Михаил Ахманов Страж фараона - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Хавра Астамирова Михаил Ахманов Большая энциклопедия диабетика 29 5565.34kb.
Михаил Ахманов Скифы пируют на закате Двеллеры – 1 25 5482.19kb.
Книга о диабете предназначена для взрослых больных 23 5636.82kb.
Михаил Ахманов Странник, пришедший издалека Двеллеры – 2 23 5282.04kb.
Михаил Ахманов Ливиец Первопроходец – 2 18 4887.46kb.
Михаил Ахманов Шутки богача Крысолов – 2 13 3079.13kb.
Головастиков 4 652.18kb.
"Функции фараона в Древнем Египте" 3 411.92kb.
Михаил Ахманов Вторжение Пришедшие из мрака – 1 17 3455.04kb.
Пирамиды были колоссальной высоты, строились десятки лет; тысячи... 1 8.27kb.
Информация о фильме мамы 1 58.99kb.
Юношеское первенство России по легкой атлетике в помещении 11 1979.92kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Михаил Ахманов Страж фараона - страница №1/21




Михаил Ахманов

Страж фараона


OCR Альдебаран http://aldebaran.ru/

«Михаил Ахманов. Страж фараона»: Крылов; 2001

ISBN 5 94371 053 1
Аннотация
Семен Ратайский – скульптор из Петербурга – польстился на крутые бабки и по приглашению своего студенческого друга Керима приехал в Хасавюрт ваять местных нуворишей. Однако Керим обманул Семена и продал его в рабство.

В порыве ярости к рабовладельцу Семен хватает кувалду, реальность расплывается перед ним, и он проваливается в бездну времени.

Древний Египет. Страна жрецов и воинов. Интриги, заговоры, перевороты. Царствование прекрасной Хатшепсут.

Захватывающая история нашего современника, сумевшего пройти путь от песков пустыни до нефритовых ступеней царского трона, от рабства – до любви египетской царицы.

Михаил АХМАНОВ

СТРАЖ ФАРАОНА


Предисловие автора
Я предлагаю вниманию читателей исторический приключенческий роман, который, как большинство произведений такого рода, нуждается в некоторых комментариях. Эти комментарии даны в конце книги, и я советую иногда заглядывать в них – хотя бы затем, чтобы стало ясно, в какой бездне времени очутился мой герой. Должен заметить, что, кроме фантастической посылки, фантастики в этом романе нет. В описании Та Кем – или Древнего Египта в эпоху Нового царства – я старался придерживаться известных историкам древности реалий. Это, например, нашло отражение в именах персонажей и в географических названиях, которые могут показаться читателю непривычными. Однако напомню, что египтяне не имели понятия о городах Мемфис, Фивы или, например, Гелиополь, – все это греческие названия, большей частью знакомые нам. Для египтян же Мемфис был Мен Нофром, Фивы – Уасетом, Гелиополь – городом Он Ра; равным образом они не знали о ливийцах и нубийцах, а называли их по своему – темеху и нехеси.

Но временами мне приходится отступать от истины, переносить какие то события из более позднего периода Нового царства в его начало и что то сочинять – например, эпизоды сражений в Уасете. Я полагаю, что нахожусь тут в своем праве романиста, ибо историки слишком мало знают о некоторых ключевых моментах той эпохи. Как свершился приход к власти определенных лиц – бескровным путем, или в результате ожесточенной и повсеместной схватки, или то был локальный стремительный переворот? Почему эти властные лица не уничтожили своих соперников, что было бы вполне в их стиле? Какая судьба ожидала этих людей в дальнейшем – ведь главные мои персонажи исчезают из поля зрения исторических хроник сравнительно молодыми, не достигшими пятидесяти лет? Что с ними стало? Настигла ли их насильственная гибель, роковая случайность или смерть от болезни? И наконец, главная тайна: почему Древний Египет, самая мощная держава тех времен, не воевал на протяжении двадцатилетия, будто совершив загадочную остановку на пути к империи? Безусловно, не по той причине, что вдруг сделался слабым, – ведь эти двадцать мирных лет стали периодом процветания, строительства прекрасных храмов, развития ремесел и искусств, экспедиций в далекие земли, и в результате одарили Египет такой необоримой силой, что он овладел землями от Месопотамии до Эфиопии.

Кроме сочиненных мной эпизодов и версий, еще одним отступлением от истины являются имена божеств, которые даны в хорошо знакомой нам греческой интерпретации. Думаю, было бы слишком непривычно, если бы я называл Осириса, Тота, священного быка Аписа и других божественных персон теми именами, которые им дали египтяне, – Усири (Осирис), Дхаути (Тот), Хап (Апис) и так далее. Здесь я уступаю традиции, оставляя неизменными имена богов, известные нам еще со школьных лет и по многочисленным историческим романам.

Отмечу, однако, что истинного звучания древнеегипетских слов, живого языка Та Кем, мы не знаем, поскольку египтяне имели письменные знаки только для согласных букв и их сочетаний, а гласные при письме пропускали.

К сказанному выше мне хочется добавить несколько замечаний, ломающих привычный со школы стереотип Древнего Египта. Это воистину поразительные факты, хорошо известные специалистам египтологам, но не широкой публике, и если вдуматься в них, то Египет предстает более необычным, нежели цивилизация разумных осьминогов на Альфе Центавре, придуманная кем нибудь из писателей фантастов. Прежде всего упомяну, что Та Кем на протяжении полутора тысяч лет, в 3000 – 1500 гг. до н. э., не был рабовладельческим государством, хотя иноплеменные невольники в нем безусловно имелись – очень немного, и их использовали как личных слуг. Пирамиды и другие гигантские сооружения – храмы, каналы, крепости – были возведены самими египтянами, командами специалистов и подсобной рабочей силой. Труд этот был принудительным, но он вознаграждался – пищей, питьем, одеждой.

Далее напомню, что хотя Египет имел торговые сношения с другими государствами и в самой стране можно было приобрести что угодно: землю, дома, продукты, скот, невольников и бытовые предметы, – но сословия купцов в Та Кем не имелось, равным образом как и денег. Вернее, египтяне изобрели виртуальные деньги, в которых оценивалось любое имущество, и, в соответствии с этой оценкой, производились выплаты – зерном, скотом, тканями, металлом и так далее. Вся «внешняя торговля» была государственной, то есть находилась в руках фараона, и потому его казначеи, снаряжавшие торговые экспедиции, а зачастую и возглавлявшие их, являлись, как правило, знатоками географии и этнографии.

Египетские мастера знали десятки способов подделки драгоценных металлов и камней, но то, что выходило из их рук, не считалось подделкой – скажем, сплав меди и серебра, похожий на золото, был для них золотом. Видимо, они искренне полагали, что соединением одних металлов можно воспроизвести другие, а из стекла сделать драгоценные камни. Металлов же они различали великое множество – например, обычное золото, белое золото (с добавкой серебра), алое золото (с добавкой окиси железа) и все остальные подобные сплавы были для них различными металлами. Золота в Египте было так много (его в основном получали из Нубии), что до конца Среднего царства оно стоило дешевле серебра; золотыми плитками и листами покрывали верхушки пилонов и полы, не говоря уж о саргофагах.

Египтяне обитали в совершенно непривычной для нас географической среде; их мир, протянувшийся вдоль берегов реки, был линейным: 15 – 20 километров от берега, и ты – в губительной пустыне, и чувствуешь вкус смерти на своих губах. В степи и леса не убежишь, в горах не спрячешься, все и вся под контролем власти, а это ведет к ее невиданной концентрации и усилению. Царь не просто представитель бога, а сам бог, одна из ипостасей божества – возможно, самая загадочная, ибо лицезреть ее простым людям не дано.

Зато другие божественные ипостаси видны всем, и все живое находится под их неусыпным наблюдением. Нам, современным людям, трудно понять эту мысль – ведь мы, взглянув на небо, видим солнце, и одни из нас полагают, что это – рядовая звезда Галактики, а другие считают ее светильником, созданным Божьей Волей в дни творения. Но египтянин видел самого бога, солнце Ра, а по ночам – других богов, звезды и луну Тота. Представьте себе их чувства: поднимаешь голову и встречаешься взглядом с бессмертными божествами! Вера ли это в нашем понимании? Скорее, нерушимая убежденность в реальности богов, в том, что их мир не является потусторонним, а неразрывно слит с человеческим.

Несколько любопытных замечаний об умениях, быте и хозяйстве египтян. Дома и дворцы они строили большей частью из необожженного кирпича, поэтому от них ничего не осталось, в отличие от «божественных» строений – храмов и усыпальниц. Они приручили собаку и кошку, у них имелись быки, лошади, ослы, овцы, козы и свиньи, а кроме того – домашние антилопы, гепарды и гиены (последние шли в пищу). У них не было кур, и, видимо, они не потребляли яиц, но всякая домашняя птица разводилась в изобилии – утки, гуси, журавли, голуби, перепела и даже страусы. Кухня – во всяком случае, у людей знатных – была изысканной: множество сортов вина, пиво, сласти (пирожные на меду с орехами и фруктами), различные виды хлеба, мясные блюда, овощи. Они не умели умножать и делить, только складывать и вычитать, но математических познаний им вполне хватало для обмера земель, исчисления налогов, всеобщих переписей и гигантского строительства. Они оставили нам первые энциклопедии, философские и медицинские трактаты, а в последних – описания десятков недугов, включая диабет, недержание мочи, болезни глаз, кожи, женские тяготы и сотни рецептов целительных снадобий. Они во многом отличны от нас, наследников греко римской цивилизации, но кое в чем кажутся потрясающе близкими; в их языке не было слова «свобода», но было слово «любовь» и были любовные песни, и древний египтянин мог бы сказать: «Не поливай медом финик» (не болтай попусту) или: «У него песка пустыни не выпросишь» (не выпросишь прошлогоднего снега).

Наконец, специалисты историки подозревают, что мы еще не оценили в должной степени их теологию и религиозные воззрения и что они, несмотря на мнимое многолюдство своих божеств, верили в Единого Бога, объединяющего в себе множество божественных ипостасей. И если данное предположение справедливо, то именно от них, а не от греков и римлян, мы унаследовали эту веру.

Михаил Ахманов

Санкт Петербург,

октябрь – декабрь 2000 года
Часть 1

НАЧАЛО. ВЕЛИКИЙ ХАПИ


Глава 1

ПРОВАЛ
Он явился однажды из ночной тьмы и был высок, могуч и статен, но во всем остальном подобен сыновьям Та Кем, а не рыжим темеху, не белолицым шерданам из народов моря и не жителям страны Куш. Кожу имел смугловатую, глаза и волосы – темные, нос и губы – благородных очертаний, а лицо его было из тех лиц, какие ваятели наши высекают в камне, изображая отца богов Амона.

Тайная летопись жреца Инени, не дошедшая до потомков

Обманул! Обманул, магометанский пес!

Дверь за Баштаром закрылась, отрезав клочок небесной синевы, солнечный диск и ветви платана, трепетавшие на ветру. Лязгнули запоры. Теперь лишь яркая голая лампочка у потолка освещала подвал – большой, восемь на шесть метров; слева – параша, справа – служивший постелью старый продавленный матрас. Рядом с ним, прямо на полу, миска с пшенной кашей и глиняный кувшин с водой. Все остальное пространство у стен занимали инструменты, груды камней, ведра с песком и наждаком. Посреди подвала, под самой лампочкой, торчал почти готовый памятник – оставалось лишь высечь даты рождения и смерти.

Яростно стиснув молот, Семен уставился на эту могильную плиту. Большая, в рост человека, из серого гранита, с закругленной верхушкой и тщательно отшлифованная... Под закруглением – полумесяц со звездочкой, ниже – прихотливая вязь арабских письмен, а еще ниже – волк с ощеренной пастью. Такие памятники, нарушая запрет Аллаха, не поощрявшего изображение живых существ, ставили боевикам, и по тому, что в последние месяцы заказы сыпались, как дождь с небес, Семен мог судить об успехах федералов.

Впрочем, ему не верилось, что они когда нибудь доберутся сюда, в глухой аул горной Чечни. А если и доберутся, что изменится? Его наверняка перепрячут либо перекупят. Пещер да ям в горах не сочтешь, и каждую не обыщешь... Найдется, куда засунуть ценное имущество – Семена Ратайского, скульптора простофилю из Петербурга... Вот болван, так болван! Польстился на крутые бабки, приехал в Хасавюрт ваять местных нуворишей! Пожалуйте, господа джигиты! Кому – бюстик, кого – в полный рост, а самых достойных персон изобразим на аргамаке с кривым ятаганом в зубах... Вот и наваял! Сто четырнадцать могильных плит за двадцать восемь месяцев!

Он злобно пнул пальцами босой ноги миску с кашей, пошарил в кармане грязных парусиновых штанов, извлек полупустую пачку «Беломора» и закурил с четвертой попытки – руки тряслись от бешенства. Папиросы являлись премией, выдаваемой старым мерзавцем Баштаром за каждый законченный обелиск, и Семен растягивал их на неделю, по три в сутки, утром, в обед и вечером. Табачное довольствие скудное, зато выпускали во дворик, посидеть на солнышке, и кормили обильно, чтоб силу не потерял, – без силы как рубить неподатливый камень? Так что кормили и не калечили, даже за побеги не стегали, не в пример другим прочим. Особо ценное имущество, мать его так и разэтак!

Жадно затягиваясь и чувствуя, как толкается в висках кровь, Семен в тысячный раз подумал, что лишь рабы умеют ценить свободу. Даже в нынешние просвещенные времена многие теряют ее отчасти или полностью по тем или иным причинам: воры и убийцы – в наказание, солдаты – выполняя долг, фанатики – из за приверженности кумирам. Но рабское состояние в своем рафинированном виде было чем то совсем иным, неадекватным текущей эпохе, а к тому же попавших в него людей не поддерживали мысли о справедливом искуплении вины, осознание долга или же вера. Какая, к дьяволу, вера, какая справедливость? Ведь Бог покинул их, бросив безвинными на расправу ублюдкам и злодеям!

А также предателям. По большому счету Семен не мог зачислить себя ни в болваны, ни в простофили, так как отправился в Хасавюрт не к подозрительным незнакомцам, а к другу Кеше, Кериму Муратову, однокашнику по Петербургской академии художеств, с коим в студенчестве уговорил изрядно кильки и холодца под пиво, «Столичную» и незабвенный портвейн «Агдам». Кеша учился на отделении живописи, писал неплохие пейзажи, баловался керамикой, тогда как Семен, не обиженный силой, предпочитал резец, кувалду и сварочный аппарат – то бишь ваяние да кузнечное художество. И были они в эти не столь уж далекие годы братьями, были неразлучными, как кисть и мольберт, как молоток и наковальня.

Однако Керим его продал – в прямом, не переносном смысле. Цена была Семену неизвестна, но первый хозяин, Дукуз из Гудермеса, как то намекнул, что братку однокашнику хватит на новый «жигуль» и даже еще останется на пиво. Чтоб, значит, выезжать на пикники со всем комфортом, с закуской и выпивкой, и поминать братана добрым словом...

У Дукуза Семен не задержался, успел только высечь его портрет из алебастра, и был тот бюстик настолько хорош, что редкостного умельца перекупили с изрядной прибылью. А там началось... Дукуз продал его Саламбеку, Саламбек – Хасану, Ха сан – Эрбулату, а Эрбулат – Баштару. Дважды Семен бежал, от Саламбека и Хасана, однако неудачно; в первый раз словили его в горах, а во второй – прямо в Грозном, в милиции, куда он сунулся по глупости. Удрать же от Баштара и шайки его сыновей с племянниками возможности не было никакой – дикие скалы кругом да одна дорога, где всякий чужак заметен, как гвоздь в доске. Баштар, в сущности, был человеком неплохим, богобоязненным, но, как глава рода, о выгоде не забывал и, поразмыслив, нашел отличное применение Семеновым талантам – делать могильные плиты. Спрос на этот товар был немалый, и в Чечне, и в ее окрестностях.

Чтоб раб усерднее трудился, Баштар клятвенно пообещал, что отпустит его после сто четырнадцатого памятника. Странное число, не круглое, но столько, по словам Баштара, было сур в Коране, и Семен почтил их все кладбищенскими обелисками – от самой первой, что называлась «Открывающая Книгу», до последних – «Очищение», «Рассвет» и «Люди». Всякая плита с художественным оформлением приносила Баштару от семисот до полутора тысяч зеленых, и, памятуя о количестве сур в Священной Книге, он мог почитать себя богачом. Мог бы и благородство проявить, сдержать слово, как положен правоверному, но являлся он правоверным суровой советской закалки и больше Корана чтил пословицу: «Кур, что несут золотые яйца, на волю не отпускают». И в результате сто четырнадцатый обелиск стал для Семена не ступенькой к свободе, а камнем обмана. Баштар посмеялся над ним, заявив, что клятвы на Священной Книге не давал и что кроме сур есть еще и приложения хадисы, коих насчитывается сотен пять, а может, и две тысячи. С тем он и удалился, хихикая в бороду.

Семен докурил, мрачно взирая на памятник с волком, потом взвесил в смуглых мускулистых руках кувалду. Тяжелый молот, килограммов на шесть, с длинной, в метр, рукоятью; вот рассадить бы им Баштару череп! Так рассадить, чтоб кости хрустнули! Чтобы мозги по стенке расплескались! Чтоб верхняя челюсть налево, а нижняя – направо!..

Он злобно скрипнул зубами. Ярость бушевала в нем, сильные мышцы напряглись, пальцы скрючились когтями, будто давил он не рукоять молотка, а тощую шею рабовладельца Баштара. Ненавистная рожа маячила перед ним, скалясь в издевательской ухмылке, и был в этот миг Баштар похож на волка, на злобного чеченского волчару, глядевшего на Семена с гранитной плиты.

Сплюнув на пол, он оскалился волку в ответ и пробормотал:

– Веселишься, сволочь? Думаешь, какие бабки тебе приволокут? И как ты их станешь считать да мусолить? А я – горбатиться в твоем подвале и камень рубить? Ну, блин, будет тебе камень! Только не в целости, а по частям!



Поднимая увесистый молот, Семен шагнул к могильной плите. Реальность на секунду будто расплылась перед ним; сквозь алую пелену он не видел ни ярко вспыхнувшей лампочки, ни засаленного матраса, ни камней и ведер у стены, не чуял зловония параши, не слышал, как во дворе, за дверью, Баштар что то толкует одной из десятка своих невесток. Пелена сгущалась и багровела, застилая взор, туманя разум, но он знал, что не промахнется, что молот послушен и грохнет прямо в волчью пасть, рассадит плиту до основания. Он ощущал это безошибочным чутьем каменотеса.

Как делают статуи? Очень просто: берут камень и отсекают все лишнее... Этот волк был лишним, и арабская надпись, и полумесяц со звездой! И Баштар тоже был лишним, чем то таким, что полагалось отсечь, вырубить из монолита жизни, превратить в щебенку, в пыль и прах... И Баштара, и друга Кешу, и прочую работорговую братию...

Замах был могуч, и он уже приготовился к тому, как знакомая боль плеснет в напряженные мышцы и отзовется долгим эхом в костях. Камень есть камень, он не сдается без боя...

Удар! Мгновенный проблеск света, затем полумрак, свежий теплый ветер, ночное небо и ощущение, что молот провалился в пустоту. Нет, не в пустоту, во что то мягкое или не такое прочное, как камень... Инерция швырнула Семена вперед, он покатился, чувствуя хлесткие травяные стебли обнаженной кожей, прижался к земле, потом, не выпуская кувалды из рук, поднял голову.

Ни лампы, ни матраса, ни подвала... Где то в стороне, смутно отражаясь в водной поверхности, плясало багровое пламя костра – не огонь ли под адскими сковородками? Темнота, запах дыма, пота и крови, запах страдания – не ароматы ли преисподней? Стук и лязг, гортанные выкрики и вой – не вопли ли демонов? И эти огромные силуэты, что скользят вокруг, жуткие смрадные тени, то ли с дубинками, то ли с вилами...

Дьяволы! Откуда они взялись?

Вопрос остался без ответа. Чья то босая ступня ударила Семена в грудь, чья то дубина просвистела рядом с ухом, чья то страшная рожа, чудовищно огромная, с пучками волос, торчавших во все стороны, склонилась к нему. Он ударил рукоятью молота, расслышал сдавленный стон и вскочил на ноги. Тени тянулись к нему чем то длинным и острым, замахивались, угрожали, пугали адскими личинами, но он уже не страшился их и не задавался вопросом, откуда взялась эта адская свора и как он очутился здесь. Вся нерастраченная ненависть, весь гнев, копившийся день за днем, месяц за месяцем, вдруг прорвались, будто река, размывшая плотину; и, словно буйный поток, Семен не думал, вернется ли в прежнее русло, проложит ли новое и доберется ли до океана вообще.

Не добраться означало умереть, но смерть была лучше судьбы раба. Смерть не пугала его; он лишь хотел отомстить кому то за годы неволи и унижений. Почему бы не этим, с дьявольскими харями? Почему бы не здесь, на скользкой от крови траве? И почему не сейчас? Момент казался Семену вполне подходящим.

– Не возьмете, гады! – взревел он, с размаху опуская молот.



Что то треснуло, то ли дерево, то ли кость, одна из теней исчезла, будто ее снесло ветром, но тут же явились три других – подпрыгивали, кривлялись, тыкали длинными палками, пока Семен не успокоил их кувалдой. Затем все смешалось в хаосе дикой свалки; хруст, стоны и вопли, ощущение разгоряченных тел, боль от ударов, брызги крови, своей и чужой, страшные, похожие на звериные морды, лица, темные фигуры – они накатывали волной, ревели, рычали и падали под молотом, свистевшим в воздухе. Семен бил и бил, то вращая его над головой, то перебрасывая из руки в руку или отпуская на всю рукоять, будто сокрушительное стальное ядро; ему, кузнецу и скульптору, молот был покорен и столь же привычен, как меч для древнего воина или коса для косаря. Случалось, в прежние годы он плющил с одного замаха железный двухдюймовый – прут... У демонов, сражавшихся с ним, головы были помягче железа.

Теперь, когда Семен поднялся, оказалось, что эти существа, люди или дьяволы, не могут сравниться с ним ростом, силой и подвижностью. Они доставали ему до плеча, хоть их чудовищные лики были втрое и вчетверо больше, чем у нормальных людей; лики трещали и распадались под ударами, и скоро Семен догадался, что это не лица вовсе, а маски. Лиц он не видел – ночь была темной, безлунной, а отблески от костра слишком слабыми.

Что то тонко пропело в темноте, едва различимый прутик воткнулся в грудь одного из нападавших, и тот упал. Стрела? Откуда здесь стрелы и лучники? Эта мысль скользнула по краю сознания, не задержавшись там и почти не удивив. Через секунду стрелы посыпались одна за другой, и Семен, еще охваченный яростью берсерка, машинально отметил, что кто то, видать, ему помогает. Вряд ли ангелы Господни или десантники федералов – у тех и других было оружие помощнее стрел. Впрочем, демоны в масках, что бились с ним, никак не походили на чеченцев.

Внезапно их поредевшая толпа рассеялась, и, замахнувшись, Семен обнаружил, что бить вроде бы некого. Черные тени таяли в сумраке, исчезали, растворялись где то в просторе ночной равнины, будто кошмарный сон. Тело Семена начало гореть; он ощутил, что по вискам и щекам стекают струйки пота, что кожа зудит от царапин, что над коленом сильно жжет и левая штанина набухает кровью.

Бешенство схватки медленно, неохотно покидало его. Он выпрямился с хриплым вздохом и, осматриваясь, поворочал головой. Сон вроде бы кончился, но все вокруг по прежнему оставалось как в смутном сновидении: перемазанные кровью ладони на рукояти молота, холмики тел, валявшихся в траве, мерцающий шагах в сорока костер и фигуры рядом с ним – они возбужденно размахивали руками, наклонялись, совали в огонь длинные палки. Странный пейзаж после подвала с могильной плитой и парашей! Но он мог иметь какие то объяснения, ибо живые и мертвые люди, костер и молот и даже кровь не выходили за рамки реальности. Необъяснимым было другое: плеск волн в той стороне, где горел огонь, и ощущение беспредельной и ровной степи, тянувшейся от речных берегов куда то в бесконечность. Почему то Семену казалось, что там, за костром, не озеро и не море, а река, могучая и широкая, достойная этой огромной, тонувшей во тьме равнины.

Река и степь! Звездное ночное небо, видимое от горизонта до горизонта! И никаких гор! Ни скал, ни домов, ни хлевов, ни иных строений...

Семен Ратайский, скульптор из Петербурга, бывший чеченский пленник, вытер со лба пот и судорожно сглотнул.
следующая страница >>



Из-за чего, собственно, столько претензий к Пилату? Из-за того, что он не стал вмешиваться во внутренние дела чужой страны? Веслав Брудзиньский
ещё >>