Неправильный философ спасти Кратила. Мыслебытие. О стойкости прямого взгляда. Спасти Кратила - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Данилин А., Данилина И. Как спасти детей от наркотиков. М., Центрполиграф... 11 2384.41kb.
Платон родился в Афинах в 428 или 427 г до н э. в аристократической... 1 15.69kb.
Международная экологическая акция «Спасти и сохранить» в Ханты-Мансийском... 6 988.57kb.
«Особенности национального рейдерства как бизнесу выжить в России... 1 26.46kb.
«искусство» падать на льду 1 23.38kb.
=Современные проблемы= 7 1190.1kb.
Темы, которые мы сегодня рассмотрим 1 306.4kb.
Ремень, который может спасти жизнь 1 27.88kb.
Они были молоды. Они верой и правдой служили Родине. Она не смогла... 18 3248.06kb.
Роберт Ален «Как спасти Землю» 1 14.73kb.
Василий Вирастюк оценивал, как артековцы "оживляют" манекены [фото] 1 14.88kb.
Руководство по профилактике душевных расстройств Клиническая характерология... 26 6299.5kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Неправильный философ спасти Кратила. Мыслебытие. О стойкости прямого взгляда. Спасти - страница №1/1



Глава 4. НЕПРАВИЛЬНЫЙ ФИЛОСОФ

Спасти Кратила. Мыслебытие. О стойкости прямого взгляда.

Спасти Кратила

…Нет, не дала облегчения «новая метафизика», всеми своими коготками увязшая в метафизике старой, уже подвергшаяся действию коварного закона Мёрфи. Тем не менее, мысль Сергея Жигалкина о том, как проблемность, названная им метафизической и возникающая непонятно как, побуждает беспокойных к дальнейшим поискам и, наконец, приводит к уверенному ответу, приобретающему в конце концов форму цивилизованной действительности, подпадающую под юрисдикцию всё того же «закона» – эта мысль концептуально близка нам. Образом такого ответа стал для индоевропейского человечества миф сакрального Года, содержавшего в себе импликатив, развернувшийся в эссенциальную парадигму. Мы непременно постараемся проверить догадку, а сейчас вернёмся к грекам, мы оставили их в трудной, опасной ситуации, этот древний ответ у них, похоже, подвергся сомнению.

Феномен Кратила, одного из предшественников Аристотеля, последним описан так, что сейчас его можно было бы диагностировать как маниакально-депрессивный психоз. Этот Кратил известен тем, что «поправил» Гераклита, своего учителя, заявив, что в одну реку нельзя войти не то, что дважды, но и один раз. Поскольку из-за этого никакое истинное высказывание невозможно, он, по словам Аристотеля, под конец считал, что не нужно ничего говорить, и только пальцем водил1. – Как такое возможно? Что, текучее непостоянство фюсиса не имело никакого мысленного выражения и до создания логики, риторики и понятия сущности греки не знали правил мышления и речи? Попробуем ответить так: того, что мы сейчас понимаем под словами «правильное мышление», до определённого рубежа, по-видимому, действительно не существовало. А что же было?..

Вот мы и столкнулись с одной из неиссякаемых проблем философской лингвистики: λόγος contra μύθος… Мы постараемся размазать её тонким слоем, обозначив сейчас2 лишь для того, чтобы развить в дальнейшем. «Кратилов кошмар» как феномен отразил кризис человека мифоса, «заражённого» уже критериями логоса. Бесспорно, учение самого Гераклита, располагаясь в сумеречной пограничной зоне между мифом и философской метафизикой, содержит в себе положения, которые, во-первых, ещё несут в себе существенные особенности архаичного «мыслечувствия» о фюсисе, во-вторых – благодаря сложившейся в истории философии их оценке – они оказываются слишком уж «подходящими» для нашего исследования, коли мы задались найти представителя ещё неэссенциалистского типа мышления в истории индоевропейского человека. Это всегда подозрительно, лодставой пахнет. Учение о текучести вещей, несомненно, не особое мнение философа, он ничего им не опровергает, скорее же формулирует то, чем живут соплеменники, т.е. даёт интерпретацию фюсиса. Понятно, что позже, согласно табелю о рангах историографии, оно, в синтезе с учением о Логосе, получило статус перводиалектики, хотя что тут, собственно, диалектического в философском смысле3, если принимать за образец платоновскую развёртку одного и иного – т.е. действительно, фактически, принятую как образец. И будь мы себе на уме, мы бы тут же этой «текучестью», т.е. вообще говоря странностью, и воспользовались. Но не всё так просто.

Гераклит, увы, не оставил нам ни одного развёрнутого высказывания, фрагменты же, изречения, поворачивали как кому угодно и настолько одиалектили, что и не подойти4. Но подойдём… когда отвернутся. …Пусть первым из вышедших к нам будет Парменид из Элеи. Он целую поэму оставил – ну, почти целую. У нас нет возможности обсуждать на всеобъемлющем уровне учение философа, так же предшественника Платона и Аристотеля, но есть, во всяком случае, определённое сомнение в том, что, говоря знаменитое «одно и то же – мыслить и быть», он вкладывал в эту фразу то же, что и мы, размышляющие о ней спустя 2.5 тысячелетия.

Что это за мысль, тождественная бытию? Возможно, из-за неясности высказывание кажется по меньшей мере наивным, но скорее, всё-таки, загадочно-соблазнительным. Есть соблазн прочтения, например, в духе «мыслю, следовательно, существую». Ему нередко поддаются, хотя между выражениями το γαρ αυτω νοειν εστιν το και ειναι5 Парменида и картезианского ergo cogito sum расстояние такое же, как между лесной тропинкой, началом ещё неясно куда ведущим, и трактиром на магистральной дороге (о грядущем окончании её воздержимся, не наше это дело). Картезианское (а также кантианское, гегельянское, гуссерлианское) прочтения напрямую вроде бы никто не навязывает, но можно ли этот пункт обойти вообще, даже уклоняясь? Ноги завернут сами. Они находят в древнем философе глашатая интеллектуальной свободы и самодостаточного царства чистой мысли, праевропейца в общем, но мы не можем себе позволить читать ни как хочется, ни как получается. Принимать всё «под себя» – лёгкий, но и малоплодотворный способ понимания. Честно говоря, мы не знаем, что точно означает приведённый выше отдельный, окружённый гулкой пустотой фрагмент № 3 поэмы «О природе». Но, может, помогут нам сориентироваться уцелевшие строфы? из них столь же загадочна каждая по отдельности, и это прекрасно. Познавшая все свои способности, уставшая от себя европейская мысль хватается в поисках разнообразия за любую возможность, любой предмет поворачивает то так, то эдак, и под каждым – осколок зеркала: смотри, любуйся… И поэтому – да здравствует тайна!.. Парменид же, не будем забывать, – грек первого тысячелетия до н.э., философ, чья мысль прорастала из мифа, являя при этом и нечто в нём ещё не бывшее новое, а значит, интересна тем, что чревата возможностями всего того, что только-только рождается. У философии всё ещё впереди, она пахнет молоком матери, её словом миф подводит себе итог, превосходящий его самого. …Прорастала во что?

Уже Аристотель понимал феномен Парменида так: Первые философы в поисках истины и природы вещей как бы сбились с пути по неопытности и пошли не по той дороге: они утверждают, что ничто из сущего не возникает и не уничтожается, так как всё, что возникает, по необходимости должно возникать либо из сущего, либо из не-сущего, однако ни из того, ни из другого [оно возникать] не может. В самом деле, сущее [«то, что есть»] не возникает, ибо оно уже есть, а из не-сущего [«того, чего нет»] не может возникнуть ничего, ибо должен быть какой-то субстрат [возникновения]. Доводя это рассуждение до логического конца, они приходят к выводу, что многого вообще нет, есть только сущее [«то, что есть»] само по себе. (Физика) – Ну да, про путь-дорогу мы уже говорили, но это вопрос ещё – одна ли в мире дорога? С одной стороны, по Аристотелю, элеаты оставили без внимания ощущение и совершенно пренебрегли им, так как-де должно следовать разуму, что, тем не менее, похоже на сумасшествие, с другой – они признают только чувственное (там же Г 5.1010а 1). Позже исследователи эпохи модерна нашли в Пармениде родоначальника идеализма. И материализма – в крайней форме. А также их парадоксального сочетания.

Н-да-с… Между тем, из поэмы проясняется, во-первых, что мышление по Пармениду – это не интеллектуальная способность человека увязывать между собой, тасовать и согласовывать образы различного нас окружающего, как мы обычно полагаем, но сквозь затейливые и многоразличные его толкования видеть некое загадочное единство. Этому философу ещё иногда приписывают тривиальность: обнаружение самого необходимого (трансцендентального) условия восприятия любой вещи и всех наличных вещей вообще, первичного их предиката – существования. Что ж, в том отсчёте, что мы называем началом и историей «правильного» мышления значение связки «есть», действительно, переоценить трудно. Но вряд ли это заслуга Парменида; его интуиция дана как мысль о бытии, которая тождественна этому бытию, цельному и неподвижному, «подобному глыбе», без прошлого и будущего, а значит нерождённо-вечному, одновременно и умопостигаемому, и телесно представленному. Часто, за редким исключением, противопоставляют его Гераклиту: если первого мы узнаём под девизом εν τα παντα (всё едино), то второго – παντα ρει (всё течёт).

Укажем на ещё одно странное, смутное и в силу этого практически не отрефлексированное всей последующей философией положение его учения: есть только бытие, а небытия или несущего нет вовсе и помыслить его невозможно – последнее понятно, ведь мышление у этого философа бытийно. Запрет Парменида говорить о небытии, о ничто, был озвучен в торжественно-поэтической форме в то время, когда тему, видимо, начали активно обсуждать (пифагорейцы?) – заклинательные интонации автора выдают его тревожную реактивность: Именно у сущего есть бытие; у небытия нет «есть»; и я обращаюсь к тебе, чтоб тебе возвестить об этом. Прежде всего удержу я тебя от такого пути вопрошанья. (фр. 6) и Нет, никогда не вынудить это: «не-сущее суще», но отврати свою мысль от сего пути изысканья (фр. 7). Легко отмахнуться от этой тревоги как пустяшной: ну, хорошо, дескать, нет того, чего нет, зачем же так волноваться? Но легковесна сама эта снисходительность.

Напомню, что странные эти, парадоксальные утверждения высказаны Парменидом в первой части поэмы, как бы надиктованные ему божеством, к которому был доставлен в специальной упряжке, они относятся к «пути Истины». Но есть и вторая часть, где излагается вполне традиционная космогония и космология зарождения и развития – но это по Пармениду «путь Мнения», δόξα. Пути различны, несмотря на то, что проложены они по одному пейзажу и относятся к общей реальности, но: истина выражает её ясно, благородно и всеобъемлюще (так, как есть), мнение же – путано, частично и, можно сказать, непристойно. Так, градус повествования во второй части вновь повышается, берут верх интонации досады, едва ли не отвращения, когда автор доходит до описания его (Мнения) основной парадигмы – всё и вся здесь озабочено только «этим», подчиняясь Ананке, которая всем управляет, всюду причина она проклятых родов и случки, самку самцу посылая на случку, равно и напротив: самке – самца. (фр. 12). Не сохранился в завершённом виде следующий далее фрагмент 17, но характерный обрывок фразы способен вызвать кривую усмешку, особенно, если ты побывал в своё время в пионерских лагерях и походах: Мальчиков справа, а девочек слева…. Пармениду про«это» даже думать противно.Ещё раз отметим: отповеди подвергается традиционная, общепринятая картина мира, вернее же «пифагорейская» выжимка из мифа. Так обозначилась, возможно, впервые, принципиально контртрадиционная линия философии: не брать с благоговением из рук учителя-жреца, но поверять личным опытом. Антипатия автора к родовому началу, действительно неотъемлемому от «лестницы порождений» и кругового мифа Судьбы, очевидна и поразительна.



Мыслебытие

Как же нам к парменидову запрещению из 6-го и 7-го фрагментов первой части отнестись – как к отказу от проблемы небытия, или, напротив, как к первой зафиксированной в истории философии постановке этой проблемы? Мартин Хайдеггер: Этот отрывок представляет нам … древнейшее свидетельство философии о том, что в единстве с путём к бытию должен быть осмыслен путь в ничто; что, помимо этого, было бы небрежением вопроса о бытии, - поворачиваться к ничто спиной, уверяя, что ничто с очевидностью не есть («Введение в метафизику»). Есть подозрение, однако, что немец и грек говорят о разных «бытиях» – Хайдеггер о метафизическом (согласно его собственному определению метафизики), Парменид – о пока неведомом нам другом. Это, по крайней мере, не прояснено. Может ведь статься, что отмеченная ранее тревожность речения отражает беспокойное взаимоприсутствие в нём некоего элитарного, необщепринятого восприятия мира и теснящее его массовое. В таких случаях обычно говорят об эзотерике, но слово мне давно перестало нравиться, да и используют его как раз в качестве характеристики пифагорейства…

Но возможно, недотягивает наше понимание существа тех трудно выразимых и плохо сообщаемых образов «главных героев» обоих мыслителей – почти неуловимой фигуры, описываемой Парменидом, и «забытого» Бытия Хайдеггера. В интуиции «истинного» мира Парменида отсутствуют признаки тео- и космогонического мифа с его оппозициями типа это и то, Свет – Ночь, и где порождённые от первичной дихотомии стихии и планеты, общий для всех Эфир, Небесное млеко, а также Крайний Олимп и звёзд горячая сила пустились вдруг рождаться на свет… (фр.11). Ибо то, что есть – есть всегда без различения на прошлое или будущее, здесь или там, то либо это – оно есть сейчас, везде и всюду себе равное. Истина не проявлена во мнении, она дана сразу, целиком, как озарение. Соответственно и мнения никак не выражают её, просто не имеют к ней отношения.

Отметим и эту, третью необычность онтологии Парменида: положение о равномерности бытия, непосредственно связанное с вышеназванным: Отовсюду, подобно глыбе прекруглого шара, от середины везде равносильное, ибо не больше, но и не меньше вот тут должно его быть, чем вон там вот. Ибо нет ни не-сущего, кое ему помешало б с равным смыкаться, ни сущего, так чтобы тут его было больше, меньше – там, раз всё оно неуязвимо. (фр. 8, 43-48) Иными словами, налицо отрицание основного признака «традиционалистски» понимаемой сущности – скрытого центра и его периферийного проявления – этого дуализма «в себе» и «для нас», зато лежит перед нами во всей красе чистое пребывающее.

Парменид это придумал? Или просто не писал о том, чего не было в греческом языке? Известно, однако, что такие слова, как «сущность», «бытие», «небытие», «реальность», «иллюзии» и им подобные, не существуют в «законсервированных» на тысячелетия языках замкнутых этнических групп, например, у австралийских аборигенов или в языках древней Месопотамии. Далее у обратившего внимание на данное обстоятельство М. Элиаде по тексту следует утешение для читателя: Но отсутствие слова не означает отсутствие предмета: предмет «назван» — то есть определен в совокупности присущих ему свойств — посредством символов и мифов, и что означает, добавляем, всего лишь, что миф прочитан исследователем (Элиаде) и истолкован по известному концепту. У нас же усиливаются подозрения о неком разрыве миров и времён, условно говоря, «до» Парменида и «после». То есть: говорящие об одном и том же до него и после, даже употребляя одни и те же слова, похоже, говорят о разном. И имена призывают другие.

Мы уже спотыкались о феномен «оси», «осевого времени», хотя ничего толком ещё не знаем о нём. Но, похоже, эти «до» и «после» находятся в его ведомстве. Убеждение, что философия сразу началась как онтология, учение о бытии, и одновременно как наука познания, имеет серьёзные лингвистические основания: истина – это, возможно, естина. И, ещё раз: так, в образе пребывающего (бытия), познаётся всё тот же φύσις – как то, для чего нет небытия и речи о нём. Но по характеру этот образ вовсе не подобен образу реки – каким-то образом (пфу,непрошенный каламбур!) он дан в виде целого, «глыбы».

Поэму Парменида мы знаем как одно из ранних греческих речений именно об этом, даже формально. Το γαρ αυτο νοειν εςτιν τε και ειναι – «…Ибо одно и то же – как внимать (мыслить), так и быть» – означает, что нет по отдельности чувственного и умного, нет соединения их или приравнивания – есть простое целое – и всё! Мыслебытие как тождество. Никакого движения: некто охватил мыслью всё сразу, его озарило, и вот он стоит озарённый и язык проглотивший, и всё вокруг онемело и встало…

Бытие тождественно мысли6, ничто же – абсурдно. Но как мы только что видели, запрет Парменида был воспринят последующей философией скорее как повод пообсуждать Ничто. Зарождающаяся метафизика, с её вопрошанием «почему есть… а не наоборот…», как начало современного мышления вышла из нарушения табу на мысль о небытии, произошедшего в знаменитом диалоге Платона имени нашего философа – «Парменид», метафизика началась с помышления такого нечто, которому необходимым образом противопоставлено ничто. Родовое качество метафизики – «центрогенизм», как нечто, распространяющееся в ничто. Конечно же, бытием, действительно сущим, сразу стал умный (сакральный) мир, а мир чувственного… – это «между», такой вторичный неустойчивый мир, мир-война между бытием и ничто. Далёкий от философии современник наш, узник капитала, даже не знает о том, что окружающий его мир – я имею в виду человеческий мир – создан согласно этому воззрению. Хотя, если на знакомом ему языке рассуждений прикинет доход думающего о нём и за него умного начальства и свой собственный, дурацкий, – как плату за то, что слушается – то от сравнения, пожалуй, и он поймёт и согласится.

…А до того? что ж тогда было это самое прежнее? «мыслебытие» – которое только и есть безо всякого нет? уже почти ясно, что это не фигура интеллектуальной спекуляции, но и чья она, к сфере какого рода деятельности относится – тоже сказать затрудняемся. Ведь не задались же мы доказать, что оно как-то причастно области странного, чьи интересы сейчас представляем. …Нет, не берём мы на себя такой ответственности, хотя оно, это видение, только и понятно\открыто Пармениду, только и мыслимо. Так уж застигло человека. Но сейчас самое время напомнить, что мы обнаружили ещё в первой части нашего исследования: сущее, которое мы обозначили как абсолютно странное, тоже не знает никакого ничто.

…О какой же мысли говорят Гераклит и Парменид, мысли, не ведающей ни сущности как принципа существования «вот этого», ни небытия? Хайдеггер, разбирая представления ранней философии о Логосе, поднимает этимологию слова: оно происходит от λέγειν, собирать (так собирают колосья в поле, или рыбу сетью в море). Мысль и слово по-гречески означает собирание, изымание из рассеянно-неопределённого откуда-то в обозримое сюда. А что собирается и где? Осмысляемое собирается к просвету (φώς) истины как несокрытого (Αλήθεια), и собранное так, оно есть – в отличие от рассеянного и бессмысленного. Так «высвечивается» связь существования в традиционно-греческом смысле и места. Мы не должны забывать: рассеянное, меональное (με ον) состояние, это бескрайнее царство теней, первой философской мыслью не пренебрегалось, оно было ощутимо рядом, из него всё выходило и вновь туда погружалось.

Но ведь слова λόγος и μύθος в переводе на современные языки означают одно и то же – разницу нам уловить уже трудно – мысле-слово, слово-мысль, и это в свою очередь означает, что относятся они к очень близким, взаимосвязанным вещам. Скажем, как левое и правое. А может, и одно и то же, но одно «схваченное» (в гегелевском смысле), другое – нет, т.е. живущее как ему живётся. Мыслеслово собирает перед собой всё существующее – по единому роду, т.е. как существующее, и оно становится целым. Мыслеслово озаряет, ставит в ступор. Вспомним из фрайбургской лекции: помыслить сущее в качестве целого возможно, лишь отступив в ничто – а его у нас, то есть у Парменида и Гераклита, нет вовсе! То есть, Парменид о нём говорит, но как о том, о чём говорить ни в коем случае не нужно. Почему?

Хайдеггер, кажется, знает: он воспроизвёл опыт и, зафиксировав отрицаемый Парменидом момент, испытал нечто крайне неприятное, определённое им как Angst – ужас. И настоял таки, что феномен следует принимать во всей полноте (впрочем, как уже говорилось, уже Платон начал такие эксперименты). Этот феномен, сущее-в-целом, понимаемое по-гречески, (по-древнегречески!), собирается из рассеянного «беспредельного» (το άπειρον Анаксимандра и Пифагора), как Шалтай-болтай, собирается в «пределах» и снова рассеивается, ибо φύσις, возрастая, возвращается к истоку в силу об-речённости, т.е. судьбы. Где в этом круговороте ничто? Его нет, ибо нет ему места, всё либо переливается из одного в другое, из сокрытого в явленное и наоборот вокруг Ананке с её веретеном, но это, сообщает нам Парменид, – не божественный путь героев (Ибо тебя не злая Судьба проводила этой дорогой идти…), – который есть путь Дике, Правды, где всё суть едино-истинно. Ступай по нему. И держись тогда крепче. Ибо есть тот, кто собирает, и которому Ананке то ли позволяет это делать, то ли запретить не может и лишь старается создать впечатление, что собирающий включён в её круговорот.

Как же ступить на этот путь Правды, вырвавшись из захвата безостановочными круженьями фюсиса? Как же на самом деле, и что означает этот стих, сказанный о бытии: Судьба его приковала быть целокупным, недвижным (фр.8, 37-38, выделено нами)? Парменид, несмотря на все нелестные эпитеты, отдаёт неизбежности-Ананке должное, ибо связаны неизбежностью бытие и целое. Как, почему? Возможно, для грека быть назначенным по судьбе означает своего рода объективность, хотя мы и осознаём всю незаконность здесь этого термина. Бытие имеет пределы (το περας), беспредельно же (το απειρον) – небытие, это общее место для греческой мысли.

Предельность бытия выражена в уже упоминавшемся высказывании Анаксимандра. Приведём здесь ещё один перевод: Из коих же сущих рожденье вещам, в те же и смерть по нужде происходит, сами ведь пеню и штраф за обиду платят взаимно в назначенный срок. (из «Феноменологии духа», Гегель Г.В.Ф. М., 1959. XLV, 440 с.) Эта мысль об обиде и взаимной расплате-вытеснении вещей из «стана сущих» говорит о тесноте бытия. Такое же ощущение плотности и компактности исходит от бытия Парменида, следующего в здесь в русле общегреческой интуиции. – Судьба его приковала!..



О стойкости прямого взгляда

…Да, вот именно, откуда он взялся-то, этот славный путь, если ничего, кроме фюсиса и присматривающей за ним Судьбы не существует?!. Что за блажь, ставящая в трудное положение европейских профессоров и поныне? Остаётся полагать, что парменидов путь Истины – это невозможный, парадоксальный выход, уклонение от того, что «положено» уже Аристотелем. Замечаем, соглашаемся с Хайдеггером, что противопоставляемые школьной философией Парменид с Гераклитом, оказывается, толкуют нам об одном и том же: да, есть общий обыденный взгляд на вещи – всё течёт и как может устраивается, девочки налево, мальчики направо – и он не неверен, это не ложь, но и не истина. Истина – это Бытие, всесобирающий Логос-Мифос. Для всех ли она? Отнюдь, речь идёт о немногих: Выбирают как раз одно перед всем иным благороднейшие: славу, оставаясь в постоянстве вопреки бренному; большинство же сыто, как скот (Гераклит, фр.29). Философ-аристократ отказывает «быдлу». Если попытаться понять этих философов в рамках окружающего их мифа, то они фактически решаются на элитарный героический выбор, едва ли не богоборческий: не желаю поклоняться Судьбе, моя жертва не ей – но Истине, Правде7.

По Пармениду никакой «периферии», никакого «ничто» нет и быть не должно, поскольку не мыслимо мыслью, которая есть бытие. Но оно измышляется в запретных опытах, ложь – это «невозможная» мысль и речь о несуществующем. А множественность – полуправда. Зачем же лгать-то? Дело в том, что непонятно, как по этой «героической» философии жить. Не знаю, может, врут ненавистники, но говорят, будто закончил Гераклит свои дни в куче тлеющего навоза, куда забрался, дабы выпарить из тела банальную влагу ради благородной сухости. Ибо страдал ценитель сухого остатка – о, ирония! – якобы, от водянки. Лгут со страху, ибо истина нестерпима, сопряжена с ужасом и прочими неудобствами и вообще, какими-то сверхчеловеческими усилиями. Гераклита, похоже, тоже побаивались и не без удовольствия то ли сочиняли, то ли просто сплетничали о заумном и «тёмном» неудачнике… Горячее, неведомое, странное, слишком высокое единство – совершенно непрактично, граничит с безумием. Где его увидишь-то, когда кругом πολεμος, тотальная т.е. вражда? Несчастный Кратил опять же… Нет-нет, философия не забыла о нём. Что-то у таких, как неуспевающий ученик Гераклита, влажных и тёплых, не вышло с мыслебытием, с Логосом и, соответственно, с вниманием гласу Истины. И такое впечатление, что пошли им навстречу: надо было вбить надёжные сваи в мутный поток. Ни Гераклит, ни Парменид «за физику» ничего не выносили, но «кратилов кошмар», нависающий над человеком полиса, заставил греческую мысль это сделать – в лице Платона и Аристотеля. Всё правильно: мы полагаем целое как всегда пребывающее «одно сущее», это уже всем доступная операция рассудка – «полагаем» надо здесь понимать так: оно твёрдо и определённо покоится перед нами (Лосев8, «Логика мифа») – значит, оно как таковое должно отличаться от беспокойного, множественного и текучего, то есть условно-относительного «ничто». Таким образом, вместо одного, мы различаем два диалектически соотнесённых мира – умопостигаемый и чувственный – при этом каждой вещи теперь соответствует её старший двойник – метафизическая идея или сущность-ось, удерживающая её в собственной вещности среди потока превращений. Идеи – это своего рода божества вещей. Для сравнения оглянемся ещё раз: у Хайдеггера, там, на лекции, тоже была такая возможность – ограничиться логическими процедурами различения – но нет, лектор запугал аудиторию, дыма, ужасу напустил (хотя и мало до кого дошло) – это совсем иное философствование, иная философия, пока не попала ещё к профессорам, такая, какой она начиналась.

– Так приди же в себя, Кратил! – прими в руки чашу. И у тебя, и у вина, и у чаши есть свои покровители и они – поверь, о Кратил! – уж они проследят за тем, чтобы вино не прокисло к пиру, а кубки донесли его до алтаря и жаждущих уст, и за тем, чтобы ты не повредился при этом рассудком по глупости – если будешь слушать старших, раскупоришь сосуд, разольёшь всем по чину и воздашь почести богам-покровителям – тем же вином, из своей же чаши... Исполни обряд, выпей с друзьями. Можно без трудного озарения, этого ступора, ужаса – можно здравым рассудком владеть ситуацией, когда есть учителя и отлаженный аппарат мысли. Концепт же Парменида мы должны оценить как редкий образец доэссенциалистской метафизики, метафизики в прямом, мета-фюсическом значении. Спасибо, конечно, но так думать неудобно и в конечном счёте неправильно. В систему Платона от неё вошло единое бытие, το εν, весьма близкое по ряду признаков к тому, как понимал его Парменид, но всё же другое, «нагруженное» эссенциалистскими рецепциями: оно влияет на иное себе, внося своими манифестациями принцип единства в изменчивые миры доксы, сообщает форму вещам, работает на благо сущим. Ибо имя ему – Το Αγαθόν, Благо. Здесь ещё заметна независимость идеи от вещи, но Аристотель поправил: идеи находятся в самих вещах как их собственный φύσις. Всё хорошо, друзья, всё в порядке!



1 Самому Гераклиту приписывают слова, также выдающие крайнюю растерянность: «нет ничего постоянного, но всё смешано как в болтанке, и одно и то же: удовольствие-неудовольствие, знание-незнание, большое-малое - [всё это] перемещается туда-сюда и чередуется в игре Вечности» («Легенда о плачущем философе»). Говорили ещё, что выходя на люди, он всякий раз плакал от жалости к ним; но не похоже это как-то на Гераклита, более склонного к мизантропии, будем говорить всё же о Кратиле.

2 «В выборе имманентной интерпретативной схемы и языка описания взаимоотношений между Мифосом и Логосом можно воспользоваться так называемым «близнечным мифом». Действительно, Логос в его происхождении из греческого языка переводится одновременно и как «слово», и как «мысль», т.е. как «слово-смысл». Русский перевод, таким образом, удваивает единый «Логос». Но и Мифос тоже означает и слово, и мысль. Показательно, что русское слово «мысль» , возможно, этимологически родственно не только мужу,что выше отмечалось уже, но и «мифу». По сути дела, в мифологической перспективе Мифос и Логос являются «близнецами», способными выполнять одно и то же действие «отличными» средствами, но с одинаковой степенью эффективности.

Если логику определяют как науку о формах правильного мышления, то миф можно назвать наукой о формах правильного продуктивного воображения. Если логика пользуется понятиями, суждениями и умозаключениями как некими инструментами упорядочивания мысли, то миф работает с живыми саморазвивающимися образами, выраженными в символах или метафорах, для выполнения той же задачи — приведения хаотического мышления к упорядоченному. Ни логика, ни миф в их отдельности не покрывают собой возможности всего творческого мышления.» («Реальность мифа» Романенко Ю. М. //Метафизические исследования. Выпуск 3. История. Альманах Лаборатории Метафизических Исследований при философском факультете СПбГУ. — СПб.: Изд-во «Алетейя», 1997. С. 355-358.)



3 Да и в исходном тоже: слово означает «разговор» или «искусство беседы», судя же по прозвищу Тёмный, Гераклит вряд ли почитался современниками как мастер диалектики.

4 Совершенно справедливо замечено, что современные гераклитовы фрагменты «обладают пониженной (или никакой) сопротивляемостью интерпретатору: в них можно вчитывать все что угодно» (Лебедев А.В. «Псюхэс пейрата»).

5 Как вариант перевод Хайдеггера-Денежкина («Тождество и различие»): «Ибо одно и то же – как внимать (мыслить), так и быть»

6 Хайдеггер интерпретирует данное тождество как «взаимопринадлежность».

7 Удивительным образом это перекликается с различением и ведической традиции «пути богов» и «пути предков», выходом из круга рождений, о которых речь впереди.

8 Возможно, я не слишком справедлив к «последнему из могикан» русского философского ренессанса, но что же как не чисто рассудочную, отвлечённо-интеллектуальную сторону античной мысли воспроизвёл в тщательной силлогистике «триад» и «тетрактид» диалектик А.Ф. Лосев? Диалектика минус феноменология потеряла чудовищно много… Но ведь было же у него загадочное «сáмое самó»! …нет, А.Ф. – очень неоднозначная фигура.






Нравственность учит не тому, как стать счастливым, а тому, как стать достойным счастья. Иммануил Кант
ещё >>