Н. В. Брагинская Между свидетелями и судьями - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Н. В. Брагинская Между свидетелями и судьями 1 349.36kb.
Заседание Клуба Веселых и Находчивых. Сегодня мы будем свидетелями... 1 152.2kb.
Обзорнаясправк а по результатам изучения практики назначения федеральными... 1 338.19kb.
Описание фигур 3D пилотажа Кубка Поволжья, Самара 2012 г 1 13.48kb.
Конкурс "Приветствия" Ведущий: Прошу капитанов команд подойти к столику... 1 57.88kb.
1913 году жители французского города Руана стали свидетелями неожиданного... 1 139.69kb.
Брагинская Н. В., Шмаина-Великанова А. И. Свет вечерний и свет невечерний 1 284.9kb.
«Так ли безобидны детские прозвища и дразнилки?» 1 124.69kb.
Из общего числа уголовных дел (6 956), рассмотренных за 9 месяцев... 1 34.36kb.
Программа уефа практическая информация для судей 2012г 3 531.19kb.
Г. Санкт-Петербург Н. В. Лядская студентка Санкт-Петербургского имени В. 1 88.26kb.
Выборы Главы Луковского сельского поселения Нехаевского муниципального... 1 22.4kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Н. В. Брагинская Между свидетелями и судьями - страница №1/1

Н.В.Брагинская

Между свидетелями и судьями

Реплика по поводу книги: В. М. Алпатов. Волошинов, Бахтин и

лингвистика. М. Языки славянских культур, 2005
Историки гуманитарной науки пишут о своей собственной среде. Это очевидное обстоятельство делает научность и объективность данной дисциплины сопоставимой с научностью и объективностью мемуаристики. Как никак историки описывают «себя», часто коллег, учителей или учителей своих учителей. Или врагов и оппонентов. Как правило, биография ученого (не только гуманитария) состоит из набора агиографических топосов, при этом отличить одну фигуру, «внесшую большой вклад», от другой такой же, мудрено. В последние годы появились и работы другого рода, иногда непосредственно мемуарного характера, как, например, воспоминания лингвиста Р.М.Фрумкиной1, так и собственно историко-научного, как книги В.М.Алпатова.

Владимир Михайлович Алпатов сделал чрезвычайно много для воссоздания истории лингвистической науки советского периода. В многочисленных трудах по истории лингвистики и филологии он стремится к объективному и беспристрастному рассмотрению всех обстоятельств и сурово критикует всякого рода предвзятость, опору на непроверенные данные и субъективные оценки. Поэтому мне особенно огорчительно сталкиваться с предвзятостью и опорой на недостоверные факты у такого признанного ученого и уважаемого коллеги.

Будучи, как и Владимир Михайлович, внутри цеха, а, следовательно, в плену своих собственных пристрастий, я не беру на себя ни рассмотрение его книг целиком, ни оценку их достоинств или недостатков. Мои замечания непосредственно обращены на несколько страниц двух книг В.М.Алпатова: В.М.Алпатов. Волошинов, Бахтин и лингвистика. М. Языки славянских культур, 2005. С 95 и 103 (Экскурс 2. Проблема авторства спорных текстов.); и В.М.Алпатов. История одного мифа: Марр и марризм. Первое издание 1988. Издание второе Москва УРСС 2004. С. 215. Я буду обсуждать не саму проблему спорных текстов, но сосредоточусь только на интерпретации В.М.Алпатовым свидетельства О.М.Фрейденберг о том, что Волошинов был ей известен как человек, который не сам написал свою лингвистическую книгу и как человек, который предлагал ей на него и за него работать.

Но мои возражения как бы даже против моей воли выходят и к более общим вопросам.

Вот самый текст из мемуаров Фрейденберг.

«Десницкий, неизменно разнося меня за «яфетидологию» и устремленье к прошлому, в то же время ценил меня и любил. Его правой рукой был Н.В.Яковлев, смещенный ученый секретарь2. В свою очередь Яковлев имел свою правую руку. Это был Волошинов, изящный молодой человек и эстет, автор лингвистической книги, написанной ему Блохиным. Этот Волошинов цинично предлагал мне, чтоб я за него и на него работала, а он за то будет продвигать меня через Яковлева и Десницкого. Я отказалась – и наши отношенья сделались холодны, как лед.

Вскоре Волошинов пал, как пал вскоре и Яковлев, как пал еще дальше Десницкий, – как в свое время навсегда упал Богаевский. Люди, строившие советскую власть, один за другим убирались этой же властью со сцены. Хищники пожирали друг друга»3.

В печати в связи с проблемой авторства книг, вышедших под именем Волошинова, появлялась только центральная часть этого пассажа. Против свидетельства Фрейденберг Владимир Михайлович выдвигает такие претензии: «Воспоминания писались спустя много лет и содержат явные неточности».

Разумеется, фамилия Блохин передается по памяти, вероятно, со слуха, работ Бахтина О.М.Фрейденберг не видела, самого его не знала. Значит, она, по крайней мере, не была и заинтересована в том, чтобы приписать Бахтину книгу Волошинова. Свидетельство Фрейденберг есть самое раннее и не зависимое от культа Бахтина свидетельство того, что подобные слухи существовали в ленинградской академической среде. Свидетельство о слухах. Не более, но и не менее этого.

Воспоминания, как правило, пишутся спустя много лет и всегда содержат неточности. Доказать неточность сведений о том, что Волошинов цинично предлагал Фрейденберг работать на него, невозможно. Указание на любые другие неточности никак не доказывает, что человек неточно знает, что происходило с ним самим. Но может подорвать доверие к мемуаристу. Какие же неточности находит Владимир Михайлович? Волошинов, по его словам, назван у Фрейденберг сотрудником Яфетического института, где он никогда не работал. Но в мемуарах Фрейденберг он не назван сотрудником Яфетического института!

Фрейденберг пишет несколькими страницами выше: «1930 г. был годом моей интенсивной работы в ИРК’е и замиранья в яфетическом институте. В середине февраля я еще прочла там доклад о Тристане и продолжала руководить всей работой [над сборником – Н.Б.]. Но марровская камарилья создала мне невыносимую моральную и научную обстановку». И далее: «Я работала в ту пору в ИРКе все интенсивней и глубже. Моим начальником в секции социологической поэтики был Десницкий, шельма и тонкая штучка. Я полюбилась ему остротой идей и языка. Как начальник, он был превосходен. Бывало, ткнет мне в руку карамельку, до которой я была очень жадной, и скажет, как детям: – Нате, нате, только молчите. Ему моя Фекла4 очень понравилась: он был поповского роду, и весь мой материал доставил ему полное удовольствие. Желая мне помочь, Десницкий написал рекомендательное письмо какому-то тузу, но тот переадресовал другому – и тем дело закончилось» (Записки, тетрадь 7). Далее речь идет о попытках публикаций, которые неизменно заканчивались ничем. Речь все время идет об ИРКе – Институте Речевой культуры. «Десницкий был хозяином на литературном отделении ИРКа, а на языковом – Якубинский. Это был красивый, светский мужчина, циник, любитель молодых людей. <…> Возле Якубинского были свои Яковлевы и Волошиновы» (Там же).

Как нехорошо получается: мемуары Фрейденберг изобличаются в неточностях вообще, на основании которых нельзя верить тому, что она говорит в частности, при помощи ложного утверждения самого Владимира Михайловича! Фрейденберг прекрасно знает, кто где работал.

Дальше Владимир Михайлович пишет: «Надо учитывать и крайнюю субъективность этих воспоминаний, написанных в годы, когда Фрейденберг была отстранена от работы».

Выражения «субъективный», «при всей ее субъективности» сопровождают всякое упоминание высказанного Фрейденберг мнения. Владимир Михайлович приводит и другие мнения о Волошинове, например, такое нелестное мнение В.Н.Ярцевой: Волошинов ничего собой в научном отношении не представлял. Хотя это оценка человека в целом, а не сообщение конкретного факта собственной биографии, как у Фрейденберг, мнение Ярцевой не приходит в голову стигматизировать «как крайне субъективное».

Чтобы читатель не поверил свидетельству человека, который записал его до возникновения полемики о «девтероканонических» книгах, нужно создать несимпатичный образ, который не вызывает доверия в целом: пожилой человек, крайне субъективный, обиженный «отставкой от работы», через много лет пишет мемуары, сочиняя невесть что.

Однако мемуары писались не тогда, когда Фрейденберг была «отстранена от работы». История их написания достаточно сложна, разные части писались в разное время. Десять лет тому назад в РГГУ была защищена дипломная работа Н. Ю. Костенко с установлением истории написания мемуаров, установлено время написания каждой тетради и техника их создания. Начало – 1939 год, записи велись в блокадном Ленинграде, очень многое написано в 1946-1947 годах, последние записи были сделаны в 1950. Мемуары полностью написаны до выхода на пенсию, человеком, которому шел шестой десяток. Возраст еще не дряхлый.

Писались мемуары не только по памяти, но и по различным документам. В частности тетрадь, посвященная 1930-1931 годам, где находится данное свидетельство, заполнена вшитыми оригиналами документов и писем. Введение в текст мемуаров значительного числа современных событиям документов, разумеется, не может служить гарантией объективности их автора, однако оно свидетельствует стремлении воссоздавать подлинные события, а не к тому, чтобы идти на поводу прихотливой человеческой памяти.
Рис. 1.

Владимир Михайлович выбрал удивительную формулу: «отстранена от работы», как будто Фрейденберг не вышла на пенсию, а совершила какой-то неблаговидный поступок, за который и была «отстранена». Свою публикацию, фрагмента воспоминаний О. М. Фрейденберг об А. Н. Генко, В. М. Алпатов сопровождает более развернутой характеристикой мемуаристки и ее сочинения: «При чтении данных фрагментов следует учитывать обстоятельства написания воспоминаний и особенности характера их автора. О. М. Фрейденберг писала их в последние годы жизни, когда была отстранена от заведования кафедрой классической филологии ЛГУ, принудительно отправлена на пенсию и фактически «выброшена» из научной жизни»5. Хотя я не считаю предложенные мотивы недоверия серьезными, потому что тогда пришлось бы доверять только мемуарам успешных и благополучных, кого никто никогда не «обижал», я все-таки должна сказать, что Фрейденберг рвалась покинуть университет еще до разгрома марристов, еще в конце сороковых, потому что атмосфера этого времени – и ленинградского дела, и борьбы с космополитизмом, и прочее – была крайне тяжелой. Она писала Борису Пастернаку о намерении уйти на пенсию с января в декабре 1949 г.6, и несколько раз за послевоенный период подавала заявление об уходе, что можно видеть в ее деле в архиве ЛГУ. О своем желании уйти она писала и в мемуарах7, но окончательно ушла на пенсию в августе 1951.

Итак, слова о том, что мемуары написаны после «отстранения» от работы, это субъективная и предвзятая подача фактов. Как раз после «отставки» мемуары Фрейденберг уже больше не писала.

Если бы я, избави Боже, отнеслась к труду Владимира Михайловича так, как он к мемуарам Фрейденберг, то на основании уже перечисленных неточностей я должна была бы поставить под сомнение все, что он пишет!

Следом Владимир Михайлович сообщает, что мемуары Фрейденберг «переполнены крайне резкими характеристиками очень многих знакомых ей ученых: И. И. Мещанинова, И. А. Орбели, И. И. Толстого и др.; в то же время оценки Марра завышены». Огромные мемуары не опубликованы, кроме небольших фрагментов. Поэтому Владимир Михайлович не мог «объективно» взвесить заниженные и завышенные оценки. Он мог только принять на веру чужие мнения или довериться своим впечатлениям от частичного знания некоторых фрагментов.

Отрицательное отношение к оценкам О. М. Фрейденберг сложилось у Владимира Михайловича еще после публикации в 1988 г. ее «Воспоминаний о Марре». В книге, посвященной марризму, В. М. Алпатов предупреждает от реабилитации Марра и от попыток найти в нем что-то позитивное. Среди подобных попыток он называет и мемуары О.М.Фрейденберг: «Тиражом 40 тыс. экз. издана речь Фрейденберг памяти Марра, произнесенная в 1937 г.» Создается впечатление, что выпущена такая брошюра – речь памяти Мара гигантским тиражом, что идет пропаганда марризма, против которой и протестует Владимир Михайлович… Но на самом деле речь идет о публикация воспоминаний внутри научного сборника «Восток-Запад», который в 1988 г. еще имел тираж, рассчитанный на СССР. Слова о речи, изданной сорокатысячным тиражом, формально точны, но формулировка выбрана так, чтобы публикация по истории науки предстала промарровской агиткой.

Затем Владимир Михайлович процитировал несколько эмоциональных восклицаний и тем обосновал свой вывод, что речь Фрейденберг выдержана в экзальтированном тоне. Цитаты не искажены, они действительно «восклицательны», но ни слова не сказано о содержании речи, как будто она состояла только из слов вроде: «Моя жизнь озарена!». Дальше говорится, что публикатор и автор вступительной статьи разделяют точку зрения Фрейденберг на Марра как великого ученого. При этом, замечу, имя публикатора, то есть мое, в то время маргинала академической среды, без места службы и ученых степеней, названо, а имя автора предисловия, авторитетного И.М Дьяконова опущено. Я «заступлюсь» сначала за И.М.Дьяконова. Дьяконов считал, что Марр в начале 20-х годов «свихнулся», это было его глубокое убеждение, я с ним переписывалась по этому поводу. И все-таки И.М. Дьяконов старался подходить к оценке Марра не односторонне, не «субъективно», не заниматься только клеймлением, и даже этого ему «не простил» Владимир Михайлович.

Надо сказать, что «Воспоминания о Марре» в 1937 г. были прочитаны в ЛГУ, но не были приняты к печати. Несмотря на отмеченную Владимиром Михайловичем «экзальтацию», в агиографический канон они все равно не вписывались.

А теперь заступлюсь и за себя. Публикацию отдельных небольших «Воспоминаний о Марре» я в примечаниях снабдила касающимися Марра выдержками из больших мемуаров, которые Фрейденберг не предназначала для печати при своей жизни. Я объяснила, для чего составляю такой контрапункт подцензурного и неподцензурного. Повторять не стану, и так понятно. За это я получила выговор: зачем опубликованы эти воспоминания, а не те, которые я даю в отрывках в примечаниях, потому что те гораздо интереснее. Однако никаких «более интересных» воспоминаний о Марре, которые я не стала печатать, предпочтя критической характеристике Марра парадную, не существует. Есть фрагменты о Марре, вкрапленные в огромный мемуарный текст, эти фрагменты и были помещены в примечаниях. К словам обнародованного в 1937 г. текста о том, какой Марр был замечательный организатор науки, я добавила из неподцензурных мемуаров то, что Владимир Михайлович с удовлетворением процитировал: «Марр никогда не бывал на занятиях своего института. Он всегда где-то заседал, верней, показывался. Гоняясь за популярностью и желая слыть общественником, он отказывал научным занятиям в своем присутствии и руководстве, но сидел на собрании «по борьбе с хулиганством». Вечно думая об одном, о своей теории, он покупал вниманье власти ценой своей бутафорской «общественной деятельности». Мне вменяется в вину, что «этот абзац дан вскользь и без комментариев». Что значит здесь «вскользь и без комментариев», когда это и есть комментарий, я не возьму в толк8. Фрейденберг, считавшаяся всеми марристкой, да и сегодня постоянно аттестуемая как ученица Марра, дает интегральную и очень нелицеприятную оценку фигуры этого ученого. Давать собственную оценку Марра не входит в задачи комментатора.

На сайте журнала «Кавказоведение»9 недавно помещена речь Анатолия Нестеровича Генко о Марре, он произнес ее 6 января 1935 г. в Большом конференц-зале Академии наук в Ленинграде: «Когда вдохновение овладевает поэтом, художником или музыкантом, когда творческие силы личности загораются мгновенно и вырываются наружу со стихийной силой взрыва, тогда нет места спокойному, дробящему анализу». Таким поэтом Генко считает Марра: «Есть ученые – к ним бесспорно принадлежал Н. Я. Марр – творческий облик которых невозможно понять вне аналогии с поэтом или художником: концентрированная многогранность мысли плохо ладит с научно-словесным ее выражением, диапазон тематики противостоит ограничивающим возможностям получения окончательных решений, творческая фантазия опережает завоеванные этапы положительного знания. Революционный склад характера наложил отчетливую печать на все проявления научной деятельности Н. Я. Замечательно и необыкновенно то, что в отличие от многих, настроенных революционно по отношению к стоящему вовне и нередко достаточно консервативных и сдержанных во всем, касающемся самих себя, Н. Я. не пощадил себя, не пощадил колоссального труда целой жизни и в седьмом десятилетии начал как бы заново работу, произнося нередко суровый приговор многому из своего научного прошлого».

Генко перечисляет далее заслуги Марра перед лингвистикой и изучением культуры кавказских народов. Генко отошел от Марра примерно тогда же, когда и Фрейденберг. И вообще говоря, по тем же причинам: марровцы обратились в касту, секту, использовали фигуру Марра в своих целях, им было мало дела до науки. Фрейденберг они ненавидели и перестали печатать. Составители публикации к столетию Генко выражают В. М. Алпатову признательность за консультации и советы при подготовке материалов для этого сайта. Тираж сетевой публикации речи А. Н. Генко виртуально безграничен, но ни опровергающих комментариев, ни протестов против «экзальтации» или против возвеличивания имени Марра в этом случае нет.

Мне кажется, что представление О. М. Фрейденберг обозленной на весь свет очернительницей плохо согласуются с ее способностью видеть жизнь объемно. Вот что написано на том же развороте тетради, откуда взята цитата про Волошинова: «Однако, все невзгоды, сколько их ни было, не выглядели в реальности, как единственная сила, управляющая биографией. Я была сестрой Сашки10. Бодрость и вера вели меня над землей. Я смотрела только наверх, а там были видны в сиянии история науки, торжество мысли и света, великие цели. Я продолжала переживать творческий расцвет, писала, работала в ИРКе, жила полной и богатой жизнью, любила, имела рядом с собой маму».
Рис. 2

Фрейденберг знает, что человек не всегда равен себе, он разнообразен, он знает и взлеты и падения. Она знает это и про себя и про других. Фрейденберг не выровняла в своих воспоминания характеристики людей, как часто делают мемуаристы, оглядываясь на общепринятые репутации и опасаясь придти в противоречие с тем, как принято оценивать те или иные известные фигуры, или с самой собою. На одного и того же человека в одном месте она обрушивает проклятия, в другом полна сочувствия к нему и понимания. Такая субъективность стоит иных «объективностей», строго выверенных по меркам общепринятого.

В процитированных выше фрагментах мемуаров характеристики, которые Фрейденберг дает Десницкому и Якубинскому, едкие, но не односторонние. Другое дело официальная «агиография» филологической науки. Тот, кто попытается узнать что-либо о Десницком из юбилейных статей и брошюр, окажется перед совершенно опресненным материалом, к которому выражение «шельма и тонкая штучка» никому не придет в голову применить11. Как «проверить» такую характеристику? В точном смысле слова, она не проверяема, а воссоздание по архивным биографическим материалам и трудам объемных портретов этих людей потребует специальной многолетней работы. Передо мной подробные выписки из личных дел в архивах АН СССР12 и материалы о В.А.Десницком, доступные в настоящее время в сетевых ресурсах. На основании только этих материалов я написала следующее:



Жизнь Василия Алексеевича Десницкого (1878 – 1958) была наполнена событиями и контрастами, которых хватило бы не на одну жизнь, и главным образом не на одну смерть. Сын дьякона «на псаломщицкой вакансии» и профессиональный подпольщик (у него было много псевдонимов, партийных и литературных: Строев, Головинский и др.), проведший несколько лет в тюрьмах, Десницкий был выпускником духовного училища и семинарии в Нижнем Новгороде. Как следует из его биографических документов, еще семинаристом он вступил в РСДРП(б), был делегатом III-V съездов, учился в Каприйской школе, был избран в ЦК на IV Объединительном съезде в 1906 г. Он обладал, видимо, недюжинными способностями. В Дерпте, где он учился три года на историко-филологическом и шесть лет на юридическом факультетах, его оставляли при кафедре (по русской истории) с командированием в Италию, но арест, высылка13, надзор сделали невозможной научную карьеру. В 1917-19 член ВЦИК, 1917-1918 член Петроградской городской думы по списку большевиков, но не большевик, а социал-демократ интернационалист, один из основателей «Новой жизни». В 1920 стал беспартийным. Активная деятельность в различных образовательных структурах первых послереволюционных лет прерывалась в декабре 1922 г. высылкой за антисоветскую деятельность в Вятскую губ.14 Он был кандидатом на высылку на «философском пароходе», но кто-то за него заступился (Горький, с которым он выпускал «Новую жизнь»? или Дзержинский, с которым входил в большевистский ЦК?). Однако, это отнюдь не стало концом его карьеры. Вскоре Десницкий снова появляется в Ленинграде и занимает «посты». В ИЛЯЗВе в 1927 г. он стал членом бюро коллегии и действительным членом, а с октября 1928 г. председателем секции литературы. Но в январе 1932 Десницкий получил уведомление об освобождении от заведования кафедрой в ЛИЛИ – «в 5-ти дневный срок сдать все дела связанные с Вашей кафедрой и ознакомить с проделанной работой т. Бердникова»15. Убранный из ИРКа Десницкий сохранил тем не менее некое положение в научных и учебных заведениях Ленинграда, сначала «ученого хранителя» ИЛИ АН СССР, а в декабре 1934 был утвержден в звании доктора филологических наук без защиты. Он умел лавировать, при необходимости выполнять «указания». Фрейденберг с возмущением описывала его поведение на диспуте, посвященном разгрому формализма16. Десницкий громил также «переверзевщину», а сам проходил ордалии критики за вульгарный социологизм. Тем не менее, он работал до старости в «Пушкинском доме» (ИРЛИ) и был профессором университета – с перерывами, но огромный срок с 1918 по 1946 г., хотя и не занимал высоких постов. Административная деятельность была сосредоточена в Пединституте имени Герцена. Проректор по научной и учебной работе и декан факультета русского языка и литературы. Написал он не слишком много и эпохи в литературоведении не составил17. Его дочь, Агния Васильевна была членом-корреспондентом АН СССР, известным лингвистом и администратором. Он имел необычные как для старого большевика, так и для советского бюрократа, «барские» пристрастия: коллекционировал книжные переплеты (коллекция хранится в РГБ).

После составления этого скуповатого портрета моя коллега, Н.Ю. Костенко указала мне на воспоминания И.М.Дьяконова, который в юности знал семейство Десницких по Коктебелю. Его живые впечатления оказались для меня неожиданным подарком. Устное предание, на которое опирался Дьяконов, подтверждается архивными сведениями, а архивные дополняются такими чертами, которые никак не извлечь из библиографий и личных дел:

«Василий Алексеевич Десницкий, в белом чесучовом костюме и светлой шляпе, с острыми усами и довольно большой седой бородкой, в черных очках (маленьких, как тогда носили) был человек весьма незаурядный. В Коктебеле, правда, он славился, прежде всего, как коллекционер сердоликов и других камней. Коллекция его уже тогда занимала несколько шкатулок, он их редко кому показывал. Поговаривали, что ему нельзя показывать свои коллекции – он не мог бы удержаться от соблазна тайно похитить какой-либо особо необыкновенный сердолик или «куриного бога». Он был замечателен своей весьма необычайной биографией. Попович (как ясно из фамилии), он учился в духовной семинарии, прежде чем поступить в университет; ушел в революцию, был одно время членом ЦК РСДРП (б), но вышел из партии где-то около июля 1917 года; потом дружил с Максимом Горьким, издавал вместе с ним до середины 1918 года оппозиционную «Новую жизнь».

Ленин, очень нуждавшийся на первых порах в людях, предложил В. А. Десницкому пост какого-то наркома. Рассказывали, что В. А. ответил: «Я должен посоветоваться со своей группой», – и ушел, а Ленин после этого очень смеялся, говоря окружающим: «Да нет у него никакой группы».

Десницкий был неразговорчив, когда же говорил, то с иронией и скептицизмом. Г. А. Бялый, ученик Б. М. Эйхенбаума в области русской литературы и один из лучших лекторов нашего Университета, впоследствии рассказывал нам с женой, что как-то раз спросил В. А., как имеющего духовное образование, можно ли верить биографии Иисуса по евангелиям, и тот сказал: «Можно. Как биографии Горького».

Как будто хранимый волшебным оберегом, В. А. Десницкий благополучно прожил тридцатые и сороковые годы и умер своей смертью профессором, заведующим кафедрой ленинградского Педагогического института в 1958 году»18.

Что же получается? «Шельма и тонкая штучка» – непроверяемая субъективная характеристика – на перекрестном допросе документов и свидетелей обретает некий вес...

Посмотрим еще на одного персонажа с той же страницы, с которым в ряд ставится Волошинов.

Правая рука Десницкого – Н. В. Яковлев, которого Фрейденберг называет с неприязнью «грубейшим чиновником», был почти сверстником Фрейденберг и прожил 90 лет (1891-1981). Сходство дореволюционной и пореволюционной биографии Десницкого и Яковлева очевидно сближало этих людей.

Яковлев получил в Петербурге образование филолога, в 1916 был оставлен при кафедре, занимался в Пушкинском семинаре Венгерова. Молодость и семинар С. А. Венгерова, работа о Пушкине и английской литературе, которой Яковлев занимался в ссылке, участие в Венгеровском «Пушкинисте» были, по-видимому, самым светлым в его жизни. Подобно Десницкому он занимал руководящие посты в научных и культурных учреждениях Петрограда и Ленинграда, потому что был и образованным человеком, и партийцем с дореволюционным стажем. Как многие старые партийцы, он не принадлежал всегда и неизменно к той фракции социал-демократов, которая пришла к власти. Во время войны был оборонцем, перед революцией стал меньшевиком, а в 1918 году «осознал ошибки» и из партии меньшевиков вышел. Такое прошлое делало его уязвимым и, возможно, заставляло усердствовать и вычищать из ИЛЯЗВ’а своего старого товарища по Венгеровскому семинару блестящего Тынянова19.

Он был помоложе и попроще Десницкого, заслуг перед подпольем у него было поменее и посты его поначалу были пониже: зав. литотделом Петросовета, библиограф Книжной палаты, потом Музей революции, Центрархив в Москве, в 1920-1921 заведовал библиотекой Свердловского университета. Но с начала 20-х Яковлев становится сотрудником Пушкинского Дома и ИЛЯЗВ’а, и сперва при Державине, а потом при Десницком делает преимущественно административную карьеру, становится ученым секретарем, получает чины и звания, персональный оклад, отметим особо, что ему поручается секретная переписка института: в 1929 году – действительный член Коллегии ИЛЯЗВ (при восстановлении впоследствии старой номенклатуры было приравнено к профессору), и вдруг с 1 июня 1931 он освобожден от заведования издательской частью ГИРК, с 1 июля – от обязанностей члена Коллегии. Это и означало на языке той эпохи «пасть». На посту ученого секретаря его сменил Л.П. Якубинский, ставший затем в преобразованном институте директором. О чем писал Яковлев? Он писал о том, что думали классики марксизма-ленинизма о языке, редактировал, подписывал официальные передовые о деятельности ИЛЯЗВа и печатал воспоминания о своей социал-демократической молодости. Заметных научных трудов он не оставил. Занимался Салтыковым-Щедриным, выступал редактором текста и составителем комментариев к его письмам. При участии Е. М. Макаровой, как в XVIII томе Полного собрания сочинений, вышедшего в 1937 г., комментарии получались вдвое больше, чем без ее участия… После войны Яковлев читал лекции по русской литературе для массовой аудитории20. А вот как начинается его вступительная статья к сборнику М. Е. Салтыкова-Щедрина «Об искусстве. Избранные статьи, рецензии, высказывания»: «Постановления Центрального Комитета ВКП(б) по вопросам литературы, театра, кино и музыки открывают новую страницу в истории советского искусства и эстетики. В нашей современной борьбе против эстетизма, формализма, натурализма за идейное, правдивое, подлинно народное искусство все чаще вспоминаются великие представители русской философско-эстетической мысли – Герцен, Белинский, Чернышевский, Добролюбов, Салтыков-Щедрин, поднявшие в свое время на новую ступень мировую эстетику и критику»21. И далее все в том же духе. Поскольку 1949 – это год борьбы с космополитизмом, то появляется и вроде бы необязательный в такой книге абзац: «Индоевропейское языкознание и сравнительное литературоведение должны были затемнять национальное самосознание русской интеллигенции и воспитывать ее в том убеждении, что русские искони связаны с Западом и обязаны ему своей культурой»22. Довольно? Или еще? «Грубейший чиновник». Точно сказано. Может быть, и к другим резким характеристикам, которые Фрейденберг раздает портретам, висящим под стеклом в наших институтах, стоит склонить более внимательное ухо?

Еще в процитированных фрагментах без преклонения упомянуты Лев Петрович Якубинский (1891-1945) и Борис Леонидович Богаевский (1882-1942). И в них тоже было нечто общее: они были людьми чрезвычайно одаренными, 1920-30 – самый активный их возраст, и они дышали воздухом того времени, не щадя своих легких. Оба прожили короткую жизнь. У человека, не подвластного идеологической интоксикации, но и не готового выбрать удел социального небытия, часто развивается цинизм, у кого лихой и горький, у кого лакейский и подлый. Умница Якубинский, с аспирантских лет ОПОЯЗовец, в 1925 году приходит в Яфетический институт и читает доклад в ИЛЯЗВе «К вопросу о взаимоотношениях между яфетическим языкознанием и индоевропеистикой». Одновременно он становится секретарем комиссии по изучению языка Ленина и секретарем группы Н.Я.Марра по изучению числительных. Изучение языка Ленина дело очень даже научное (к сожалению, в Институте русского языка РАН уничтожили картотеку словаря Ленина, бесценный лингвистический материал, который теперь уже никто не восстановит), не говоря уже о числительных. Но всякому понятно, что ученик Бодуэна де Куртене, лингвист с хорошей школой и головой, шел и в Яфетический институт, и в комиссию по языку Ленина за карьерой при новой власти. И он ее получил. С декабря 1926 – член коллегии ИЛЯЗВ. Декабрь 1927 научный сотрудник 1 разряда с полным окладом, январь 1928 – зав. кабинетом современного языка, член коллегии, зам. пред. секции языка; апрель 1929 – штатный действительный член. 1931 – ученый секретарь ГИРК, 1933 – 1936 – директор ГИРК’а, превратившегося затем в ЛНИЯ (Ленинградский научно-исследовательский институт языкознания)23. ИЛЯЗВ, в котором было много крупных ученых, где занимались наукой в ее обычном и традиционном понимании, должен был уступить место советскому научному учреждению, месту, где выполняются идеологические задания власти. Именно Якубинский занимался уничтожением ИЛЯЗВа и превращением его в ГИРК-ИРК-ЛНИЯ, для чего производил чистки вместе с бригадой рабочих подшефного завода «Вулкан». Мне приходилось писать об этом, как и о том, какое неслыханное количество административных постов сосредоточил он в своих руках, что вообще было характерно для этого времени24. Тот, кто шел во власть, был «сразу везде». Это делало круг властных людей обозримым и управляемым и почти не оставляло пространства «для маневра». Другое дело, что Якубинский был одарен и, несмотря на свою социальную роль «чистильщика», оставил след в науке. Он не только сотрясал воздух на тему изучения языка диктатуры пролетариата, но и оказался пионером социолингвистики25.



Борис Леонидович Богаевский, профессорский сын, оставленный при университете, многие годы работал в музеях и библиотеках Италии, Греции, Германии и Франции, в 1916 году защитил магистерскую диссертацию. Став Петроградским приват-доцентом, был отправлен в новооткрытый филиал университета в Пермь для чтения лекций и проведения практических занятий. Оттуда во время гражданской войны попал в Томский университет26, в Петроград он приехал в 1922 г. О нем рассказывали, что он писал антисемитские листовки, распространявшиеся в армии Колчака27. Служба у белых делала его положение непрочным, и он искал высокого покровительства. Ранние работы были посвящены античному земледелию, то есть «производству», что вполне естественно для археологии28. Однако полевым археологом он не был. Для обретения положения в новых условиях он поставил именно на изучение «материальной культуры», что имело в советских условиях идеологическое звучание. «Материальное» позитивно противостояло «духовному» как нечто пролетарское или марксистское. Он искал покровительства Марра и сделался поэтому яфетидологом. Соответственно на подконтрольном Марру Факультете общественных наук, впоследствии факультете Языка и материальной культуры, становится профессором и заведующим кафедрой истории материальной культуры. Богаевский развивает бурную деятельность и в Яфетическом институте, и в ИЯЗВ’е – ИРК’е, и в ГАИМК’е. Он собирает семинар по придуманной им науке «десмотике» («увязыванию», говоря нашим языком, по «междисциплинарщине»), работает в Комиссии по социологии и искусствоведению при ГАИМК’е пишет «передовую» статью «Гомер и яфетическая теория»29, которой открывается том «Языка и литературы», посвященный Гомеру и Марру одновременно. В конце 20-х годов, как писала «Студенческая правда» (№ 6, 26 марта 1929 г.), он переключился на административную работу: Богаевский одновременно являлся проректором по учебной части, деканом факультета, заведующим кабинетами археологии, древнего мира, а также председателем нескольких «циклов» тематических научно-производственных заседаний30. В его личном деле тоже быстро растущая карьера: с 31 января 1928 – член президиума комиссии литературы древнего мира, с апреля 1929 – штатный действительный член ИЛЯЗВ. А потом с 1 июня 1930 отчислен из ГИРК31. После того, как с Марром случился удар, а в 1934 он умер, Богаевский выбрал себе нового покровителя-академика, теперь уже академика Н.И.Бухарина. Бухарин был редактором книги Богаевского по первобытной технике и автором большого предисловия32. Каменным веком Богаевский как археолог не занимался, книга написана по вторичным источникам. И покровитель был избран не прозорливо, и «профессиональный дилетантизм» стал подводить. В письме от 20 декабря 1936 г. И.Г.Франк-Каменецкому Фрейденберг упоминает о критике, которой на Пленуме ГАИМКа подверг Богаевского поднимавшийся тогда на властные позиции Равдоникас33. На очередную книгу Богаевского «Орудия производства и домашнее животные Триполья» (1937) резкую критику опубликовала в «Вестнике древней истории» серьезно занимавшаяся Трипольской культурой Т.С.Пассек, ее рецензия называлась «О дилетантизме в науке»34.

Интеллигенцию покоробит фраза «хищники пожирали друг друга». Готовые отнести эту формулу к сменявшим другу друга когортам партийцев и тружеников тайной полиции, люди науки не согласны с такими выражениями в адрес своей среды, представляя ученых, художников, литераторов жертвами, не имеющими ничего общего с палачами. В ноябре 1936 г. Богаевский участвовал в заказной, после публикации рецензии под многообещающим названием «Вредная галиматья», проработке книги О.М.Фрейденберг «Поэтика сюжета и жанра» в ГАИМКе. Копия протокола обсуждения, который вела Р. В. Шмидт, включена в мемуары Фрейденберг. Богаевский выглядит на этом обсуждении неважно, как, впрочем, и остальные. Около месяца спустя за «нехорошие вещи» станут разносить и его, а арест и расстрел Бухарина поставят его в крайнее положение.

Вероятно, попавшего в «осаду» Богаевского заставили написать книгу за другого человека. Археолог и историк археологии А. А. Формозов говорил мне, что книга А. Н. Дальского написана Богаевским35. Конечно, точных доказательств нет, и Формозов, имея в своем распоряжении только устное предание, не включил эту историю в книгу об археологах эпохи тоталитаризма36. Богаевский значится редактором книги Дальского, написал к ней предисловие, и у него, в отличие от Дальского, выходили, начиная с 1913 г., и по времена, когда он преимущественно разоблачал буржуазную микенологию37, десятки статей и книга о Микенской и Критской культурах38. По мнению А. А. Формозова, Дальский никогда не мог написать ничего подобного, как впрочем, и вообще чего бы то ни было. Богаевский, очевидно, вынужден был работать «негром» на невежественного человека, которого продвигало начальство. Фрейденберг, ничего об этом не знала, нигде она не упоминает и книги Дальского. Но слова о пожирающих другу друга хищниках тем более уместны, если прочитать свидетельство о Фрейденберг о конце 1920-х: «Познакомившись со мной, он [Богаевский – Н.Б.] откровенно мне сказал, что до сих пор игнорировал меня, как креатуру Жебелева, своего антипода; но, если я пожелаю с ним работать и получить научную близость к нему, он меня примет на определенных условиях. И тут же цинично выговорил эти условия: я должна три года работать на него. Эту благородную черту я знала за Богаевским и раньше: он имел приближенных, еще не вышедших в свет молодых научных работников, которых эксплоатировал вплоть до удержанья их жалованья (двое из них подавали на него в третейский суд, если не ошибаюсь, Пассек и Латынин), а он зато рекламировал и продвигал их по выслуге лет. К числу таких лиц принадлежала и Раиса Викторовна [Шмидт – Н.Б.], уже отслужившая ему в ранней молодости».

Субъективная и пристрастная (я тоже так считаю), Фрейденберг не выносила окончательных приговоров и не стремилась к преобладанию одной краски. В другом месте она писала: «Богаевский, работавший в Академии материальной культура, был человеком донельзя неприятным, но с очень широкими интересами и идеями. Ум у него был путанный, сердце себялюбивое и завистливое; какое-то органическое беспокойство швыряло его от одной области к другой, а тщеславие подталкивало, как хлыст. Он был свежей, интересней, современней всех наших классиков, и оба лагеря ненавидели друг друга».

Для чего я пишу это все? Я хочу сказать, что Фрейденберг – это свидетель. Не следователь, не прокурор и не судья. И если не считать, что задача историка науки оставить в неприкосновенности репутации, создаваемые по канону, то стоит принять во внимание ее свидетельства, а не предупреждать читателя всеми силами против них, не брать на себя, как это делает Владимир Михайлович, роль беспристрастного судьи, чтобы тотчас не справиться с такой поистине нечеловечески трудной ролью.

Расскажу один недавний эпизод. Я была четыре года тому назад в гостях у филолога-классика, человека старой немецкой фактологической школы, далекого от идей Фрейденберг, Натана Соломоновича Гринбаума. В основном я слушала его рассказ о его собственной трудной и даже героической жизни, но зашла речь и о классическом отделении ЛГУ конца сороковых годов. Слово за слово и я прочитала ему «крайне резкую» характеристику Иосифа Моисеевича Тронского из мемуаров Фрейденберг.

«Тронский разыгрывал из себя академического Юпитера. Он носился со своей «требовательностью», обожал, чтоб его трепетали. С учащимися, даже аспирантами, он не разговаривал. Считал, что только он один дает настоящую «школу» и учит «знать». Его авторитет должен был стоять превыше всех, и только мы с Марьей Лазаревной знали, какой он трус и тряпка. Но со своих учеников он семь шкур сдирал, и о нем ходила молва, что истинную школу может дать только он один. Последние события расшифровали его. И вдруг оказалось, что метод его – талмудический, из провинциального бешмедреша39 (где он, действительно, в детстве обучался). Он давал аспирантам огромнейшую литературу, в которой они тонули. Месяцы и годы уходили у них на то, чтоб преодолеть толстые комментарии на всех языках. Они дурели и совершенно забывали смысл того текста, который читали. Смысловая сторона считалась вольнодумством, ненужным привеском. В глубине души мои коллеги сопротивлялись всякому движению мысли и хотели создать из филологии науку, в которой бы не требовалось никаких идей. Они замещали мысль раздутым аппаратом кропотливой техники, которая была необходима Казобону и Скалигеру, но утратила свой живой смысл после Тейбнера. Они все еще веровали в критику текста, но отвергали самый текст в его смысловой сущности. Эта псевдоученость особенно била в глаза у такого эпигона, как Тронский, который имел сильно развитый нюх в сторону отрицательной критики, но не имел никаких идей. Если правильно говорят, что молчащие люди сходят за умных, то критикующие ученые сходят за обладателей идей. Тронский вел себя, как крупный ученый, и этого было достаточно, чтоб все перед ним благоговели. Я часто вспоминала слова Альтмана – «нам, мужчинам, некогда разбираться в достоинствах женских красот; если женщина ведет себя, как хорошенькая, мы сразу ей верим». Все верили в таинственную замкнутость Тронского, за которой лежали глубочайшие, сокровенные знания. Между тем, застигнутый врасплох, он относил Менандра к III веку и не мог сказать, существует ли словарь к Плавту. Это была забетонированная душа, пригодная для склада или погреба».

Выслушав это, старый человек, а он, дай Бог ему здоровья, жив, ему под 90, посмотрел выцветшими глазами в далекую даль. Я внимательно следила за его лицом. На нем играло такое сложное выражение, словно усмешка, которая сама себе не верит. Он сказал так: «Вот это настоящая характеристика, здесь гениально схвачена сущность человека и его внешнее поведение, но в это теперь уже никто не поверит». Я записала эти слова в ту же минуту. Потом он встал и, подойдя на негнущихся ногах к столу, где лежала составленная им огромная рукопись – итоговый сборник его трудов – раскрыл папку, снял первый лист и разорвал его. На этом листе было посвящение Тронскому.

Я была поражена этим жестом. Натан Соломонович – мужественный человек. В Варшавском университете, когда еще до прихода немцев студентам-евреям запретили сидеть рядом с поляками, он один продолжал ходить на занятия и в знак протеста не сидел на отведенном для евреев месте, а стоял, стоя слушал и записывал лекции. Он способен был так вот стоять один против всех. И был в конце концов избит до полусмерти фашиствующими однокашниками. Нашлись и такие студенты, которые подобрали его, потерявшего сознание, и спрятали в пустовавшей в это время квартире Ф. Ф. Зелинского.

Но конформизм внутри научного сообщества обладает прямо-таки несокрушимой силою. Я понимаю, что заставило Натана Соломоновича порвать посвящение, но что заставило его написать? Если в глубине души он все знал?!

Биографии ученых в отличие от биографий поэтов, артистов или художников прямо заимствуют свои образцы из агиографии. Резкие характеристики, портреты противоречивые, как противоречив почти всякий значительный человек – это не comme il faut. Я почти ежегодно участвую в Чтениях памяти Тронского, потому что лучшей конференции по классической филологии в России сейчас нет, слушаю иногда доклады собственно в честь Тронского и кулуарные воспоминания, отличные от публичных я бы сказала до неприличия, если бы приличием не считался именно такой двойной стандарт: одно для кафедры и другое для коридора.

Позволю себе сказать и такую ересь. Проблема «девтероканонических книг» не решаема. Но она находится в более широком контексте, нежели отношения двух друзей – Волошинова и Бахтина. Я имею в виду и подневольную работу на начальство и за начальство, и писание за деньги дипломов, и курсовых, и даже диссертаций. Все это происходило и происходит на моих глазах вовсе не в далекие годы сталинщины. Я знаю людей, которым писали диссертации и книги, и тех, кто им их писал. К открытию, сделанному парой людей, приписывается целый институт, к гранту, по которому работает один-два, привешивается целая гроздь нахлебников. Мне предлагали быть «паровозом» какого-то гранта и ничего не делать, а мой отказ воспринимали как ожидаемое, правда, но чудачество. Я умоляла свою талантливую ученицу не «подрабатывать» сочинением квалификационных сочинений всех уровней и специальностей. О том, почему это плохо вообще, я уж и не заикалась, я говорила только о вреде, который наносит ее дарованию циничная эксплуатация собственного авторского «я». Таковы были и есть нравы нашей среды, господа!40 А проблема авторства спорных книг обсуждается так, будто это абсолютно уникальный, не имеющий себе аналогов случай в советской и постсоветской истории…

Я ни в коей мере не даю общей оценки всей книге Владимира Михайловича Алпатова на основании тех недостатков, о которых писала. И сужу не выше сапога. Но неточности возникли не по недосмотру, они тенденциозны. И сказать это считаю себя не только вправе, но и обязанной.


1 Фрумкина Р.М. О нас – наискосок. М., 1997.

2 В 1931 году место ученого секретаря ИРКа занял Л. П. Якубинский, впоследствии (1933 – 1936) ставший вместо Десницкого директором того, что осталось от ИЛЯЗВА.

3 Цитаты из мемуаров О.М.Фрейденберг здесь и далее даются по рукописи, оригинал которой с конца 1970-х гг. хранится в Оксфорде в семье Пастернаков.

4 Работа об апокрифических «Деяниях Павла и Феклы», которые Фрейденберг впервые в научной литературе сопоставила с греческим романом.

5 В. М. Алпатов выражает в этой публикации благодарность некоей В. Брагиной за предоставление текста мемуаров. Поскольку текст предоставила я, а с В. М. Алпатовым мы знакомы более 30 лет, я не сомневаюсь, что это опечатка технического сотрудника, как и имя «Зебелев» вместо Жебелев в самой публикации. Опечатки бывают всегда, но особенно досадно, что «Зебелев» следует за уведомлением о публикации текста в орфографии автора, то есть Фрейденберг. См.: Восток. Афро-азиатские общества: история и современность. № 4. 2004: Анатолий Несторович Генко (1896 – 1941). Памяти ученого – востоковеда. С. 138.

6 См. письмо от 27.Х1.1949 в одном из ныне уже многочисленных изданий переписки Пастернака и Фрейденберг

7 «5 декабря 49 г. 1950 г. Март. Несколько месяцев я провела в мучительной внутренней борьбе: уходить на пенсию или нет? И то гибельно, и другое. Было нестерпимо работать в униженьи и при триумфе цинизма. Меня, дирижера, человека идей, обратили в барабанщика и ассистента. Нужно было отрабатывать по 8 часов в неделю, ведя наиболее чуждые мне занятия, – кучу авторов, что добивало мое зрение и утомляло мозг. Я обливалась, от слабости, холодным потом. Я доходила до изнуренья. А то, в чем я была единственным специалистом, – ведение специальных курсов и специальных семинаров, – было отдано ассистентам, Чистяковой и Вулих, которые читали на очень низком, пошлом уровне. Боровский успел войти во вкус заведывания чужим делом. Он стал важным, снисходительным к профессорам и резко-предвзятым к ассистентам. …

И вдруг перспектива отставки и выхода из застенка! Но кто может этому поверить? Никто! «Неужели вы верите?» – спрашивают меня друзья. Нет, и я не верю. Не сплю ночи. Я знаю: сталинизм – режим заговорщиков. О каждом из нас тайно говорят и тайно пишут. Бороться с клеветой невозможно, раз она тайная. Что значит уйти в отставку? – Это значит, что папка под моей фамилией перейдет из спецотдела Университета в спецотдел пенсионного стола при секретной полиции. И что функция Бердникова будет передана управхозу, вору, уже раз сидевшему в тюрьме. И я думаю, думаю, мучусь.

Ездила в союз, советовалась. Но одно – писаный закон, другое – негласная инструкция. Такое «добавление» уже есть. Оно ставит пенсионера в полную зависимость от управхоза.

Понимает ли кто-нибудь, какой страшный смысл заключен в том, что человека-созидателя (ученого, поэта, художника, организатора) вдруг изымают из жизни и лишают деятельности? Это есть духовное уничтоженье человека. И Сталин одних физически уничтожает, других духовно. Ему не нужно всех умерщвлять тюрьмами, ссылками, инфарктами и кровоизлияньями: достаточно пенсии с отставкой.

Записки, эти записки! Я боялась обыска не за себя, но за них, – что их уничтожат. Сколько раз моей души касалось колебанье: записки – или свобода? Уничтожить их, но стать свободной и ничего не бояться, ни обыска, ни смерти! Но даже свободу я не могла поставить выше этих записей. Я не желала умереть безгласной. Это значило бы, что я принимаю то худшее, что когда-либо знал мир – мистификацию добра, идейный цинизм, обесчеловеченье. Я вспоминала идеалы, которыми маскировали убиение человека, совесть, свою собственную совесть, лежавшую на анатомическом столе, – когда тиран заставлял нас носом ткнуться в свою биологическую физиологию, и мы жили полуумершие, завидовавшие куску, съеденному нашими любимыми близкими, тайно от самих себя мечтавшие отнять их кусок себе. О, эти муки совести, то, что никогда не проходит и лишает жизнь прав на существованье! Чего не сделал Сталин с человеком, чего не убил, сквозь что не провел? Над чем в истории не насмеялся?

И я видела, что нигде нет исхода. О какой свободе еще могла итти речь? Разве я была живым человеком?



Обдумав все, я с проклятьем осталась на кафедре, в этом сталинском микрокосме».

8 А в перепечатке этих воспоминаний (кстати сказать, с нарушением копирайта наследницы) все мои комментарии убраны, и Фрейденберг предстает более однозначной марропоклоницей, см. Сумерки лингвистики: Из истории отечественного языкознания: Антология. Сост. В.Н.Базылев и В.П.Нерознак. Под общей ред. В.П. Нерознака. М.: Academia, 2001 (Отделение литературы и языка РАН, Общество любителей словесности), с. 325–339.

9 http://www.nplg.gov.ge/caucasia/caucasology/Rus/2004/No5/Summary/7.htm

10 Александр Михайлович Михайлов (Фрейденберг), 1882-1938, старший брат, изобретатель, человек огромной энергии, неунывающий, с авантюрной жилкой.

11 Берков П.Н.Профессор Василий Алексеевич Десницкий: (К 70-летию со дня рождения) // Вестник Ленинградского университета. 1948, № 2, с. 153-155; В.А.Десницкий – ученый и педагог. Л.,1971.

12 Использованные ниже материалы из личных дел архивов АН СССР собраны в период нашего сотрудничества с историком науки, архивистом М. Ю. Сорокиной; ряд других биографических и библиографических материалов подготовлены при помощи моей сотрудницы Н. Ю. Костенко; им обеим выражаю самую глубокую благодарность.

13 См. К истории высылки интеллигенции в 1922 г. // Отечественные архивы № 1, 2003. http://www.rusarchives.ru/publication/deportation.shtml.

14 Ленин и ВЧК. М., 1987. С. 608.

15 ОР РГБ 439-2-1-26. М. В. Бердников, партиец нового поколения, председатель внутренней комиссии содействия чистке ИРК .

16 «По-видимому, это был 1926 год. [Фрейденберг говорит неуверенно: описанные события происходили, скорее всего, в конце 1927 г., см. выше даты Десницкого появления в ИЛЯЗВ’е – Н.Б.]. Обе стороны готовились к знаменательной битве. Народа собралась масса. Когда я вошла в зал, ко мне подошел ученый секретарь Ник. Вас. Яковлев, грубейший чиновник, и ласково предупредил меня, что предстоят «особые» события, и; чтоб я вернулась домой. Помню, я спросила его: «А кто вы такой?» Он недовольно отошел от меня, а я с заседания не ушла. То, чему я оказалась свидетелем, взволновало меня в сильнейшей мере. Происходила какая-то дискуссия, выборы куда-то, – я не разбиралась во всем этом. Но одно было ясно: те, кому я готова была сочувствовать, вели себя грубо, хамски, жульнически, а те, с кем я не имела ничего общего (формалисты) выступали корректно, доказательно и научно. Главное единоборство шло между Эйхенбаумом, умно и прекрасно говорившим, и Десницким, за которого приходилось краснеть. Многочисленная аудитория была раскалена. И вдруг в разгар битвы, Десницкий провел голосование: кто за формалистов, кто против. Вся картина была до того возмутительна по шантажу и грубым передержкам, что я в горячем возбужденье подняла руку за формалистов. Но тут произошло что-то совсем неожиданное. «Большинство против формалистов!» – объявил Десницкий лживо, не произведя подсчета. – Заседание объявляю закрытым. Прошу всех, кроме выбранных, оставить зал». Околпаченная публика тщетно кричала и волновалась. Дело было сделано. Я вышла из зала с чувством негодования. Никогда ничего подобного я не могла себе представить».

17 См. Десницкий В. А. На литературные темы, т. 1—2, Л. — М., 1933—36; Избранные статьи по русской литературе XVIII – XIX вв., Л. – М., 1958; А. М. Горький. Очерки жизни и творчества, М., 1959. Желтова Н. И. Библиография научных трудов В. А. Десницкого, в кн.: Из истории русских литературных отношений XVIII – XX вв., М. – Л., 1959.

18 Дьяконов Игорь Михайлович. Книга воспоминаний. – СПб. : Фонд регион. Развития (СПб.), 1995, с. 243-244.

19 В конце 1927 г. Тынянов был выведен за штат, а в 1929 отчислен из ИЛЯЗВ’а. (СПбФ АРАН. Ф. 302. Оп. 2. Д. 259).

20 СПбФ АРАН. Ф. 302.Оп. 2. Д. 306. Писатели Ленинграда : Биобиблиогр. справ., 1934-1981 / авт.-сост. В. Бахтин, А. Лурье. Л.: Лениздат, 1982. С. 350-351.

21 М., Л. 1949. С.3

22 Там же. С. 11. Н. Я. Яковлев составлял сборник «Классики марксизма-ленинизма о языке», вспоминал революционную молодость (Красная летопись. 1926. № 6 - обыск у Плеханова и свидетельские показания о демонстрации на Казанской площади), в основном выступал редактором, автором предисловий. Такими ведь и бывают чиновники от науки.

23 СПбФ АРАН. Ф. 302. Оп. 2. Д. 308; АРАН. Ф. 677. Оп. 7. Д. 171.

24 Брагинская Н.В. Siste viator! [Предисл. к докл. О.М.Фрейденберг «О неподвижных сюжетах и бродячих теоретиках»] // Одиссей. Человек в истории. Том.7. M.: «Наука», 1995, С. 247-249.  28

25 История древнерусского языка. М.,1953; Избранные работы: Язык и его функционирование. М.,1986 (отв. редактор А.А.Леонтьев; хранитель архива – И.М.Кузьмищев; здесь же библиография, с.13-15, списки важнейших рукописей, хранящихся в личном архиве, и трудов о Л. П. Якубинском). См: Будагов Р.А. Портреты языковедов XIX-XX вв.: Из истории лингвистических учений. М.,1988. С. 127-152; Ахунзянов Э.М. Лев Петрович Якубинский // Русская речь. 1975 .№ 2. С. 102-108; Булахов М. Г. Якубинский Лев Петрович / Восточнославянские языковеды. Т. 3. Минск,1978 .С. 312-317.

26 О Б.Л.Богаевском подробнее см.: Фоминых С.Ф. Богаевский Борис Леонидович // Профессора Томского университета. Биографический словарь. Том 2. 1917–1945. Томск, 1998. С. 52–54.

27 Копржива-Лурье Б. Я. История одной жизни. P.: Atheneum, 1987, с. 113 (книга издана в 2004 г. в Санкт-Петербурге под именем ее подлинного автора сына С.Я.Лурье Я.С.Лурье).

28 Земледельческая религия Афин, Пг, 1916 и Очерк земледелия Афин, Пг, 1915.

29 См.: Язык и литература. 1929, Т. IV. С. 1-20.

30 Копржива-Лурье Б. Я. История одной жизни. P.: Atheneum, 1987. С. 116-117.

31 СПБФ АРАН. Ф. 302. Оп. 2. Д. 33.

32 История техники. Т.1. Техника первобытного коммунистического общества. М.-Л., 1936.

33 «В ГАИМК’е на пленуме Равдоникас разнес книгу Богаевского, уличив в нехороших вещах. Переживает ли он «трагедию личности»? Особенно Ефименко говорил ему ужасные вещи. Зверь пожирает зверя!» Из письма О.М.Фрейденберг И.Г.Франк-Каменецкому от 20.декабря 1936 г., вложенного в рукопись мемуаров.

34 См. Формозов А.А. История науки. О Татьяне Сергеевне Пассек // Российская археология. 2003. № 3. С. 161.

35 Дальский А. Н. Театрально-зрелищные действия на Крите и в Микенах во II тысячелетии до н.э. М. – Л., 1937.

36 Формозов А. А. Русские археологи в период тоталитаризма. М. 2004.

37 См. Богаевский Б. Л. Новое микенское кольцо с изображением культового танца // Записки Классического Отделения Русского Археологического Общества, т. VII. 1913. С. 52-77, ср. его же, Современное состояние изучения «эгейской культуры» на Западе и в Америке и наши исследовательские задачи // Из истории античного общества. 1934. С. 7-74; Эгейская кульура и фашистские фальсификации истории // Против фашистской фальсификации истории. М.-Л., 1939. С. 35-82.

38 Богаевский Б.Л.Крит и Микены (Эгейская культура). М., 1924.

39 Бейт-мидраш - на иврите школа, для изучения священных текстов. На нормативном идиш бэйс мидреш или бэсмидреш.

40 Я не говорю здесь о торговле дипломами в переходах Московского метро и ежедневных предложениях по электронной почте приобрести диплом российского или зарубежного университета или колледжа. Эти вещи пока происходят вне «научной среды», но грань не такая уж и резкая: филиалы столичных вузов, как правило, занимаются торговлей дипломами, очень слабо камуфлируемой.








Старайся создавать такие проблемы, решение которых известно только тебе. «Принцип Берка»
ещё >>