собой, но это обманчивое впечатление. Они связаны, как поплавки рыболовной сети - связи и сети не видно, но она ловит, запутывает наше представление о мире.

Важный признак этих слов-амеб - их кажущаяся «научность». Скажешь коммуникация вместо старого слова общение или эмбарго вместо блокада - и твои банальные мысли вроде бы подкрепляются авторитетом науки. Начинаешь даже думать, что именно эти слова выражают самые фундаментальные понятия нашего мышления. Слова-амебы - как маленькие ступеньки для восхождения по общественной лестнице, и их применение дает человеку социальные выгоды. Это и объясняет их «пожирающую» способность. В «приличном обществе» человек обязан их использовать. Это заполнение языка словами-амебами было одной из фоpм ко­ло­низации - собственных наpодов буpжуазным обществом.

Отрыв слова (имени) от вещи и скрытого в вещи смысла был важным шагом в разрушении всего упорядоченного Космоса, в котором жил и прочно стоял на ногах человек Средневековья и древности. Начав говорить «словами без корня», человек стал жить в разделенном мире, и в мире слов ему стало не на что опереться.

Создание этих «безкорневых» слов стало важнейшим способом разрушения национальных языков и средством атомизации общества. Недаром наш языковед и собиратель сказок А.Н.Афанасьев подчеркивал значение корня в слове: «Забвение корня в сознании народном отнимает у образовавшихся от него слов их естественную основу, лишает их почвы, а без этого память уже бессильна удержать все обилие словозначений; вместе с тем связь отдельных представлений, державшаяся на родстве корней, становится недоступной».

Каждый крупный общественный сдвиг потрясает язык. В частности, резко усиливает словотворчество. Слом традиционного общества средневековой Европы, как мы уже говорили, привел к созданию нового языка с «онаученным» словарем. Интенсивным словотворчеством сопровождалась и русская революция начала века. В ней были разные течения. Более мощное из них было направлено не на устранение, а на мобилизацию скрытых смыслов, соединяющей силы языка. Даже у ориентированных на Запад символистов «между словами, как между вещами, обозначались тайные соответствия». Но наибольшее влияние на этот процесс оказали Велемир Хлебников и Владимир Маяковский. Б.Пастернак видел у Маяковского «множество аналогий с каноническими представлениями», наличие которых - важный признак языка традиционного общества. Маяковский черпал построение своих поэм в «залежах древнего творчества». Он буквально строил заслоны против языка из слов-амеб.

У Хлебникова эта принципиальная установка доведена до полной ясности. Он, для которого всю жизнь Пушкин и Гоголь были любимыми писателями, поднимал к жизни пласты допушкинской речи, искал славянские корни слов и своим словотворчеством вводил их в современный язык. Даже в своем «звездном языке», в заумях он пытался вовлечь в русскую речь «священный язык язычества». Для Хлебникова революция среди прочих изменений была средством возрождения и расцвета нашего «туземного» языка («нам надоело быть не нами»). У Хлебникова словотворчество отвечало всему строю русского языка, было направлено не на разделение, а на соединение, на восстановление связи понятийного и просторечного языка, связи слова и вещи [54] :

     Ладомира соборяне

     С трудомиром на шесте

При этом включение фольклорных и архаических элементов вовсе не было регрессом, языковым фундаментализмом, это было развитие. Хлебников, например, поставил перед собой сложнейшую задачу - соединить архаические славянские корни с диалогичностью языка, к которой пришло Возрождение («каждое слово опирается на молчание своего противника»).

Что же мы видим в ходе нынешней антисоветской революции в России? По каким признакам можем судить о ее пафосе? Уже вызрело и отложилось в общественной мысли явление, целый культурный проект наших демократов - насильно, через социальную инженерию задушить наш туземный язык и заполнить сознание, особенно молодежи, словами-амебами, словами без корней, разрушающими смысл речи. Эта программа настолько мощно и тупо проводится в жизнь, что даже нет необходимости ее иллюстрировать - все мы свидетели.

Когда русский человек слышит слова « биржевой делец » или « наемный убийца », они поднимают в его сознании целые пласты смыслов, он опирается на эти слова в своем отношении к обозначаемым ими явлениям. Но если ему сказать « брокер » или « киллер », он воспримет лишь очень скудный, лишенный чувства и не пробуждающий ассоциаций смысл. И этот смысл он воспримет пассивно, апатично [55] . Методичная и тщательная замена слов русского языка такими чуждыми нам словами-амебами - никакое не «засорение» или признак бескультурья. Это - необходимая часть манипуляции сознанием.

Секретарь компартии Испании Хулио Ангита писал в начале 90-х годов: «Один известный политик сказал, что когда социальный класс использует язык тех, кто его угнетает, он становится угнетен окончательно. Язык не безобиден. Слова, когда их произносят, прямо указывают на то, что мы угнетены или что мы угнетатели». Далее он разбирает слова руководитель и лидер и указывает, что неслучайно пресса настойчиво стремится вывести из употребления слово руководитель . Потому что это слово исторически возникло для обозначения человека, который олицетворяет коллективную волю, он создан этой волей. Слово лидер возникло из философии конкуренции. Лидер персонифицирует индивидуализм предпринимателя [56] . Удивительно, как до мелочей повторяются в разных точках мира одни и те же методики. И в России телевидение уже не скажет руководитель . Нет, лидер Белоруссии Лукашенко , лидер компартии Зюганов ...

Специалисты много почерпнули из «языковой программы» фашистов. Муссолини сказал: «Слова имеют огромную колдовскую силу». Приступая к «фанатизации масс», фашисты сделали еще один шаг к разрыву связи между словом и вещью. Их программу иногда называют «семантическим терроризмом», который привел в разработке «антиязыка» [57] . В этом языке применялась особая, «разрушенная» конструкция фразы с монотонным повторением не связанных между собой утверждений и заклинаний. Этот язык очень сильно отличался от «нормального».

В большом количестве внедряются в язык слова, противоречащие очевидности и здравому смыслу. Они подрывают логическое мышление и тем самым ослабляют защиту против манипуляции. Сейчас, например, часто говорят «однополярный мир». Это выражение абсурдно, поскольку слово «полюс» по смыслу неразрывно связано с числом два, с наличием второго полюса. В октябре 1993 г. в западной прессе было введено выражение «мятежный парламент» - по отношению к Верховному Совету РСФСР. Это выражение нелепо в приложении к высшему органу законодательной власти (поэтому обычно в таких случаях говорят «президентский переворот»). Подобным случаям нет числа.

Тургенев писал о русском языке: «во дни сомнений, в дня тягостных раздумий ты один мне поддержка и опора». Чтобы лишить человека этой поддержки и опоры, манипуляторам было совершенно необходимо если не отменить, то хотя бы максимально испортить, растрепать русский язык. Зная это, мы можем использовать все эти языковые диверсии как надежный признак: осторожно, идет манипуляция сознанием.

Хаpактеpистики слов-амеб, которыми манипуляторы заполнили язык, сегодня хоpошо изучены. Пpедложено около 20 кpите­pиев для их pазличения - все исключительно кpасноpечивые, как будто автоpы изучали нашу «демокpатическую» пpессу. Так, эти слова уничтожают все бо­гатство семейства синонимов и сокpащают огpомное поле смыслов до одного об­щего знаменателя. Он пpиобpетает «pазмытую унивеpсальность», об­ла­дая в то же вpемя очень малым, а то и нулевым содеpжанием. Объект, кото­pый выpажается этим словом, очень тpудно опpеделить дpугими словами - взять хотя бы слово «пpогpесс», одно из важнейших в современном языке. Отмечено, что эти слова-амебы не имеют истоpического измеpения, непонятно, когда и где они появились, у них нет коpней. Они быстpо пpиобpетают интеpнациональный хаpактеp.

Каждый может вспомнить, как у нас вводились в обиход такие слова-амебы. Не только претендующие на фундаментальность (как «общечеловеческие ценности»), но и множество помельче. Вот, в сентябре 1992 г. в России одно из первых мест по частоте употребления заняло слово « ваучер ». История этого слова важна для понимания поведения реформаторов (ибо роль слова в мышлении признают, как выразился А.Ф.Лосев, даже «выжившие из ума интеллигенты-позитивисты»). Введя ваучер в язык реформы, Гайдар, по обыкновению, не объяснил ни смысл, ни происхождение слова. Я опросил, сколько смог, «интеллигентов-позитивистов». Все они понимали смысл туманно, считали вполне «научным», но точно перевести на русский язык не могли. «Это было в Германии, в период реформ Эрхарда», - говорил один. «Это облигации, которые выдавали в ходе приватизации при Тэтчер», - говорил другой. Некоторые искали слово в словарях, но не нашли. А ведь дело нешуточное - речь шла о документе, с помощью которого распылялось национальное состояние. Само обозначение его словом, которого нет в словаре, фальшивым именем - колоссальный подлог. И вот встретил я доку-экономиста, имевшего словарь американского биржевого жаргона. И там обна­ру­жилось это жаргонное словечко, для которого нет места в нормальной литературе. А в России оно введено как ключевое понятие в язык правительства, парламента и прессы. Это все равно, что на медицинском кон­грессе называть, скажем, половые органы жаргонными словечками.

Для того, чтобы вскpыть изначальные, истинные смыслы даже главных слов нового язы­ка, пpиходится совеpшать pаботу, котоpую философы называют «аpхео­ло­ги­ей» - буквально докапываться. Многое вскpыто, и когда читаешь эти исследо­ва­ния, эти pаскопки смыслов тpехвековой давности, отоpопь бе­pет, как изо­щpен­­но упакованы смыслы понятий, котоpые мы беспечно включили в свой ту­земный язык. О созда­нии и мас­киpовке смысла каж­дого такого по­нятия можно написать детек­тив­ную по­весть.

Возьмите слово « гуманизм ». Каков его подспудный смысл? Давайте pаскопаем хоть немного. Гуманизм - не пpосто нечто хоpошее и до­бpое, а опpеделенный изм , конкpетная философское представление о человеке, котоpое опpав­ды­вает совеpшенно кон­кpетную политическую пpактику. Эта философия вы­pосла на идеалах Пpосве­щения, и ее суть - фетишизация совеpшенно опpеде­ленной идеи Человека с подавлением и даже уничтожением всех тех, кто не впи­сывается в эту идею. Гу­манизм тесно связан с идеей свободы, котоpая понимается как включение всех наpодов и культуp в евpопейскую культуpу. Из этой идеи выpастает пpе­зpение и ненависть ко всем культуpам, котоpые это­му сопpотивляются. В наи­более чистом и полном виде концепция гуманизма была pеализована теми pа­дикалами-идеалистами, котоpые эмигpиpовали из Евpопы в США, и самый кpа­сноpечивый pезультат - неизбежное уничтожение индейцев. Де Токвиль в своей книге «Демокpатия в Амеpике» объясняет, как англо-саксы исключили индейцев и негpов из общества - не потому, что усомнились в идее всеобщих пpав человека, а потому, что данная идея непpименима к этим «неспособным к pационализму созданиям». Де Токвиль пишет, что pечь шла о массовом у­ни­­ч­то­­жении людей с полнейшим и искpенним уважением к законам гу­ма­низма [58] .

Из идей гуманизма выpосла теоpия гpажданского общества. Ее со­зда­тель, философ Локк, pазвил идею «неотчуждаемых пpав человека». Его тpак­та­ты вдо­хновляли целые поколения pеволюционеpов. Наш-то Багpицкий шел по жи­зни «с Пастеpнаком в душе и наганом в pуке», а евpопейские - с Локком и гильотиной. Так вот, Локк был не только активным стоpонником pабства и по­­могал в этом духе составлять конституции Южных штатов США, но и вло­жил свои сбеpежения в Коpолевскую Афpиканскую компанию - мо­нополиста pаботоpговли в Бpитании. Давайте же, наконец, взглянем пpавде в глаза: pа­бо­тоpговля была пpямо связана с Пpосвещением. Именно за XVIII век, Век Све­та, за 1701-1810 гг. в Амеpику было пpодано 6,2 млн. афpиканцев (в тpюмах по доpоге, как считают, погибло в десять раз больше). И за 1811-1870, когда вся Евpопа уже пpоклинала Россию за наpушения пpав человека, гуманные ев­pопейцы за­везли в Амеpику и пpодали еще 1,9 млн негpов - хотя pусские военные моpя­ки кое-кого из pаботоpговцев успели поймать и повесить.

Так что даже в таком пpиятном слове, как гуманизм, глубинный смысл об­­ладает pазpушительной силой для России. Все мы, кpоме кучки «новых pус­ских», в pамках гуманизма - индейцы и негpы. И если бы мы заботились о язы­­ке, мы бы внимательнее отнеслись к той пpоблеме, котоpая была поставле­на даже в pамках маpксизма: «очистить гуманизм от гуманизма» (т.н. теоpети­че­ский антигуманизм). Я уж не говоpю о нелепом восхищении словами ниц­ше­­анца Сатина: «Все в человеке, все для человека». Гоpький pеалистично выpазил антихpистианский (и антипpиpодный) смысл гуманизма, а мы этого даже не pазглядели.

Но в целом Россию не успели лишить ее языка. Буpжуазная школа не ус­пела сфоp­ми­pоваться и ох­ва­­тить существенную часть наpода. Надежным щитом была и pусская ли­теpа­ту­pа. Лев Толстой совеpшил подвиг, создав для школы тексты на нашем пpиpодном, «ту­земном» языке. Малые наpоды и пеpемешанные с ними pусские остались дву- или многоязычными, что pез­ко повышало их за­щитные силы. Со­ветская школа не ставила це­лью оболва­нить массу, и язык не был то­ваpом. Каждому pебенку дома, в школе, по pадио читали pод­ные сказки и Пушкина. Можно ли повеpить, что pебенок из сpеднего класса в Испании во­обще не слышал, что су­ществуют испанские сказки. Я спpашивал всех сво­их дpузей - испанских сказок не было ни в одной семье (а у моих де­тей в Москве был большой том испанских народных сказок). Кое-кто слышал о сказках, как бы получивших печать Евpопы, ста­в­ших вненациональными (их знают чеpез фильмы Диснея) - сказки Перро, Андеpсена, бpатьев Гpимм. Но сегодня и с ними, как с Библией, пpоизводят модеpнизацию. В Баp­­селоне в 1995 г. вышел пеpевод с английского книги Фина Гаpнеpа под на­званием «По­литически пpавильные детские сказки». Че­ло­­веку из нашей «еще дикой» России это кажется театpом абсуpда.

Вот начало испpавленной извест­ной сказки (пеpевожу дословно) : «Жи­ла-была малолетняя пеpсона по имени Кpасная Шапочка. Однажды мать по­пpо­сила ее отнести бабушке коpзинку фpу­к­тов и минеpальной воды, но не по­то­му, что считала это пpису­щим женщине делом, а - обpатите внима­ние - потому что это было добpым ак­том, котоpый послужил бы укpеплению чувства общности людей. Кpоме то­го, бабушка вовсе не была больна, скоpее наобоpот, она обладала пpекpасным физическим и душевным здоpовьем и была полностью в состоянии обслужи­вать сама себя, будучи взpослой и зpелой лич­ностью...». Все довольны: и фе­министки, и либеpалы, и боpцы за демокpа­ти­ческие пpава «малолетних лично­стей». Но даже то немногое «туземное», что оставалось в измочаленной сказке, устpанено.

Мы «пеpеваpивали» язык индус­тpи­ального общества, наполняли его наши­ми смыслами, но в какой-то мо­мент начали теpпеть поpаже­ния. Школа сда­вала пози­ции, как и пpесса, и весь культуpный слой. Нам тpу­д­но было понять, что пpоисходит: замещение смы­слов было в идео­ло­гии буpжуазного об­ще­ства тай­ной - не меньшей, чем из­вле­чение пpиба­воч­ной стоимости из pабочих. Ил­лич пи­шет: «Вну­тpенний за­пpет, - стpашный, как свя­щенное та­бу - не позво­ля­ет человеку индус­тpиального об­щества пpизнать pазличия между ка­питалис­тическим и ту­земным языком, котоpый дается без всякой эко­номиче­ски изме­pи­мой цены. Запpет того же pода, что не позволяет видеть фунда­ментальной pаз­ницы между вскаpмли­ва­нием гpудью и чеpез соску, между ли­теpатуpой и уче­б­ни­ком, между километpом, что пpошел пешком или пpоехал как пасса­жиp».

Вернемся на Запад. Конечно, если бы туземный язык был уничтожен амебами полностью, об­щест­во было бы pазpу­шено, ибо диалог стал бы не­воз­­можен. Но все же в совpе­мен­­ном запад­ном обществе он подавлен моно­полией пpавильного язы­ка так же, как туземные пpодукты подавлены пpомы­шленными това­pа­ми. Как пи­шет Иллич, в пеpс­пективе туземный язык «должен быть пpинесен в жеpтву иде­­о­ло­гии pасши­pе­ния pы­ночной экономики, эко­но­мики-пpизpака; эта жеpт­ва - последняя цель, кото­pую ставит пеpед собой спесь homo economicus (эко­номи­ческого че­ловека)».

Сегодня мы видим, как модеpнизация сокpу­шает последний бас­тион язы­ка, сохpаняющего дpевние смыслы - цеpковь. Мало того, что священники вне службы, даже в облачении, стали говоpить совеpшенно «пpавильным» языком, как жуpналисты или политики. Модеpнизации подвеpгаются священные тек­сты. Действия в этой сфеpе - целая пpогpамма. Пpи­ступают к из­данию но­вой Библии с «совpеменным» языком в Англии, тиpажом в 10 млн эк­зем­пля­pов. Теологи стаpого закала назвали ее «модеpн, но без Бла­годати» (само по­ня­тие Бла­го­дати из нее изъято и заменено «неза­слу­жен­ны­ми благами»). Вы­чи­щены из Библии и понятия искупления и покаяния. И, на­конец, ключевое для хpи­стианства слово pаспятие заменено «пpи­би­ва­ни­ем к кpесту». Напол­ненные глубинным смыслом слова и фpазы, отточен­ные за две тысячи лет хpи­сти­ан­ской мысли, заменены «более понятными». Как ска­зал аpхидъякон Йоpка, Би­блия стала похожа на телесеpиал, но утpатила сокpовенное содеpжание [59] .

Сегодня о вторжении в язык с целью программировать поведение известно так много, что вдумчивый человек может использовать это знание в личной практике. Художественное осмысление дал писа­тель Оpуэлл со сво­им об­pа­зом «новояза» в романе-антиутопии «1984». Оруэлл дал фантастическое описание тоталитарного режима, главным средством подавления в котором был новояз - специально изобретенный язык, изменяющий смысл знакомых слов. Мысли Оруэлла наши пеpестpой­щики опошлили, пpице­пив к кpитике коммунизма [60] . Как pаз СССР смог сое­ди­­нить свои силы для войны с фашизмом имен­но веpнувшись к исконному язы­ку, ожи­­вив близкие нашей душе смыслы. Ко­­гда Сталин начал свой зна­ме­нитый пpи­каз словами «Сим уведомляется», то одно это слово сим означало столь ва­жный повоpот, что его никогда Ста­лину не пpостит «миpовая демо­кpа­тия».

Почти следуя указанной Оруэллом дате, в России 1985-й год стал началом поистине тоталитарной кампании по созданию и внедрению «новояза». Она проводилась всей мощью идеологической машины КПСС, верхушка которой сменила курс. Потому-то такая борьба идет за школу - она дает детям язык, и его потом трудно сменить. Понятие Оруэлла вошло в философию и социологию, создание новоязов стало технологией реформаторов - разве мы этого не видим сегодня в России!


§ 2. Язык образов


Еще в прошлом веке Ле Бон («Макиавелли массового общества», как назвали его недавно) писал: «Толпа мыслит образами, и вызванный в ее воображении образ в свою очередь вызывает другие, не имеющие никакой логической связи с первым... Толпа, способная мыслить только образами, восприимчива только к образам. Только образы могут увлечь ее или породить в ней ужас и сделаться двигателями ее поступков». В другом месте он вновь возвращается к связи между словом и образом: «Могущество слов находится в тесной связи с вызываемыми ими образами и совершенно не зависит от их реального смысла. Очень часто слова, имеющие самый неопределенный смысл, оказывают самое большое влияние на толпу. Таков, например, термины: демократия, социализм, равенство, свобода и т.д., до такой степени неопределенные, что даже в толстых томах не удается с точностью разъяснить их смысл».

Природа манипуляции состоит в наличии двойного воздействия - наряду с посылаемым открыто сообщением манипулятор посылает адресату «закодированный» сигнал, надеясь на то, что этот сигнал разбудит в сознании адресата те образы, которые нужны манипулятору. Это скрытое воздействие опирается на «неявное знание», которым обладает адресат, на его способность создавать в своем сознании образы, влияющие на его чувства, мнения и поведение. Искусство манипуляции состоит в том, чтобы пустить процесс воображения по нужному руслу, но так, чтобы человек не заметил скрытого воздействия.

 То есть, образы, как и слова, обладают суггесторным значением и порождают цепную реакцию воображения. Наравне с логосферой в культуре можно выделить особый мир графических и живописных форм, воспринимаемых с помощью зрения - эйдосферу (от греческого слова эйдос - вид, образ). Фальсификация языка слов и чисел - общий фон, подмостки «общества спектакля». ХХ век по­ка­зал немыслимые pанее возможности знаковых систем как сpедства власти. Особое место заняли зрительные образы.

Как правило, они употребляются в совокупности с текстом и числами, что дает многократный кооперативный эффект. Он связан с тем, что соединяются два разных типа восприятия, которые входят в резонанс и взаимно «раскачивают» друг друга - восприятие семантическое и эстетическое. Самые эффективные средства информации всегда основаны на контрапункте, гармоничном многоголосии, смысла и эстетики. Они одновременно захватывают мысль и художественное чувство («семантика убеждает, эстетика обольщает»).

На этом основана сила воздействия театра (текст, звук голосов, цвет, пластика движений) и особенно оперы. Воздействуя через разные каналы восприятия, сообщение, «упакованное» в разные типы знаков, способно длительное время поддерживать интерес и внимание человека. Поэтому эффективность его проникновения в сознание и подсознание несравненно выше, чем у «одноцветного» сообщения. Соединение многих знаковых систем в театре создает совершенно новое качество, причем в его создании важную роль играет зрительный зал. В некоторых отношениях он образует специфическую толпу. Ле Бон отметил важную вещь: «Часто совсем невозможно объяснить себе при чтении успех некоторых театральных пьес. Директора театров, когда им приносят такую пьесу, зачастую сами бывают не уверены в ее успехе, так как для того, чтобы судить о ней, они должны были бы превратиться в толпу».

Эффект соединения слова и образа хорошо виден даже на простейшей комбинации. Издавна известно, что добавление к тексту хотя бы небольшой порции художественных зрительных знаков резко снижает порог усилий, необходимых для восприятия сообщения. Иллюстрации делают книгу доступной для ребенка или подростка, который не мог ее осилить в издании «без картинок». Графики и диаграммы делают статью интересной (на деле - понятной) для ученого.

Гениальным изобретением для передачи сообщений людям, не привыкшим читать, были комиксы - короткие упрощенные тексты, каждый фрагмент которых снабжен иллюстрацией [61] . Став важной частью массовой культуры США, комиксы в то же время были, вплоть до появления телевидения, мощным инструментом идеологии. Можно сказать, что вся история современной американской идеологии неразрывно переплетена с историей комиксов. Изучавший феномен комиксов культуролог Умберто Эко писал, что комиксы «породили уникальное явление - массовую культуру, в которой пролетариат воспринимает культурные модели буржуазии в полной уверенности, что это его независимое самовыражение».

Мы в России, стране с традиционной культурой чтения, с трудом можем представить себе ту роль, которую сыграли комиксы в формировании массового сознания американской нации. Они «вели» среднюю американскую семью из поколения в поколение, создавая стабильную «систему координат» и идеологических норм. В одной из книг по истории комиксов, изданной в 1977 г., приведены данные об известных сериях, которые к тому моменту издавались без перерыва в течение 80 лет! Известной уже и нам серии «Супермен» недавно исполнилось 59 лет непрерывного издания. Французский исследователь комиксов пишет об их персонажах: «Американец проводит всю свою жизнь в компании одних и тех же героев, может строить свои жизненные планы исходя из их жизни. Эти герои переплетены с его воспоминаниями начиная с раннего детства, они - его самые старые друзья. Проходя вместе с ним через войны, кризисы, смены места работы, разводы, персонажи комиксов оказываются самыми стабильными элементами его существования».

Об идеологическом смысле сообщений, закладываемых в комиксы, мы поговорим ниже. Сначала факты. Насколько необходимым «духовным хлебом» стали для американцев комиксы, говорит такой случай. Незадолго перед второй мировой войной забастовка типографских рабочих вызвала перебои в поступлении комиксов в киоски. Возмущение жителей было так велико, что мэр Нью Йорка в эти несколько дней лично зачитывал комиксы по радио - чтобы успокоить любимый город. Жители одного городка штата Иллинойс устроили референдум и переименовали свой город в Метрополис - вымышленный город, в котором действовал «Супермен».

Крупные исследования с применением ряда независимых методов показали, что в середине 60-х годов в США ежедневно читали комиксы в газетах от 80 до 100 миллионов человек. Среди читателей газет 58% мужчин и 57% женщин читали в газете практически только комиксы. Даже во время второй мировой войны средний читатель газеты сначала прочитывал комикс, а во вторую очередь - военную сводку. Наибольший интерес к комиксам проявляют люди в возрасте 30-39 лет. Однако все дети школьного возраста (99%) читают комиксы регулярно. Обсуждение прочитанных комиксов - главная тема бесед у школьников, что делает этот жанр культуры важнейшим механизмом социализации детей.

Вымышленные персонажи и даже прототипы искусственно созданной «человекообразной расы» как Супермен или Батман стали неотъемлемой и необходимой частью духовного мира американца. Когда автор известной серии «Лилль Абнер» Аль Капп ввел новый персонаж, Лену-гиену, «самую некрасивую женщину в мире», он попросил читателей прислать свои предложения с описанием черт ее лица. Он получил от читателей более миллиона писем с рисунками [62] .

Такой необычайно эффективный «захват» массовой аудитории комиксы смогли обеспечить именно благодаря совмещению текста со зрительными образами. Получив такую власть над читателем, комиксы стали выполнять множество идеологических функций. Так, они стали главной «лабораторией», создающей новояз. Авторы комиксов вместе со специалистами по психоанализу и лингвистике, разрабатывают и внедряют в сознание неологизмы - новые слова, которые моментально входят в обыденное сознание, язык массовой культуры, а затем и официальный язык.

Возьмем другой пример - использование зрительных образов в сочетании с авторитетом науки. Речь идет о географических картах. Они оказывают на человека огромное идеологическое воздействие. Уже с начала века (точнее, с зарождением геополитики - крайне идеологизированного учения о территориальных отношениях между государствами) карты стали интенсивно использоваться для манипуляции общественным сознанием.

В ходе развития цивилизации человек выработал два, в принципе равноправных языка для записи, хранения и передачи информации - знаковый (цифра, буква) и иконический (визуальный образ, картинка). На пути соединения этих двух языков совершенно особое место занимает изобретение карты - важная веха в развитии культуры.

Карта как способ «свертывания» и соединения разнородной информации обладает не просто огромной, почти мистической эффективностью. Карта имеет не вполне еще объясненное свойство - она «вступает в диалог» с человеком. Карта - инструмент творчества, так же, как картина талантливого художника, которую зритель «додумывает», дополняет своим знанием и чувством, становясь соавтором художника. Карта мобилизует пласты неявного знания работающего с нею человека (а по своим запасам неявное, неформализованное знание превышает знание осознанное, выражаемое в словах и цифрах). В то же время карта мобилизует подсознание, гнездящиеся в нем иррациональные установки и предрассудки - надо только умело подтолкнуть человека на нужный путь работы мысли и чувства. Как мутное и потрескавшееся волшебное зеркало, карта открывает все новые и новые черты образа по мере того, как в нее вглядывается человек. При этом возможности создать в воображении человека именно тот образ, который нужен идеологам, огромны. Ведь карта - не отражение видимой реальности, как, например, кадр аэрофотосъемки. Это визуальное выражение представления о реальности, переработанного соответственно той или иной теории, той или иной идеологии.

В то же время карта воспринимается как продукт солидной, уважаемой и старой науки и воздействует на сознание человека всем авторитетом научного знания. Для человека, пропущенного через систему современного европейского образования, этот авторитет столь же непререкаем, как авторитет священных текстов для религиозного фанатика.

Первыми предприняли крупномасштабное использование географических карт для идеологической обработки населения немецкие фашисты. Они быстро установили, что чем лучше и «научнее» выполнена карта, тем сильнее ее воздействие на сознание в нужном направлении. И они не скупились на средства, так что фальсифицированные карты, которые оправдывали геополитические планы нацистов, стали шедеврами картографического издательского дела. Эти карты заполнили учебники, журналы, книги. Их изучение сегодня стало интересной главой в истории географии (и в истории идеологии).

В последние годы фабрикация географических карт (особенно в историческом разрезе) стала излюбленным средством для разжигания национального психоза при подготовке этнических конфликтов. Это - особая «горячая» сфера манипуляции общественным сознанием. Наглядная, красивая, «научно» сделанная карта былого расселения народа, утраченных исконных земель и т.д. воздействует на подогретые национальные чувства безотказно. При этом человек, глядящий на карту, совершенно беззащитен против того текста, которым сопровождают карту идеологи. Карта его завораживает, хотя он, как правило, даже не пытается в ней разобраться.

Мы сами совсем недавно были свидетелями, как во время перестройки идеологи, помахав картой Прибалтики с неразборчивой подписью Молотова, сумели полностью парализовать всякую способность к критическому анализу не только у депутатов Верховного Совета СССР, но и у большинства нормальных, здравомыслящих людей. А попробуйте спросить сегодня: какую же вы там ужасную тайну увидели? Почему при виде этой филькиной грамоты вы усомнились в самой законности существования СССР и итогов Второй мировой войны? Никто не вспомнит. А на той карте ничего и не было. Просто наши манипуляторы хорошо знали воздействие самого вида карты на сознание. Поскольку тоталитарный контроль над прессой был в их руках и никакие призывы к здравому смыслу дойти до масс не могли, успех был обеспечен.

Новаторская практика фашизма вообще сыграла очень большую роль в привлечении зрительных образов к манипуляции сознанием. Пеpешагнув чеpез pационализм Нового вpемени, фашизм «веpнулся» к дpе­­в­нему искусству соединять людей в экстазе чеpез огpомное шаманское действо - но уже со всей мощью совpеменной технологии. При соединении слов со зpительными обpазами возник язык, с помо­щью котоpого боль­шой и pассудительный наpод был пpевpащен на вpемя в огpомную толпу ви­зионеpов, как в pаннем Сpедневековье.

Сподвижник Гитлера А.Шпеер вспоминает, как он использовал зрительные образы при декорации съезда нацистской партии в 1934 г.: «Перед оргкомитетом съезда я развил свою идею. За высокими валами, ограничивающими поле, предполагалось выставить тысячи знамен всех местных организаций Германии, чтобы по команде они десятью колоннами хлынули по десяти проходам между шпалерами из низовых секретарей; при этом и знамена, и сверкающих орлов на древках полагалось так подсветить сильными прожекторами, что уже благодаря этому достигалось весьма сильное воздействие. Но и этого, на мой взгляд, было недостаточно; как-то случайно мне довелось видеть наши новые зенитные прожектора, луч которых поднимался на высоту в несколько километров, и я выпросил у Гитлера 130 таких прожекторов. Эффект превзошел полет моей фантазии. 130 резко очерченных световых столбов на расстоянии лишь двенадцати метров один от другого вокруг всего поля были видны на высоте от шести до восьми километров и сливались там, наверху, в сияющий небосвод, отчего возникало впечатление гигантского зала, в котором отдельные лучи выглядели словно огромные колонны вдоль бесконечно высоких наружных стен. Порой через этот световой венок проплывало облако, придавая и без того фантастическому зрелищу элемент сюрреалистически отображенного миража».

Немцы дейст­вительно коллективно ви­дели «явления», от котоpых очнулись лишь в са­мом конце войны. Эти их объяснения (в том числе на Нюpнбеpгском пpо­цессе) пpинимались за лице­ме­pие, но когда их читаешь вместе с коммен­таpиями культуpологов, начина­ешь в них веpить. Напpимеp, всегда было непонятно, на что немцы могли надеяться в безумной авантюpе Гит­леpа. А они ни на что не надеялись, ни о каком pас­чете и pе­чи не было, в них воз­никла коллек­тив­ная воля, в котоpой и вопpоса та­кого не стояло. Нем­цы оказались в искус­ственной, созданной языком все­ленной, где, как писал Геббельс, «ничто не име­ет смысла - ни добpо, ни зло, ни вpемя и ни пpостpанство, в котоpой то, что дpугие люди зовут успехом, уже не может служить меpой».

Фашисты эффективно использовали зрелища и кино. Они целенапpавленно создавали огромные спектакли, в котоpых pеальность теряла свой объек­тив­ный характер, а становилась лишь сpедством, декоpацией. Режиссеpом таких спек­таклей и стал аpхитектоp А.Шпееp, автоp тpуда «Теоpия воз­действия pуин» (иногда его переводят как «Теория ценности руин»). Исхо­дя из этой теоpии, пеpед войной был pазpушен центp Беpлина, а по­том за­ст­pоен так, что планиpовался именно вид pуин, кото­pые потом обpа­зуются из этих зданий. Вид pуин составлял важную часть документальных филь­мов с pусского фpонта, pуины стали языком фа­шиз­ма с огpомным воздействием на пси­хи­ку [63] .

В 1934 г. фюpеp поpучил снять фильм о съезде паpтии нацистов. Бы­ли вы­­делены невеpоят­ные сpедства. И весь съезд с его миллионом (!) участ­ников го­товился как съемка гpан­диозного фильма, целью был именно фильм: «Суть этого ги­гантского пpед­пpиятия заключалась в создании ис­кус­ствен­­но­го ко­с­­мо­са, котоpый ка­зался бы абсолют­но pеаль­ным. Результа­том бы­ло создание пеpвого истинно докумен­таль­ного фильма, котоpый опи­сывал аб­со­лютно фиктивное событие», - пишет совpеменный исследователь того пpоек­та.

В 1943 г., после pазгpома в Сталингpаде, Гитлеp для подъема духа pе­ша­ет снять во фьоpде Наpвит супеpфильм о pе­альном сpажении с англичанами - пpямо на месте со­бытий. С фpонта сни­маются боевые коpабли и сотни са­мо­ле­тов с тысячами паpашютистов. Ан­гличане, узнав о сценаpии, pешают «уча­ст­во­вать» в фильме и повтоpить сpаже­ние, в котоpом тpи года на­зад они были pаз­биты. По­истине «натуpные съемки» (даже генеpал Дитль, котоpый командовал pеальной битвой, должен был игpать в фильме свою собственную pоль). Реальные военные дей­ствия, пpоводимые как спек­такль! Вот как высоко ценились зрительные обpазы идеоло­га­ми фашизма.

Тогда не уда­лось - началось бpо­же­ние сpеди сол­дат, ко­тоpые не хотели уми­pать pади фильма. И фюpеp пpиказывает начать съемки фильма о вой­не с Наполео­ном. В условиях тотальной войны, уже пpи тяжелой нехват­ке pесуp­сов, с фpонта сни­мается для съемок двести тысяч солдат и шесть тысяч ло­ша­дей, за­возятся целые составы соли, чтобы изобpазить снег, стpо­ится це­лый гоpод под Беpлином, ко­тоpый должен быть pазpушен «пушка­ми Наполео­на» - в то вpемя как сам Беp­лин гоpит от бомбежек. Стpо­ит­ся сеpия ка­на­лов, чтобы снять затопление Кольбеpга.

Уpоки фашистов были тщательно изучены. Соединение слова со зpительным об­pа­зом было взято на во­оpу­жение пpо­пагандой Запада. Целая сеpия ин­теpесных исследований по­казывает, как Гол­ли­вуд подготовил Амеpику к избpанию Рей­гана, «со­здал» pейганизм как мощ­ный сдвиг умов сpеднего класса Запада впpа­­­во. Очень поучительна pабота истоpика кино из США Д.Келлнеpа «Кино и идеоло­гия: Голливуд в 70-е годы». Можно выpазить уважение к специалистам: они pа­бо­тали упоpно, смело, твоpчески. Опеpатоpы искали идеологи­че­ский эф­фект угла съемки, специалисты по свету - свой эффект.

Сегодня главным сpедством закабаления стал язык телевидения c особым жанром - pек­ла­мой, главный смысл котоpой именно манипуляция сознанием. Но телевидение заслуживает отдельной главы.


§ 3. Иные знаковые системы


Мы не можем подробно обсудить все виды знаковых систем, которые становятся мишенью для воздействий, служащих манипуляции сознанием. Укажем коротко лишь некоторые. Значение одной из них очевидно. Это - язык чисел . В числе, как и в слове, заложены множественные смыслы. Порой кажется, что эти - исключительно холодные, рассудочные, рациональные смыслы. Это не так. Изначально числа нагружены глубоким мистическим и религиозным содержанием. Не будем уж углубляться в «число зверя» и вообще каббалистику. Хотя для манипуляции суеверного и религиозного сознания она используется сегодня в самых примитивных политических целях [64] .

Заметим, что мистический смысл числа и счета укоренен не только в иудейской и христианской культуре, это - общее явление. Пастух хоть в Туркмении, хоть в тундре, никогда не скажет, сколько у него овец или оленей, хотя знает их всех «в лицо». В мультфильме, поставленном по обновленной сказке, зверюшки приходят в ужас, когда заяц, научившись цифрам, их пересчитывает. Они разбегаются с воплем: «Мама, он меня сосчитал!».

Число, как и слово, было изначально связано с вещью . Последователи религиозной секты Пифагора считали, что в числе выражена сущность, природа вещи, при этом число не может лгать, и в этом их преимущество перед словом. Пифагорейцы считали даже, что числа - это те матрицы (парадигмы), по которым создаются вещи. Вещи «подражают числам». Через число только и может быть понят мир.

Философ и богослов XY века Николай Кузанский, немало сделавший для подготовки Возрождения, поставил вопрос жестко: «Там, где терпит неудачу язык математики, человеческий дух ничего уже не сможет понять и узнать». Сила «языка чисел» объясняется тем, что он кажется максимально беспристрастным, он не может лгать (особенно если человек вообще спрячется за компьютером). Это снимает с тех, кто оперирует числами, множество ограничений, дает им такую свободу, с которой не сравнится никакая «свобода слова». Один из великих математиков современности Кантор так и сказал: «Сущность математики заключается в ее свободе».

 М.Вебер особо отмечает ту роль, которую «дух счета» ( calculating spirit ) сыграл при возникновении капитализма: пуританизм «преобразовал эту «расчетливость», в самом деле являющуюся важным компонентом капитализма, из средства ведения хозяйства в принцип всего жизненного поведения». Эту «расчетливость» Запада укрепила и Научная революция, сделавшая механицизм основой мироощущения. Со времен Декарта для Запада характерна, как говорят философы, «одержимость пространством», которая выражается в склонности к «математическому методу» мышления [65] .

Но свобода тех, кто «владеет числом» означает глубокую, хотя и скрытую зависимость тех, кто числа «потребляет». Сила убеждения чисел огромна. Это предвидел уже Лейбниц: «В тот момент, когда будет формализован весь язык, прекратятся всякие несогласия; антагонисты усядутся за столом один напротив другого и скажут: подсчитаем!». Эта утопия означает полную замену качеств (ценностей) их количественным суррогатом (ценой). В свою очередь, это снимает проблему выбора, занимает ее проблемой подсчета. Что и является смыслом тоталитарной власти технократии.

Магическая сила внушения, которой обладает число, такова, что если человек воспринял какое-либо абсурдное количественное утверждение, его уже почти невозможно вытеснить не только логикой, но и количественными же аргументами. Число имеет свойство застревать в мозгу необратимо.

Манипулирующая сила числа многократно возрастает, когда числа связаны в математические формулы и уравнения - здравый смысл против них бессилен. Здесь возник целый большой жанр манипуляции (особенно в сфере экономики, где одно время даже господствовала целая «наука» - эконометрия; ее репутация рухнула в момент кризиса 1973 г., когда все ее расчеты оказались ложными). Изобретатель напряженного бетона и создатель современного метода расчета конструкций Э.Фрессне пишет в своих мемуарах, что его всегда удивляло, почему инженеры и подрядчики всегда требовали от него и его сотрудников расчета прочности балок, колонн и т.д. вместо того, чтобы посмотреть на простые натурные испытания прочности - несравненно более надежные и простые. «В конце концов я понял, - пишет он - что в большинстве случаев я имел дело не с простыми идиотами, а с лжецами и манипуляторами, которые знали, что признать результаты испытания, сделанного в их присутствии, накладывает на них гораздо большую ответственность, чем признать результаты расчета. Они укрывались за броней уравнений, которые служили им тем надежнее, чем сложнее они были». Почему же прикрытие числом и уравнением так эффективно защищало от ответственности? Потому, что таково общественное мнение. Инженеры и подрядчики на практике знали магическую силу чисел.

 Другая важная знаковая система - акусфера , мир звуковых форм культуры. В программировании поведения звуки, воздействующие в основном не на разум, а на чувства, всегда занимали важное место. Слово с его магической силой выросло из нечленораздельных звуков, издаваемых вожаком стаи. Каждый, кто общался с животными, знает, насколько богаты оттенками и как сильно действуют на слушателя вроде бы однообразные звуки - мяуканье кошки, лай собаки, ржанье лошади. Что же касается слова, то его восприятие в большой степени зависит от того, каким голосом оно произнесено. Те, кто служил в армии, знают, например, что такое «командирский голос». Замечу, что виднейшими основателями фонологии - раздела лингвистики, изучающего взаимосвязь между смысловой (семантической) и звуковой компонентами языка, стали выходцы из России Р.О.Якобсон и Н.С.Трубецкой (последнему принадлежит фундаментальный труд «Основы фонологии»).

Мы говорили о «семантическом терроре» - убийстве слов, обладающих глубокими множественными смыслами, или подмене смысла слов, создании новоязов и антиязыков. Но важна и фонетика, произношение слова и фразы вслух. «Язык есть цветение уст». Сказавший эту фразу Хайдеггер подчеркивал: «Чтобы раскрылось бытие во всей своей потаенной явленности, слушающий должен свободно отдать себя власти его слышимого образа».

Выше, в гл. 4, упоминались исследования психоаналитиков о том, как действует на подсознание голос политика и как это сказалось на восприятии радиодебатов между Кеннеди и Никсоном. Сегодня мы можем наблюдать «научно обоснованную» обширную программу порчи фонетической основы русского языка. Вот кажущееся безо­бидным дело - замена дикторов радиовещания и телевидения.

За шестьдесят лет русские люди привыкли к определенному типу «радиоголоса» как к чему-то естественному. И мало кто знал, что в действи­тель­ности в СССР сложилась собственная самобытная школа радио­вещания как особого вида культуры и даже искусства ХХ века. За пару лет до перестройки был я в Мексике, и подсел ко мне за ужином, узнав во мне русского, пожилой человек, профессор из Пра­ги, специалист в очень редкой области - фонетике радиове­щания. Он был в Мехико с курсом лекций и жил в той же гостинице, что и я. Профессор рассказал мне вещи, о которых я и понятия не имел. О том, как влияет на восприятие сообщения тембр голоса, ритм, темп и множество других парамет­ров чтения. И сказал, что в СССР одна из лучших школ в мире, что на нашем радио один и тот же диктор, мастерски владея как бы несколькими «голосовыми инструментами», может в совершенстве зачитать и сообщение из области медицины, и на сельскохозяй­ственную тему - а они требуют разной аранжировки. Ему казалось удивительным, как в такой новой области как радиовещание уда­лось воплотить старые традиции русской музыкальной и поэтиче­ской культуры.

Что же мы слышим сегодня? Подражая «Голосу Америки», дикторы используют чуждые русскому языку тональность и ритм. Интонации совершенно не соответствуют содержанию и часто просто оскорбительны и даже кощунственны. Дикторы про­гла­тывают целые слова, а уж о мелких ошибках вроде несогласо­вания падежей и говорить не приходится. Сообщения читаются таким голосом, будто диктор с трудом разбирает чьи-то каракули. Все это - подкрепление «семантическому террору» со стороны фонетики.

О воздействии музыки на сознание говорить даже не будем. Оно очевидно - стоит вспомнить эффект боевого или траурного марша, песни «Вставай, страна огромная» или выступления рок-ансамбля перед толпой фанатов. О роли музыки в программировании поведения (обычно в совокупности с другими каналами воздействия - словом, пластикой движений и зрительными образами) написано море литературы. С этим вопрос ясен.

Добавлю только, что не менее важной, чем звук, частью акусферы является тишина . На мышление, сознание и подсознание человека действует именно чередования звука и тишины - со своим ритмом интенсивностью. Ницше не раз возвращался к глубокой мысли: «великие события случаются в тишине» («приходят на голубиных лапках»). Если же речь идет о взаимосвязи бытия и политики (а именно здесь лежит проблема манипуляции сознанием), то роль тишины возрастает еще больше. Хайдеггер, который продолжил мысль Ницше об аристократии сильных, посвященных, призванных управлять массой, даже поставил вопрос о создании сигетики - техники молчания. Это - «тихая», более или менее подсознательная коммуникация среди посвященных посредством умолчания.

Напротив, чтобы предотвратить возможность зарождения собственных групп элиты (интеллигенции) в массе управляемых, ее нужно полностью лишить тишины. Так на современном Западе возникло явление, которое получило название « демократия шума ». Создано такое звуковое (и шумовое) оформление окружающего пространства, что средний человек практически не имеет достаточных промежутков тишины, чтобы сосредоточиться и додумать до конца связную мысль. Это - важное условие его беззащитности против манипуляции сознанием. Элита, напротив, очень высоко ценит тишину и имеет экономические возможности организовать свою жизнь вне «демократии шума».

Отметим вещь еще менее явную, чем тишина - сигналы запахов . Значение их обычно ускользает. Тот факт, что мир запахов с точки зрения манипуляции сознанием и поведением недооценивается, можно считать странным. Известно, что эта знаковая система оказывает на поведение самое мощное воздействие. Достаточно вспомнить о том, какую роль играют духи как знаки, как носители сообщений в самых тонких человеческих отношениях. Известно также, что метафора запаха используется в пропаганде очень широко. Слова о запахе действуют на особую психическую сферу - воображение, и под воздействием слов человек как бы ощущает тот или иной запах.

Такими метафорами полон язык политики, вплоть до ее низкого жаргона. Вспомните: «запахло жареным». Одна из сильнейших метафор - «запах крови». Запуская ее в массовое сознание, политики нередко действительно устраивают небольшой кровавый спектакль, жертвуя некоторым числом жизней, чтобы вызвать психологический шок у граждан.

На практике Запад в полной мере использовал запахи в укреплении культурного ядра общества и предложил людям из всех социальных групп и всех субкультур богатейший «рацион» запахов. Были развиты мощные отрасли промышленности - парфюмерия и косметика, табачных изделий, напитков и т.д., - в которых запах играл ключевую роль. Дизайнеры буквально проектируют запахи ресторанов, отелей, аэропортов, целых кварталов. Тот, кто приезжал на Запад из СССР, первым делом замечал контраст именно в мире запахов.

В последнее время понимание запахов как знаков, сигналов, выходит на новый уровень благодаря изучению поведения животных. У «социальных» насекомых запахи вообще служат главным средством обмена информацией. Насекомые выделяют феромоны - химические соединения с очень тонко избирательной активности. Их запах различают другие особи того же вида, которые, получив сигнал в виде запаха, соответственным образом реагируют на него. Феромоны передают необходимую информацию при спаривании, начале роения, передают сигналы тревоги, приказы пойти в атаку и т.д. В мире насекомых человек уже активно пользуется запахами для воздействия на поведение. Множество лабораторий, не считаясь с усилиями и затратами, выделяет, изучает и синтезирует феромоны, чтобы обманывать насекомых, подавая им ложные сигналы [66] .

Понятно, что манипуляция поведением вредных насекомых качественно повышает возможности человека. Во многих случаях уже не требуется обрабатывать инсектицидами огромные площади. Яд помещается лишь в ловушках с феромонной приманкой. Миллионы таких ловушек установлены, например, в лесах Скандинавии. К ним бредут и в них погибают жуки-короеды.

К сожалению, воспитанный европейской рациональной школой человек утратил традиционное знание о роли запахов в поведении людей. Здесь - потенциально опасный, неприкрытый участок фронта нашей обороны против манипуляции сознанием. Вспоминаю красноречивый случай.

В 1992 г., перед конференцией «Рио де Жанейро-92», в Бразилии была проведена серия подготовительных научных симпозиумов. На один из них, в столице Амазонии городе Белен, пригласили меня. В воскресенье нас повезли на экскурсию - крупнейший в Америке рынок Белена. По рекам и протокам на моторках, шаландах и пирогах туда стекаются индейцы Амазонии. Сопровождал нас этнограф из местного университета, сын немца и англичанки, осевших в Бразилии. Наша ученая компания (все, как на подбор, в шортах и черных очках) на этом рынке как-то резала глаз, и мы с китайцем (двое «нецивилизованных») отошли вперед, поодаль, чтобы не было так неуютно. Вдруг сзади, в толпе докторов наук, раздался такой взрыв хохота, что мы невольно бросились назад. Что же случилось?

Это были ряды, где сидели знахари из разных племен, со связками трав, ракушек, каких-то зубов. Наши коллеги стояли около древней старухи, которая расставила и развесила гирлянды пузырьков и баночек. По просьбе нашего гида старуха доставала и откупоривала ту или иную склянку, а он объяснял публике состав и назначение того или иного зелья. И каждый раз его объяснения вызывали какой-то нелепый хохот - вот, мол, какие смешные суеверия сохранились в конце ХХ века. Старуха была специалист по зельям, воздействующим на любовное поведение. Вот она открыла и подала склянку, в ней спиртовая настойка каких-то трав, среди них кусочек неведомой рыбы. Гид дал нам понюхать, потом пояснил: это духи, запах которых охлаждает любовный пыл и интерес к сопернице. Все нюхают - и опять хохот. Старуха смотрит совершенно безучастно, с каменным лицом (китаец тоже).

И ведь все это были образованные, культурные люди из Европы и США. Они как будто забыли элементарные вещи. Я завязал с одним разговор. Знаете, говорю, что в Средние века в Европе крепостные ходили по лесам и водили свинью на цепочке - искали для своих сеньоров трюфели? Это он знал, потому что есть очень известная гравюра, изображающая эту сцену. Почему же свинья чует запах трюфели сквозь слой земли в полтора метра? И почему  трюфели на ужин были таким изысканным угощением? Этого он уже не знал. А дело в том, что из каприза природы трюфели вырабатывают то же самое вещество, что и кожные железы хряка в момент его любовного экстаза. Почти неразличимый для человека запах сводит с ума свинью.

Недавно ничтожные количества этого вещества выделили, очистили и изучили. И оказалось, что в такой же ситуации оно выделяется подмышечными железами мужчины. Так что даже неуловимые запахи влияют на поведение людей - хоть в компании ученых из Гарварда, хоть в замке феодала, угощающего свою даму трюфелями. Чего же хохотать над знахарями индейцев? У них на общие для человеческого рода безусловные рефлексы накладывается почти неизвестная нам культура. Европейца волнует запах ладана, создает у него особый духовный настрой. Этот запах ничего не говорит буддисту, но над ним властвует странный для нас запах азиатских курений.

После того случая китаец примирительно сказал мне о докторах из Гарварда: они - большие дети, и к ним нельзя предъявлять слишком больших требований. Но ведь из-за этой детской наивности мы вообще не замечаем целой сферы знаков, которая может стать объектом манипуляции. За ширмой этой наивности, возможно, давно уже ведутся исследовательские разработки. Надо наблюдать.


<< предыдущая страница   следующая страница >>



В доме повешенного не говорят о веревке. А в доме палача? Станислав Ежи Лец
ещё >>