Марк Леви Дети свободы «Дети свободы» - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Горизонты свободы Каримов Александр Владиславович 1 151.17kb.
Взаимосвязь и сочетание статей Конвенции по защите прав человека... 1 128.33kb.
«Пожизненное лишение свободы» 1 303.91kb.
Занятие №5 (продолжение) 1 73.54kb.
Проблема свободы в современном мире 1 75.37kb.
Иллюзия свободы и интернет 1 24.01kb.
Либеральное равенство 4 717.56kb.
Обоснование свободы, права и правовой свободы в критической философии и. 1 298.65kb.
К проблеме онтологического определения понятия личной свободы 1 263.09kb.
Сценарий развлечения для детей ст и ср гр 1 63.39kb.
Академические свободы: генезис и современное состояние 1 117.97kb.
Результаты соревнований 1 32.14kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Марк Леви Дети свободы «Дети свободы» - страница №12/13


К каждому вагону санитарка подносит ведро воды, раздает галеты и перекидывается несколькими словами с пленниками. Но Шустер уже орет во все горло, веля работникам Красного Креста отойти от поезда, и старшая сестра выполняет приказ, сочтя, что сегодня уже в достаточной мере испытала судьбу. Двери вагонов снова задвинуты.

– Жанно! Ну-ка, иди, глянь сюда! - говорит Жак, который распределяет галеты и отливает каждому его порцию воды.

– Что там такое?

– Да такое, что тебе стоит поторопиться! Встать на ноги неимоверно трудно, а туман, в котором я пребываю вот уже несколько дней, делает эту задачу еще сложнее. Но я почувствовал жгучее нетерпение товарищей, и оно меня подгоняет. Клод стискивает мое плечо.

– Смотри! - восклицает он.

Легко сказать "смотри"! Я почти ничего не вижу дальше собственного носа и только смутно различаю несколько ближайших силуэтов: вот, кажется, Шарль, а за ним Марк и Франсуа.

Потом я вижу неясные контуры ведра, которое Жак протягивает мне, и вдруг замечаю на дне оправу новеньких очков. Протянув руку, я погружаю ее в воду и вытаскиваю их, сам не веря своему счастью.

Друзья, затаив дыхание, молча ждут, когда я водружу очки на нос. Внезапно лицо моего братишки становится четким, как прежде, и я вижу взволнованные глаза Шарля и радостные улыбки Жака, Марка и Франсуа, которые крепко обнимают меня.

Кто же это понял мою немую просьбу? Кто смог принять близко к сердцу безнадежный удел депортированного, обнаружив на дне ведра разбитые очки? Кто проявил столько доброты и сочувствия, изготовив для меня новые, проследив, в течение нескольких дней, за поездом, безошибочно определив, в каком вагоне они нужны, и сделав все необходимое, чтобы новая пара попала именно по назначению?

– Санитарка из Красного Креста, - отвечает Шарль. - Кто же еще?!



Мне хочется снова и снова разглядывать мир, я больше не слеп, туман рассеялся. И я верчу головой, изучая окружающее. Увы, картина, которую видят мои наконец-то прозревшие глаза, бесконечно печальна. Клод тащит меня к окошку:

– Смотри, до чего красиво там, снаружи!



Да, он прав, мой братишка: там, снаружи, действительно очень красиво.

– Как ты думаешь, она хорошенькая?

– Кто хорошенькая? - спрашивает Клод.

– Санитарка!



В тот вечер я убедил себя, что моя судьба, может быть, наконец-то определилась. В отказе Софи, Дамиры да и, честно говоря, всех других девчонок из нашей бригады целоваться со мной, видимо, крылось свое предопределение. Ибо женщиной моей жизни - настоящей и единственной! - наверное, суждено было стать той, что подарила мне зрение.

Найдя разбитые очки на дне ведра, она сразу же поняла мою мольбу о помощи, обращенную к ней из бездны нашего ада. Она бережно завернула оправу в носовой платок, стараясь не повредить остатки стекол. Пошла в город, к оптику, сочувствующему макизарам. Он тут же обследовал мои стеклышки, подобрал точно такие же и вставил их в новую оправу. Санитарка села на велосипед и поехала вдоль путей. Догнав наш состав и увидев, что он возвращается в Бордо, она поняла, что у нее есть шанс передать очки по назначению. С помощью старшей сестры Красного Креста она перед выходом на платформу определила нужный вагон, который нетрудно было узнать по следам от пуль на стенках. Вот так ко мне вернулись мои очки.

Сколько же доброты, сочувствия и мужества понадобилось этой женщине, чтобы выполнить свою задачу! Я поклялся себе, что если выберусь из плена, то сразу же по окончании войны разыщу ее и попрошу стать моей женой. Я уже видел в мечтах, как мчусь с развевающимися на ветру волосами по проселочной дороге, в открытом "крайслере" - или нет, лучше на велосипеде, так будет даже романтичнее. Стучу в дверь ее дома - коротко, два раза, - она открывает, и я ей говорю: "Я тот, кому ты спасла жизнь, и отныне моя жизнь принадлежит тебе!" Мы поужинаем, сидя у камина, и расскажем друг другу обо всем, что случилось за прошедшие годы, о долгих месяцах страданий в этом поезде, которые, однако, помогли нам встретиться. А потом мы вместе закроем страницы прошлого, чтобы писать вдвоем книгу будущего. У нас родится трое детей, а может, и больше, если она захочет, и мы счастливо проживем свой век. Я обучусь профессии летчика, как обещал мне Клод, и, начав летать, посажу брата в самолет, чтобы показать ему с высоты французскую землю.

Ну вот, отныне все выглядело вполне логично: жизнь обрела наконец смысл!

Учитывая ту роль, которую мой младший брат сыграл в моем спасении, и нашу тесную связь с ним, я счел вполне нормальным тотчас попросить его быть свидетелем на нашей свадьбе.

Клод как-то странно взглянул на меня и смущенно кашлянул.

– Послушай, старина, в принципе я ничего не имею против и с удовольствием буду свидетелем у тебя на свадьбе. Я даже польщен такой просьбой, но должен тебе кое-что рассказать, пока ты не принял окончательного решения.



Санитарка, которая принесла тебе очки, в сто раз более близорука, чем ты сам, судя по толстенным очкам на ее носу. Ты, конечно, скажешь, что тебе на это плевать, но я хочу разъяснить тебе еще одну вещь, поскольку в ту минуту, когда она уносила ведро, ты все видел в тумане: она лет на сорок старше тебя, наверняка замужем и имеет, как минимум, дюжину детей. Я не утверждаю, что в нашем положении можно привередничать, но, знаешь, все хорошо в меру…

Три дня мы сидели взаперти в вагонах на вокзале Бордо. Ребята задыхались от жары, временами кто-нибудь подползал к окошку, чтобы глотнуть свежего воздуха, но и там было не лучше.

Человек ко всему привыкает, и это одна из необъяснимых тайн бытия. Мы больше не ощущали исходившего от нас смрада, и никто уже не обращал внимания на тех, кто присаживался над крошечной дыркой в полу, чтобы справить нужду. Мы уже давно не мучились от голода, и только жажда терзала людей по-прежнему, особенно когда на языке появлялась новая язва. Оттого что не хватало воздуха, болело горло; нам становилось все труднее глотать. Но мы свыклись с этими неотступными телесными муками, со всеми лишениями, включая недостаток сна. Единственным прибежищем самых ослабевших из нас были короткие приступы безумия. Люди неожиданно вскакивали, начинали стонать или вопить, порой даже рыдали, а потом падали без сознания.

Другие, более выносливые, старались хоть как-то успокоить товарищей.

В соседнем вагоне Вальтер объяснял всем, кто еще мог его слушать, что нацистам никогда не удастся довезти нас до Германии: подоспеют американцы и всех освободят. А в нашем вагоне Жак из последних сил развлекал нас всякими историями, чтобы убить время.

Но когда у него пересыхало во рту и он уже не мог говорить, наступала тоскливая пугающая тишина.

И пока мои товарищи умирали в этом жутком безмолвии, я, напротив, оживал от сознания того, что снова обрел зрение, и где-то в глубине души чувствовал себя перед ними виноватым.

12 июля

Половина третьего ночи. Внезапно дверь с грохотом отодвигается. Вокзал Бордо кишит солдатами - видно, что сюда согнали гестаповцев, вооруженных до зубов. Они орут, приказывая нам собирать свои жалкие пожитки. Потом пинками и прикладами вышвыривают наружу, на перрон. Часть пленников напугана до смерти, другим уже все безразлично, они только судорожно хватают ртами прохладный воздух.

Нас выстраивают по пять человек в ряд и ведут через ночной затихший город. В небе не видно ни одной звезды.

Наши шаги отдаются эхом на пустынной улице, по которой шагает длинная колонна узников. Люди по цепочке передают свои предположения: одни говорят, что нас гонят в форт. А другие уверены, что мы идем в тюрьму. Но те, кто понимает немецкий, узнают из разговоров солдат, что все камеры в городе и без того набиты под завязку.

– Тогда куда же нас?… - шепчет кто-то из пленников.



– Schnell, schnell! 24 - орет фельдфебель, безжалостно ударив его кулаком в спину.

Ночной марш по безмолвному городу завершается на улице Лариба, у монументальных ворот храма. Впервые мы с моим младшим братом входим в синагогу.
35
Внутри - ни скамеек, ни столов. Пол застлан соломой, а ряд ведер указывает на то, что немцы подумали о наших нуждах. Три просторных нефа могут принять до шести с половиной сотен пленников с нашего поезда. Как ни странно, всех заключенных тюрьмы Сен-Мишель собрали вместе возле алтаря. Женщин из нашего вагона разместили в соседнем нефе, по другую сторону решетки.

Таким образом, супружеские пары оказались разлученными. Некоторые мужья и жены давно уже не виделись. Многие плачут, когда их руки встречаются, протиснувшись сквозь железные прутья. Но большинство хранит молчание: любящим достаточно смотреть друг на друга, их взгляды ясно выражают чувства.

Другие еле слышно шепчутся, но что можно рассказать о себе, о прошедших мучительных днях, не причинив другому жгучей боли?!

С наступлением утра наши охранники безжалостно, иногда даже ударами прикладов, разгоняют эти пары. На рассвете женщин уводят в городские казармы.

Дни тянутся монотонной чередой, каждый похож на предыдущий. По вечерам нам раздают плошки с теплой водой, в которой плавает капустный лист, а иногда несколько макаронин. Для нас это настоящая праздничная трапеза. Время от времени солдаты забирают кого-то из пленников, и те никогда не возвращаются; ходят слухи, что их расстреливают как заложников, в ответ на очередную акцию местных партизан.

Некоторые лелеют мысль о побеге. В этом вопросе заключенные из Берне солидарны с узниками Сен-Мишель. Люди из Берне поражены, не верят своим глазам: неужели вот эти подростки вели войну с немцами?!

14 июля

Мы твердо решили отпраздновать этот день как положено. Все ищут обрывки бумаги, из которых можно было бы сделать кокарды.

Мы прикрепляем их к груди и поем "Марсельезу". Наши тюремщики закрывают на это глаза: в данном случае репрессии были бы чрезмерной жестокостью.

20 июля

Сегодня трое участников Сопротивления, с которыми мы здесь познакомились, пытались бежать. Солдат-охранник застукал их в тот момент, когда они рылись в куче соломы позади органа, возле решетки. Кенель и Дамьен, отметивший сегодня свое двадцатилетие, все-таки ухитрились вовремя выскочить оттуда.

А вот Рокморелю досталось по первое число, его избили ногами во время допроса; правда, ему хватило ума заявить, что он искал в соломе брошенный кем-то окурок. Немцы поверили ему и не расстреляли. Рокморель - один из организаторов бригады Сопротивления "Бир-Акем", которая действовала в Лангедоке и Жевеннах. Дамьен его лучший друг. Обоих после ареста приговорили к смерти.

Едва оправившись от побоев, Рокморель и его товарищи разработали новый план побега, решив осуществить его в первый же подходящий день, который, конечно, скоро наступит.

Санитарные условия здесь ненамного лучше, чем в поезде, и чесотка всех нас замучила вконец. Паразиты буквально кишат в нашей одежде. Мы сообща придумали мировую игру: с утра каждый из нас обирает с себя энное количество блох и вшей и рассовывает их по коробочкам, у кого какие есть. Когда фельдфебели проходят мимо нас, чтобы в очередной раз пересчитать, мы незаметно выпускаем своих мучителей прямо на них.

Как видишь, мы и здесь не опустили руки: даже такая банальная забава служит нам средством борьбы - борьбы единственным оружием, которое у нас еще осталось и которое денно и нощно ест нас поедом.

Нам казалось, что мы сражались в одиночестве, но в этой толпе мы встретили тех, кто, подобно нам, не смирился с унижениями, не захотел поступиться своим человеческим достоинством. Сколько же мужественных людей увидели мы в этой синагоге! Временами одиночество брало верх над нашей стойкостью, и все же стойкость побеждала; в какие-то вечера надежда прогоняла самые черные мысли, одолевавшие нас в заключении.

Поначалу всякое общение с внешним миром было для нас под запретом, но вот уже две недели, как мы здесь гнием, и кое-какие контакты понемногу налаживаются. Всякий раз, когда раздатчики выходят во двор, чтобы забрать котел с едой, пожилая пара, живущая в соседнем доме, начинает во все горло распевать новости с фронта. Другая старая дама, обитательница квартиры напротив храма, каждый вечер пишет крупными буквами на грифельной доске сводку о продвижении союзных войск и выставляет ее в окне.

Итак, Рокморель твердо решил снова попытаться бежать. В тот промежуток времени, когда немцы разрешают нескольким узникам подняться за туалетными принадлежностями на галерею, где сложены наши скудные пожитки, он забирается туда вместе с тремя своими товарищами. Случай уж больно подходящий. В дальнем конце галереи, проходящей над главным нефом синагоги, есть кладовая. План рискованный, но вполне осуществимый. Эта клетушка соседствует с одним из витражных окон, украшающих фасад здания. С наступлением ночи он попробует его разбить и сбежать по крышам. Рокморель и его друзья прячутся в кладовой, ожидая темноты. Проходит два часа, надежда на успех растет, как вдруг они слышат топот сапог. Немцы пересчитали пленных и обнаружили, что нескольких человек не хватает. Шаги все ближе, беглецов ищут, и наконец их убежище заливает свет фонарей. По довольной физиономии солдата, который их обнаружил, нетрудно понять, что их ждет. Удары настолько свирепы, что Рокморель, весь в крови, падает без сознания. Когда на следующее утро он приходит в себя, его тащат на допрос к коменданту охраны. Кристиан (так зовут Рокмореля) не строит иллюзий по поводу дальнейших событий.

И однако, судьба позволяет ему избежать самого страшного.

Офицеру, который его допрашивает, на вид лет тридцать. Он сидит верхом на скамейке во дворе, размеренно дыша и молча неторопливо оглядывая своего пленника.

– Я и сам побывал в плену, - наконец говорит он на почти безупречном французском. - Это случилось во время русской кампании. И я тоже бежал, мне пришлось пройти не один десяток километров в более чем суровых условиях. Я перенес такие мучения, каких никому не пожелаю. И я не тот человек, которому доставляет удовольствие пытать других.



Кристиан молча слушает молодого лейтенанта. И вдруг у него возникает предчувствие, что он останется в живых.

– Давайте договоримся, - продолжает лейтенант. - Я уверен, что вы не станете выдавать секрет, который я собираюсь вам сообщить. Я считаю нормальным, почти законным, что солдат, попавший в плен, пытается бежать. Но вы, как и я, должны признать вполне нормальным, что пойманный при попытке к бегству подвергается наказанию, искупающему его вину в глазах врага. А ваш враг - это я!



И Кристиан выслушивает его приговор. Он должен простоять целый день по стойке "смирно" во дворе, у стены, не прислоняясь к ней спиной и не ища иной опоры. В этой позе, с опущенными руками, он будет неподвижно стоять под жгучим солнцем, которое скоро начнет плавить дворовый асфальт.

Любое движение будет караться ударами, обморок повлечет за собой "высшую меру".

Говорят, человечность некоторых людей рождается от воспоминаний о перенесенных муках, от неожиданного сходства, роднящего врага и его жертву. Эти два фактора и спасли Кристиана от расстрела. Но нужно признать, что подобного рода "человечность" должна иметь свои границы.

Таким образом, четверых пленников, пытавшихся бежать, расставили лицом к стене, с интервалом в несколько метров. Все утро солнце медленно поднималось в небо, пока не достигло зенита. Солнце печет невыносимо, у пленников затекли ноги, руки стали свинцово-тяжелыми, шея мучительно ноет.

О чем думает охранник, вышагивающий за их спинами?

После полудня Кристиан шатается и тут же получает жестокий удар кулаком в затылок, посылающий его лицом в стену. Он падает с разбитой челюстью, но тотчас поднимается, опасаясь "высшей меры".

Что происходит в ущербной душе этого солдата, который бдительно следит за ним и наслаждается видом страданий своей несчастной жертвы?

Слабость сменяется чем-то вроде столбняка; напряженные мускулы застывают так, что невозможно двинуть и пальцем. Это адская мука, все тело схвачено жуткими судорогами.

Интересно, какой вкус у воды, которую пьет лейтенант, наблюдая за страданиями своих пленников?

Меня и доныне мучит по ночам этот вопрос, когда в памяти всплывают истерзанные лица, сожженные солнцем тела.

С наступлением темноты палачи приводят их в синагогу. Мы принимаем их с почестями, каких удостаиваются победители гонок, но я сомневаюсь, что они осознали это, перед тем как рухнуть на солому.

24 июля

Акции Сопротивления, проводимые в городе и его окрестностях, все сильнее пугают немцев. Теперь их поведение иногда граничит с истерикой, и они избивают нас без всякого повода, просто так, если не понравилось выражение чьего-то лица, если кто-то попался под руку в неподходящем месте или в неподходящий момент. Однажды в полдень нас собирают под галереей. Часовой, стоявший на посту снаружи, заявил, что слышал звуки напильника внутри синагоги. Если тот, кто припрятал этот инструмент для побега, не сознается в течение десяти минут, будут расстреляны десять заключенных. Рядом с лейтенантом установлен пулемет, черный зрачок дула обращен в нашу сторону. Пока тянутся первые секунды, человек у пулемета, готового выплюнуть свой смертельный огонь, забавляется тем, что водит дулом туда-сюда, целясь по очереди в пленников. Время проходит, узники молчат. Солдаты в бешенстве начинают орать и избивать всех подряд, запугивая людей; десять минут уже истекли. Комендант хватает первого попавшегося человека, приставляет ему револьвер к виску, взводит курок и во все горло выкрикивает ультиматум.

И тут один из заключенных делает шаг вперед. В его дрожащей протянутой руке маленькая пилка для ногтей. Этим инструментом невозможно даже поцарапать стену синагоги. Ею можно всего лишь заточить край деревянной ложки, чтобы резать хлеб, когда нам его дают. Этот нехитрый, старый как мир прием известен в тюрьмах с тех пор, как туда сажают людей.

Заключенные цепенеют от страха. Комендант может подумать, что над ним смеются. Но "виновного" ставят к стенке, и пулеметная очередь тут же сносит ему полголовы.

Мы проводим ночь стоя, в слепящем свете прожектора, под прицелом того же пулемета, нацеленного на нас этим мерзавцем, который продолжает развлекаться, то вставляя, то вынимая обойму, чтобы прогнать дремоту.

7 августа

С тех пор, как нас заперли в синагоге, прошло уже двадцать восемь дней. Клод, Шарль, Жак, Франсуа, Марк и я держимся вместе возле алтаря.

Жак снова вернулся к своей привычке рассказывать нам всякие истории, чтобы убить время и прогнать наши страхи.

– Неужели вы с братом на самом деле никогда раньше не были в синагоге? - спрашивает Марк.



Клод опускает голову, как будто чувствует себя виноватым. Я отвечаю вместо него:

– Да, правда, мы здесь впервые.

– Странно… с такой еврейской фамилией, как у вас… Только не думай, что это упрек, - торопливо поправляется Марк. - Просто я подумал…

– Нет, ты ошибся, у нас в доме не было верующих. Да ведь и Дюпоны с Дюранами тоже не все ходят на воскресную мессу.

– И вы ничего не устраивали дома, даже по большим праздникам? - спрашивает Шарль.

– Ну, если уж тебе так хочется знать, по пятницам наш отец отмечал "шаббат".

– Вон как! И что же он делал? - с интересом спрашивает Франсуа.

– Да ничего особенного, всё как в другие вечера, только читал молитву на иврите, а потом мы пили вино из одного стакана.

– Из общего стакана? - спрашивает Франсуа.

– Да, из общего.



Клод улыбается; я вижу, что его забавляют мои слова. Он подталкивает меня локтем.

– Давай-ка расскажи им ту знаменитую историю - в конце концов, она случилась так давно…

– Что за история? - спрашивает Жак.

– Да ничего особенного!



Но наши товарищи, соскучившись по рассказам после месяца гнетущей тоски, хором просят: расскажи!

– Ну ладно, слушайте: каждую пятницу, перед тем как сесть за стол, папа читал нам молитву на иврите. В нашей семье только он один и знал ее смысл, больше никто из нас не понимал этот язык. Так мы отмечали "шаббат" много лет подряд. Однажды наша старшая сестра объявила, что встретила человека, за которого хочет выйти замуж. Родители обрадовались этой новости и настояли, чтобы она пригласила своего жениха к ужину, - надо же было с ним познакомиться. Тогда Алиса предложила: пускай придет в следующую пятницу, на "шаббат", и мы отметим его все вместе.



Ко всеобщему удивлению, папа отнесся к этой идее без особого энтузиазма. Он стал доказывать, что это сугубо семейный праздник и что их гостю лучше прийти в любой другой вечер.

Напрасно мама уверяла его, что, если молодой человек завоевал сердце их дочери, значит, он уже почти член семьи, - отец никак не соглашался. Он твердил, что для первого знакомства куда больше подходят и понедельник, и вторник, и среда с четвергом. Мы же все присоединились к маминому мнению, настаивая на вечере пятницы, когда на столе и трапеза обильнее, и скатерть праздничная. Отец, со стоном воздев руки к небу, вопросил, почему его семья так ополчилась на него. Ему вообще нравилось изображать из себя жертву.

Он добавил, что это очень странно: в то время как он радушно, не задавая никаких вопросов (что доказывает необъятную широту его взглядов), открывает гостям двери своего дома во все дни недели, кроме одного, его семейство непременно желает принять этого незнакомца (который, между прочим, намерен отнять у него дочь!) именно в тот единственный вечер, который главу семейства не устраивает.

Мама, которая также отличалась врожденным упрямством, пожелала узнать, отчего выбор пятничного вечера представляется ее мужу такой неразрешимой проблемой.

– Не скажу! - ответил он, расписавшись таким образом в своем поражении.



Мой отец никогда ни в чем не отказывал своей жене. Ибо он любил ее больше всех на свете, кажется, даже больше собственных детей, и стоило ей высказать хоть какое-нибудь желание, как он спешил его исполнить. Короче, всю следующую неделю мой отец не раскрывал рта. И чем ближе к пятнице, тем сильнее мы чувствовали, как он нервничал.

Накануне долгожданного ужина папа отводит свою старшую дочь в сторонку и шепотом спрашивает, еврей ли ее суженый. Алиса отвечает:

– Ну конечно! - на что мой отец опять со стоном воздевает руки к небу и бормочет: - Так я и знал!



Нетрудно представить себе, в какое изумление повергло сестру явное недовольство отца; она тут же спросила его, почему это ему так не нравится.

– Да нет, все в порядке, дорогая, - ответил он и подозрительно добавил: - А ты что подумала?



Наша сестра Алиса унаследовала характер матери, поэтому, когда отец попытался улизнуть от нее в столовую, она схватила его за руку и повернула лицом к себе.

– Извини, папа, но меня крайне удивляет твоя неприязнь! Я бы еще поняла ее, если бы мой жених не был евреем, но в данном случае!…



Однако папа заявил, что она делает из мухи слона, и поклялся, что ему совершенно безразличны происхождение, вера и цвет кожи ее избранника при условии, что он человек благородный и сможет сделать ее счастливой, как сам он сделал счастливой ее мать. Алиса не очень-то ему поверила, но тут папе все же удалось от нее вырваться и "сменить пластинку".

Наконец наступает вечер пятницы; никогда еще мы не видели нашего отца в таком волнении. Мама все время подшучивала над ним, напоминая, как он устраивал вселенский плач при малейшем недомогании, при малейшей ревматической боли, заявляя, что умрет прежде, чем выдаст замуж свою дочь… но вот теперь Алиса влюблена, а он пребывает в добром здравии, значит, есть все основания ликовать и нет никаких поводов для уныния. На эти подначки папа с апломбом отвечал, что даже не понимает, о чем она говорит.

И вот Алиса и Жорж (так зовут жениха нашей сестры) ровно в семь вечера звонят в дверь, и мой отец нервно вздрагивает, а мама, подняв глаза к небу, идет открывать.

Жорж - красивый парень, одетый с ненавязчивой элегантностью; его легко принять за англичанина. Алиса и он идеально подходят друг другу, их брак кажется вполне естественным. Жоржа сразу принимают в доме как родного. Даже мой отец как будто начинает приходить в себя, пока все пьют аперитив.

Мама объявляет, что ужин готов. Все рассаживаются вокруг стола, благоговейно ожидая момента, когда отец прочтет субботнюю молитву. Мы видим, как он набирает воздуха в грудь… и тут следует глубокий выдох. Вторая попытка - и снова выдох. Третья - и вдруг отец обращается к Жоржу:

– Почему бы нам сегодня не попросить нашего гостя прочесть молитву вместо меня? Я уже вижу, что все мы полюбили его, и отец должен вовремя отступить, чтобы не мешать счастью своих детей, коль скоро наступил такой момент.

– Что ты несешь? - удивленно спрашивает мама. - Какой такой момент? Кто тебя просит отступать? Вот уже двадцать лет, как ты считаешь своим долгом читать по пятницам молитву, ты один здесь понимаешь ее смысл, больше никто из нас не говорит на иврите. Неужели ты хочешь сказать, что стесняешься друга своей дочери?

– И вовсе я не стесняюсь, - уверяет наш отец, нервно комкая лацкан своего пиджака.



Жорж молчит, но мы все приметили, что он слегка побледнел, услышав папино предложение занять его место. Воспрянул он только тогда, когда мама встала на его защиту.

– Ну, ладно, хорошо, - говорит отец. - Тогда, может быть, Жорж хотя бы прочтет ее вместе со мной?



И папа начинает читать молитву, а Жорж встает и повторяет ее за ним слово в слово.

По окончании молитвы они оба садятся, и дальше ужин проходит весело, все смеются от чистого сердца.

После ужина мама просит Жоржа помочь ей отнести посуду в кухню - хороший предлог, чтобы познакомиться поближе.

Алиса ободряет жениха заговорщицкой улыбкой, означающей, что все идет прекрасно. Жорж собирает тарелки со стола и идет следом за мамой. Войдя в кухню, мама забирает у него посуду и приглашает сесть.

– Ну-ка, признавайтесь, Жорж, вы ведь вовсе не еврей?



Жорж краснеет и смущенно кашляет.

– Ну… только отчасти, со стороны отца… или кого-то из его братьев; а мама у нас была протестанткой.

– Почему ты говоришь о ней в прошедшем времени?

– Она умерла в прошлом году.

– Я очень сожалею, - шепчет мама с искренним сочувствием.

– А что, это создаст какие-то проблемы, если…

– Если ты не еврей? Да нет, конечно же нет, - со смехом отвечает мама. - Ни мой муж, ни я не придаем никакого значения различиям в вере. Как раз напротив, мы всегда считали, что это самое интересное различие, источник многих радостей. Главное, чтобы люди, которые хотят прожить вдвоем весь свой век, твердо знали, что им не будет скучно вместе. Нет ничего хуже скуки в семейной жизни - она-то и убивает любовь. Пока Алисе будет весело с тобой, пока она будет тосковать по тебе, едва ты уйдешь из дома на работу, пока она будет делиться с тобой самыми сокровенными мыслями и разделять твои, пока ты сможешь поверять ей свои мечты, даже неосуществимые, я уверена, что единственной чуждой вещью для вашей пары будет мирская злоба и зависть, и твое происхождение здесь совершенно ни при чем.

С этими словами мама обнимает Жоржа, как родного сына.

– А теперь иди к Алисе, - говорит она, растрогавшись почти до слез. - Ей наверняка не нравится, что ее мать захватила ее жениха в плен. Ой, если она узнает, что я назвала тебя женихом, она меня убьет!



Жорж идет в столовую, но вдруг задерживается на пороге кухни и спрашивает у мамы, каким образом она догадалась, что он не еврей.

– Да уж чего проще! - с улыбкой восклицает мама. - Вот уже двадцать лет, как мой муж читает по пятничным вечерам молитву на языке, который сам же и придумал. В ней нет ни одного еврейского слова! Но он очень дорожит этим еженедельным ритуалом, ведь в такой момент ему почтительно внимает вся семья. Это ведь старинная традиция, и он старается ее блюсти, хоть и не знает языка. Но даже если произносимые им слова лишены всякого смысла, я твердо убеждена, что это молитва о любви и сочинил он ее для нас. И когда я услышала, как ты повторяешь за ним, почти слово в слово, эту абракадабру, я сразу все поняла. Но пусть это останется между нами. Мой муж убежден, что никто из домочадцев не подозревает об этой его маленькой сделке с Богом, но я люблю его так давно, что у нас с Богом нет друг от друга секретов.



Едва Жорж возвращается в столовую, как наш отец отводит его в сторонку.

– Ну, спасибо за то, что было перед ужином, - бормочет папа.

– А что было? - спрашивает Жорж.

– Да то, что ты меня не выдал. Это очень благородно с твоей стороны. Думаю, ты меня осуждаешь. Поверь, мне очень не хочется продлевать эту ложь, но ведь уже двадцать лет прошло… как же я теперь им признаюсь? Да, я не говорю на иврите - что правда то правда. Но праздновать шаббат означает для меня поддерживать традицию, а традиция - дело важное, ты согласен?

– Месье, я не еврей, - признается Жорж. - Перед ужином я просто-напросто повторял ваши слова, ничего в них не понимая, так что это мне нужно благодарить вас за то, что вы меня не выдали.

– О, боже! - восклицает отец, всплеснув руками.



Мужчины с минуту молча глядят друг на друга, потом отец кладет руку Жоржу на плечо и говорит:

– Слушай, у меня есть предложение: пусть это дельце останется строго между нами. Я продолжаю творить субботнюю молитву, а ты продолжаешь быть евреем, идет?

– Конечно, я согласен! - отвечает Жорж.

– Прекрасно, прекрасно, прекрасно, - твердит папа, возвращаясь в столовую. - Вот что, зайди-ка в ближайший четверг вечерком ко мне в мастерскую, мы с тобой отрепетируем как следует эту субботнюю молитву, поскольку теперь нам придется читать ее вдвоем.



После ужина Алиса провожает Жоржа до выхода и, оказавшись с ним в подъезде, где их никто не видит, обнимает жениха.

– Ну, слава богу, все прошло замечательно, я перед тобой преклоняюсь, - ты здорово вышел из положения. Не знаю, как тебе это удалось, но папа ничего не заметил, даже не заподозрил, что ты не еврей.



– Да, я думаю, что мы все прекрасно вышли из положения, - с улыбкой сказал Жорж, уходя.

Так что это чистая правда: нам с Клодом так и не представился случай побывать в синагоге до того, как нас заперли здесь.

Сегодня вечером солдаты выкрикнули новый приказ: собрать миски для еды и пожитки, у кого они еще были, и построиться в центральном коридоре синагоги. Тех, кто копался, подгоняли ударами сапог и прикладов. Мы понятия не имели, куда нас отправляют, но успокаивало лишь одно: когда они являлись за пленными, чтобы расстрелять их, этим людям, уходившим навсегда, не разрешалось брать с собой вещи.

Ближе к вечеру женщины, содержавшиеся в форте, были доставлены в синагогу и размещены в отдельном зале. В два часа ночи двери синагоги открылись, и мы снова прошагали колонной по пустому безмолвному городу, тем же маршрутом, каким и пришли сюда.

И снова нас затолкали в поезд. К нам присоединились узники форта и все бойцы Сопротивления, арестованные за последние недели.

Теперь в голове поезда идут два вагона с женщинами. Состав направляется в сторону Тулузы, и некоторые думают, что мы едем домой. Но у Шустера свои планы. Он твердо решил, что конечным пунктом нашего путешествия должен стать Дахау, и ничто его не остановит - ни наступающие союзные армии, ни бомбардировки городов, через руины которых мы проезжаем, ни старания партизан затормозить движение поезда.

Вальтеру все-таки удалось сбежать в районе Монтобана. Он заметил, что на одном из болтов, которыми привинчивались прутья решетки на окошке, нет гайки. Из последних сил он взялся этот болт расшатывать и выкручивать, смачивая жалкими остатками слюны, а когда во рту совсем пересыхало, то кровью, сочившейся из ободранных рук. После долгих мучений головка болта наконец повернулась, и у Вальтера появилась надежда на успех.

К тому моменту, как он добился своей цели, его пальцы распухли настолько, что он даже не может ими пошевелить. Ему остается только отодвинуть решетку на окошке, достаточно широком, чтобы пролезть в него. Трое заключенных глядят на него, забившись в темный угол вагона. Лино, Пипо и Жан - самые молодые члены нашей 35-й бригады. Один из них плачет, он больше не в силах терпеть эту пытку, он сейчас сойдет с ума. Нужно сказать, что жара и вправду никогда еще не была такой кошмарной. Мы задыхаемся; кажется, наш вагон содрогается от жуткого мерного хрипа пленников. Жан умоляет Вальтера помочь им бежать, Вальтер колеблется, но как оставить эту мольбу без ответа, как не помочь тем, кто стал ему роднее братьев? Он обнимает их за плечи своими изуродованными руками и шепотом рассказывает о том, что сделал. Нужно дождаться ночи, тогда они спрыгнут наружу из окна, сначала он, потом остальные. Они тихонько повторяют план побега. Крепко держась за край оконца, протиснуться в него целиком, спрыгнуть и бежать прочь. Если немцы начнут стрелять, то тут каждый за себя; если все сойдет гладко, то дождаться, когда исчезнет из вида красный огонек хвостового вагона и собраться вместе, поднявшись на насыпь.

Начинает темнеть, скоро наступит долгожданный момент, однако судьба распоряжается иначе. Состав тормозит на станции Монтобан и под скрежет колес сворачивает на запасную ветку, ведущую в депо. Когда немцы со своими пулеметами выстраиваются на перроне, Вальтер понимает, что все пропало. Четверо пленников, подавленные вконец, садятся на пол, и каждый замыкается в своем одиночестве.

Вальтер старается заснуть, чтобы хоть как-то восстановить силы, но в его распухших пальцах сильными толчками пульсирует кровь, и боль слишком сильна. В вагоне то и дело раздаются приглушенные стоны.

В два часа ночи состав вздрагивает и трогается с места. Сердце Вальтера уже не бьется в пальцах, оно взволнованно колотится в груди. Он расталкивает товарищей, и они вместе ждут подходящего момента. Ночь слишком светла - почти полная луна, сияющая в небе, легко может выдать беглецов. Вальтер напряженно смотрит в оконце; поезд набирает скорость, и вот уже вдали показалась рощица.

Вальтер и двое его товарищей сбежали из поезда. Вальтер упал под откос и долго лежал там, затаившись. Когда красный огонек последнего вагона растаял в темноте, он воздел руки к небу и радостно закричал: "Мама!" Потом он прошагал немало километров, наш Вальтер. Добравшись до какого-то поля, он наткнулся на немецкого солдата, который справлял нужду, положив рядом ружье с примкнутым штыком. Вальтер залег в кукурузе и, улучив момент, бросился на него. Откуда только у него взялись силы, чтобы одолеть немца в этой схватке?! Штык пригвоздил солдата к земле, а Вальтер продолжал свой путь, и ему казалось, что он не идет, а летит, словно на крыльях.

Поезд не остановился в Тулузе, так что мы не попали домой, а отправились дальше, минуя Каркасон, Безье и Монпелье.
36
Дни проходят, а жажда - нет. В попутных деревнях люди стараются хоть чем-то нам помочь. Когда один из заключенных, Боска, выбрасывает в окошко записку, местная жительница находит ее на путях и передает адресату - женщине. В нескольких словах на обрывке бумаги пленник пытается успокоить свою жену. Он сообщает, что едет в поезде, что этот поезд 10 августа прошел через Ажан, что у него все в порядке, но мадам Боска никогда больше не увидит своего мужа.

Во время короткой остановки в Ниме нам выдают немного воды, засохший хлеб и прокисший джем, который невозможно взять в рот. Некоторые узники в вагонах впадают в безумие. У них появляется пена на губах. Они вскакивают, кружатся, кричат во все горло, падают в судорогах, а потом следует смерть. Так умирают бешеные собаки. И на такую же смерть нас обрекли нацисты. Другие пленники, еще сохранившие остатки разума, боятся на них смотреть. Они закрывают глаза, затыкают уши и сжимаются в комок, стараясь отгородиться от этого ужаса.

– Как ты думаешь, безумие заразно? - спрашивает Клод.



– Не знаю, но заставьте их замолчать, ради всего святого! - умоляет Франсуа.

Вдали слышатся взрывы, это бомбят Ним. Наш поезд останавливается в Ремулене.

15 августа

Несколько дней поезд простоял, не трогаясь с места. С него сняли труп пленника, умершего от голода. Тяжелобольным разрешают выходить и облегчаться возле вагонов. Возвращаясь, они вырывают из земли пучки травы и делятся ими с товарищами. Обезумевшие от голода люди рвут друг у друга из рук эту пищу для скота.

Американцы и французы высадились в Сент-Максиме. Шустер ищет способ выскользнуть из окружения союзных войск. Но как можно пересечь Рону и проехать вверх по течению реки, если все мосты давно взорваны?!

18 августа

Похоже, немецкий лейтенант нашел решение этой проблемы. Поезд тронулся в путь. У стрелки ему пришлось затормозить, путевой рабочий отодвинул засов одного из вагонов, и трем пленникам удалось сбежать, пока состав шел по туннелю. Другие сделают это позже, в нескольких километрах от Рокмора. Шустер приказывает остановить поезд в скалистом ущелье, где ему не грозят бомбардировки: в последние дни над нами непрерывно летали английские или американские самолеты. К сожалению, в таком потаенном месте нас не найдут и партизаны. И ни один поезд не проедет мимо нас: железнодорожное сообщение прервано по всей территории Франции. Война идет не на жизнь, а на смерть, Сопротивление с каждым днем набирает силу, подобно мощной волне накрывает всю страну. И не важно, что поезд не сможет пересечь Рону, - Шустер заставит нас идти пешком. Почему бы и нет, ведь в его распоряжении семьсот рабов, они вполне могут переправить с одного берега на другой товары и вещи, которые везут с собой семьи гестаповцев и солдаты, ведь он поклялся доставить их всех на родину.

И вот 18 августа мы бредем колонной, под палящим солнцем, безжалостно сжигающим кожу, и без того изъеденную блохами и вшами. Наши тощие руки еле удерживают немецкие чемоданы и ящики с вином, которое нацисты украли в Бордо. Для нас, умирающих от жажды, это еще одна пытка. Те, кто падает без сознания, уже не поднимутся. Их приканчивают пулей в затылок, как загнанных лошадей. Те, кто еще сохранил силы, помогают товарищам держаться на ногах. Если кто-нибудь начинает шататься, его окружают со всех сторон и не дают упасть, скрывая от глаз конвоира. Вокруг нас до самого горизонта тянутся виноградники. Лозы сплошь увешаны тяжелыми спелыми гроздями, налившимися соком раньше времени под жарким солнцем. Как хочется сорвать такую кисть и раздавить сладкие ягоды пересохшими губами, но солдаты орут, запрещая нам сворачивать на обочин)', а сами набирают полные каски винограда и лакомятся им у нас на глазах.

И мы проходим мимо всего в нескольких метрах от лоз - колонна измученных призраков.

Вот когда мне вспоминаются слова "Красного холма". Помнишь их? "Там нынче созревает виноград, в чьем сладком соке бродит кровь героя".

Пройдено уже десять километров; сколько же наших осталось лежать в придорожных рвах? Когда мы пересекаем деревни, жители испуганно глядят на это жуткое шествие. Некоторые пытаются оказать нам помощь, подбегают, неся воду, но нацисты грубо отталкивают их. А когда в домах распахиваются ставни, солдаты стреляют по окнам.

Один из пленников ускоряет шаг. Он знает, что в первых рядах колонны идет его жена, которая ехала в головном вагоне поезда. Его ноги стерты до крови, но он все же нагоняет ее, берет из рук чемодан и тащит его сам.

Вот так они и шагают бок о бок, наконец-то вместе, но не имея права даже шепотом сказать друг другу слова любви. Каждый из них едва осмеливается улыбнуться другому, с риском лишиться жизни. Но что осталось от их жизни?!

В следующей деревне, в доме у поворота дороги, приоткрывается дверь. Солдаты, также измученные жарой, уже не так бдительно следят за нами. Пленник хватает жену за руку и кивком указывает на дверь, давая понять, что прикроет ее бегство.

– Туда! - шепчет он дрожащим голосом.



– Нет, я останусь с тобой, - отвечает она. - Не для того я столько вынесла, чтобы сейчас оставить тебя. Мы вернемся домой вместе или не вернемся совсем.

Оба они погибли в Дахау.

К концу дня мы добираемся до Copra. На сей раз нас встречают сотни местных жителей, они смотрят, как мы пересекаем городок, направляясь к вокзалу. Немцы растерянны: Шустер не предвидел, что на улицы выйдет столько народа. Люди стараются помочь нам, кто чем может. Солдаты не в силах сдержать толпу, не успевают всех отгонять. Жители несут на перрон еду, вино, однако нацисты все это тут же реквизируют. Несколько пленных, воспользовавшись сутолокой, выскользнули из колонны под прикрытием толпы. На них тут же набросили форменные кители железнодорожников, крестьянские блузы, сунули в руки плетенки с фруктами, чтобы придать вид местных, желающих помочь пленным, и быстренько увели подальше от вокзала, чтобы спрятать у себя дома.

Бойцы Сопротивления, извещенные об этом переходе, спланировали вооруженную акцию, чтобы освободить нас, но охранников слишком много и нападение превратилось бы в бойню. В отчаянии они смотрят, как нас заталкивают в другой поезд, уже поданный на станцию. Если бы мы знали, садясь в вагоны, что всего через неделю Сорг будет освобожден американскими войсками!…

Состав отходит под покровом ночной темноты. Начавшаяся гроза приносит немного свежести и дождевой воды, которая струится внутрь через щели в крыше. Наконец-то мы напиваемся вдоволь.
37
19 августа

Поезд катит вперед на полной скорости. Внезапно раздается скрежет тормозов, из-под колес вырываются снопы искр. Немцы выпрыгивают из вагонов и врассыпную кидаются на обочины. На наши вагоны обрушивается град пуль; над составом в зловещем танце кружат американские самолеты. Первый заход превращается в настоящую бойню. Напрасно мы высовываем руки в окошки и размахиваем лоскутами, оторванными от одежды, - пилоты слишком высоко, они нас не видят, они бросают свои машины в пике и со зловещим воем проносятся над вагонами.

Время словно остановилось, я больше ничего не слышу. Все двигаются, как в замедленной съемке, ненормально размеренно. Клод смотрит на меня, Шарль тоже. Жак, стоящий напротив, вдруг широко улыбается, и из его рта брызжет кровь; затем он медленно оседает и падает на колени. Франсуа бросается к нему, чтобы помешать упасть, крепко обхватывает его руками. В спине Жака зияет огромная дыра, он силится что-то сказать нам, но не может вымолвить ни слова. Его глаза стекленеют, голова клонится набок; тщетно Франсуа пытается поддержать ее - Жак мертв.

Франсуа издает душераздирающий вопль: "НЕТ!", этот крик заполняет все пространство; его лицо забрызгано кровью друга, самого близкого друга, который ни на миг не покидал его во время всего этого долгого пути. Мы даже не успеваем его удержать - он бросается к окну и начинает голыми руками рвать колючую проволоку. Немецкая пуля, со свистом влетевшая в проем, срезает ему ухо. Теперь голову Франсуа обагряет его собственная кровь, но ему уже все безразлично: вцепившись в край окна, он пролезает наружу, спрыгивает на пути, выпрямляется, бежит к двери вагона и отодвигает засов, чтобы выпустить нас на свободу.

Мне так отчетливо помнится силуэт Франсуа в ярком дневном свете. Над ним, в небе, носятся самолеты, - крутой вираж и пике! - а за его спиной немецкий солдат целится и стреляет. Выстрел бросает тело Франсуа вперед, и половина его лица размазывается по моей рубашке. Последняя судорога, последняя дрожь, и Франсуа разделяет участь Жака.

Так 19 августа в городке Пьерлат мы потеряли, в числе многих товарищей по несчастью, двух наших близких друзей.

Паровоз весь в дыму. Из его пробитых боков вырываются клубы пара. Этот состав уже никуда не пойдет. В нем множество раненых. Фельдфебель идет за деревенским врачом. Но что может сделать этот человек, вконец растерявшийся при виде распростертых пленников с выпущенными кишками, со страшными ранами по всему телу? А самолеты возвращаются. Пользуясь паникой среди солдат, Титонель бросается бежать. Нацисты открывают огонь, одна из пуль настигает его, но он все равно мчится через поля. Какой-то крестьянин подберёт его и отвезёт в госпиталь Монтелимара.

Небо наконец опустело. Деревенский доктор, стоя возле поезда, умоляет Шустера оставить ему раненых, которых еще можно спасти, но лейтенант и слышать об этом не желает. Вечером их грузят в вагоны, и как раз в это время из Монтелимара подходит новый паровоз.

Вот уже неделя, как СФ и ФВС 25 перешли в наступление. Нацисты в панике отступают, их поражение уже не за горами. За железнодорожные пути и национальное шоссе № 7 идут жестокие бои. Американские войска и танковая дивизия генерала де Латтра де Тассиньи 26, высадившись в Провансе, быстро продвигаются на север. Долина Роны стала для Шустера ловушкой. Но ФВС стянули в кулак свои отряды, чтобы помочь американцам взять Гренобль; сейчас они уже в Систероне. Еще вчера у Шустера не было никаких шансов пересечь долину, однако теперь французы разомкнули кольцо осады, и лейтенант пользуется этим, больше такого шанса вырваться из окружения у него не будет. В Монтелимаре наш состав делает остановку на вокзале, на тех путях, куда приходят поезда южного направления.

Шустер хочет поскорее избавиться от мертвецов, поручив их Красному Кресту.

Шеф монтелимарского гестапо Рихтер, как всегда, на месте. Когда начальница местного Красного Креста просит у него разрешения забрать также и раненых, он категорически отказывает.

Тогда она поворачивается и уходит. Он спрашивает ее вдогонку, куда это она отправилась.

– Если вы не отдадите мне раненых, занимайтесь трупами сами, как хотите.



Рихтер и Шустер совещаются и наконец уступают, пообещав, однако, что как только раненые поправятся, их тут же увезут.

Мы сгрудились у окошек и смотрим, как наших товарищей выносят из вагонов на носилках; одни стонут, другие уже замолчали навеки. Трупы кладут рядами на пол в зале ожидания. Несколько железнодорожников, печально глядя на них, снимают фуражки в знак прощания. Машины Красного Креста увозят раненых в госпиталь, и старшая сестра, дабы отбить у нацистов, еще занимающих город, охоту расправиться с ними, объявляет, что все они больны тифом, а это чрезвычайно заразно.

Грузовички Красного Креста удаляются; тем временем мертвых везут на кладбище.

Земля укрывает тела, опущенные в братскую могилу, навсегда засыпает лица Жака и Франсуа.

20 августа

Мы едем в сторону Баланса. Поезд останавливается в туннеле, чтобы избежать бомбардировки. Воздуха не хватает до такой степени, что все мы теряем сознание. Когда состав подходит к станции, какая-то женщина, пользуясь тем, что фельдфебель не смотрит в ее сторону, выставляет в окне своего дома плакат с крупной надписью: "Держитесь! Париж уже окружен!"

21 августа

Проезжаем Лион. Через несколько часов после этого бойцы ФВС поджигают склады горючего на аэродроме Брона. Немецкий штаб покидает город. Фронт приближается к нам, но поезд идет все дальше и дальше. В Шалоне снова остановка - вокзал полностью разрушен. Нам встречаются остатки экипажей люфтваффе, которые едут на восток. Один немецкий полковник чуть было не спас жизнь нескольким пленным. Он потребовал у Шустера два вагона. Его солдаты и оружие куда важнее, чем эти призраки в лохмотьях, которых лейтенант так оберегает в своем поезде. Спор двух военных едва не переходит в рукопашную, но Шустер - крепкий орешек. Он решил доставить всех этих евреев, полукровок и террористов в Дахау, и он это сделает. Никто из нас не будет освобожден. И поезд продолжает свой путь.

В нашем вагоне внезапно отодвигается дверь. Трое незнакомых немецких солдат, совсем молодые парни, суют нам несколько головок сыра и торопливо задвигают дверь. За последние полтора дня мы не получали ни пищи, ни воды. Ребята тотчас принимаются делить сыр, стараясь, чтобы всем досталось поровну.

В Боне нам на выручку приходит местное население и Красный Крест. Нам приносят еду - немного, но хватит, чтобы не умереть с голоду. Солдаты вскрывают ящики с вином. Они напиваются в дым и, когда поезд трогается, забавы ради стреляют из пулеметов по окнам домов, стоящих вдоль путей.

Проехав всего тридцать километров, мы оказываемся в Дижоне. На вокзале царит полная неразбериха. Ни один поезд не может следовать дальше на север. Битва на рельсах достигла апогея. Железнодорожники хотят помешать составу продолжить путь. Бомбардировки следуют одна за другой. Но Шустер твердо стоит на своем; несмотря на сопротивление французских рабочих, паровоз дает свисток, шатуны приходят в движение, и лейтенант везет дальше свой страшный человеческий груз.

Однако составу не суждено уйти далеко: впереди взорваны рельсы. Солдаты выгоняют нас из вагонов, и мы беремся за разборку завалов. Теперь депортированные превратились в каторжников. Под палящим солнцем, под прицелами охранников мы укладываем рельсы, разрушенные партизанами.

– И пока не закончите, не получите ни капли воды! - орет нам Шустер, стоя на мостках паровоза.



Дижон остался позади. Наступают сумерки; мы все еще надеемся на спасение. Партизаны атакуют поезд, но действуют не слишком активно, боясь ранить пленных, и немецкие солдаты тотчас открывают шквальный огонь с платформы хвостового вагона, отбивая нападение. Однако бой не кончается, партизаны следуют за составом по адскому маршруту, который приближает нас к немецкой границе; мы знаем, что стоит нам пересечь ее, и назад мы уже не вернемся. На каждом километре, съедаемом колесами поезда, мы спрашиваем себя, сколько же нам осталось ехать до Германии.

Время от времени солдаты стреляют в сторону полей; может, там мелькнула какая-то подозрительная тень?

23 августа

Никогда еще путешествие не было таким тяжким. Последние дни в вагоне стоит адское пекло. Нам больше не дают ни есть, ни пить. Поезд идет через разоренные, опустевшие места. Скоро два месяца, как нас вывели со двора тюрьмы Сен-Мишель, два месяца, как мы едем в поезде, и наши глубоко запавшие глаза на изможденных лицах видят, как истаивают наши тела, все явственнее выступают кости скелета. Те, кто избежал безумия, замыкаются в мертвом молчании. Мой младший брат с его исхудавшим лицом напоминает глубокого старика, и все же, поймав мой взгляд, он каждый раз улыбается.

25 августа

Вчера снова был побег: Нитти и нескольким его товарищам удалось разобрать доски в полу вагона и спрыгнуть на рельсы под покровом ночи. Поезд только что прошел станцию Лекур. На путях нашли тело одного из них, разрезанное надвое, у второго оторвало ногу, а в общей сложности погибли шесть человек. Но самому Нитти и еще кое-кому из его друзей удалось бежать. Мы собрались вокруг Шарля. При той скорости, которую набрал поезд, до границы остались считанные часы. И хотя самолеты регулярно обстреливают наш состав, они нас не освободят.

– Теперь мы можем рассчитывать только на самих себя, - бормочет Шарль.

– Может, попробуем? - спрашивает Клод. Шарль бросает на меня взгляд, и я киваю.

Терять нам нечего.

Тогда Шарль уточняет план бегства. Если нам удастся отодрать от пола несколько досок, мы сможем пролезть в дыру. Товарищи по очереди будут держать того, кто в нее спускается, и отпустят только по сигналу. Тогда он должен упасть на шпалы, прижав руки к туловищу, чтобы их не отрезало колесами. И главное, не поднимать голову, иначе ее на полной скорости оторвет вагонной осью. Нужно будет сосчитать проносящиеся над головой вагоны, их двенадцать или, может быть, тринадцать. Затем выждать, все еще не шевелясь, когда исчезнет из виду красный огонек последнего вагона, и только тогда вставать. А чтобы не крикнуть при падении и не привлечь тем самым внимание солдат на задней платформе, нужно, прежде чем прыгать, сунуть себе тряпку в рот. Пока Шарль заставляет нас повторять детали побега, один из заключенных встает и принимается за работу. Он изо всех сил тянет за гвоздь. Его пальцы, обхватив головку, пытаются вытащить металлический штырь из дерева. А время поджимает, и неизвестно, идет ли поезд еще по Франции.

Наконец гвоздь поддается. Вытащив его окровавленными руками, человек расковыривает им доски: то использует его как рычаг, пытаясь поддеть их снизу, то крошит им дерево. Гвоздь ранит ему ладони, но он продолжает свое дело, не думая о боли. Мы подходим, чтобы помочь ему, но он нас отталкивает. Он ведь не просто долбит гвоздем доски этого проклятого вагона для призраков, - он пробивает в полу дверь к свободе и непременно хочет сделать это сам. Он согласен умереть, но не просто так; если ему удастся спасти людей, которые заслуживают жизни, значит, его собственная прожита не зря. Его и арестовали-то не за участие в Сопротивлении, а за какое-то жульничество. Он лишь по чистой случайности угодил в вагон 35-й бригады и вот теперь умоляет нас не мешать ему.

– Я обязан сделать это для вас, - говорит он, исступленно расковыривая гвоздем дерево, сантиметр за сантиметром.



Кожа на его руках теперь стерта до мяса, но доски наконец поддаются. Арман бросается вперед, и мы все помогаем ему оторвать первую доску, затем следующую. Отверстие достаточно велико, чтобы вылезти наружу. В вагон врывается грохот колес, с бешеной скоростью мелькают шпалы. Шарль решает, кто за кем будет прыгать.

– Ты, Жанно, пойдешь первым, потом Клод, за ним Марк, Самюэль…

– А почему мы первые?

– Потому что вы моложе всех. Обессиленный Марк знаком велит нам подчиниться, и Клод больше не спорит.



Теперь нужно одеться. Натягивать одежду на свои истощенные, сплошь покрытые нарывами тела - истинная пытка. Арман, который будет прыгать девятым, предлагает человеку, оторвавшему доски, бежать вместе с нами.

– Нет, - говорит тот, - я буду держать того из вас, кто спрыгнет последним. Ведь кто-то должен это сделать, правда?

– Сейчас вам прыгать нельзя, - говорит другой человек, сидящий у стенки вагона. -

Я знаю расстояние между столбами и сосчитал, за сколько секунд поезд его проходит. Он делает не меньше шестидесяти километров в час, при такой скорости вы свернете себе шею. Нужно дождаться, пока состав сбавит скорость до сорока в час, это максимум.

Человек знает, о чем говорит: до войны он работал на железной дороге укладчиком рельсов.

– А если бы паровоз находился в хвосте поезда, а не в голове? - спрашивает Клод.

– Тогда вы все погибли бы, - отвечает человек. - Есть еще риск, что немцы прибили какой-нибудь штырь к последнему вагону, но тут уж остается только верить в удачу.

– А для чего им это?

– А вот как раз для тех, кто спрыгнул из вагона на рельсы!

Пока мы взвешиваем все "за" и "против", поезд вдруг начинает замедлять ход.

– Ну, теперь или никогда, - говорит человек, работавший в мирное время рельсоукладчиком.

– Давай! - говорит Клод. - Хуже не будет, ты ведь знаешь, что нас ждет там, куда мы едем.

Я засовываю кляп себе в рот. Шарль с Клодом держат меня за руки, и я спускаю ноги в зияющее отверстие в полу. Нужно, чтобы они не коснулись земли до того, как товарищи подадут мне сигнал, иначе мое тело перевернется и попадет под колеса, которые в один миг разорвут его на куски. В животе нарастает боль, мышцы ослабели, и я не могу долго удерживаться в таком положении.

– Пошел! - кричит мне Клод.



Я падаю, и земля как будто толкает меня в спину. Только не двигаться, лежать смирно между оглушительно гремящими колесами! Они мелькают с двух сторон, буквально в нескольких сантиметрах от меня. Каждая ось чуть не касается моего тела, я чувствую мощный поток воздуха и запах нагретого металла. Сердце бьется в груди бешеными толчками. Нужно сосчитать вагоны. Еще три… или, может, четыре? Успел ли Клод спрыгнуть? Успею ли я еще хоть раз обнять его, назвать братишкой, сказать, что без него я бы никогда не выжил, никогда не смог бы вести этот бой?

Внезапно шум стихает, я слышу стук колес удалившегося поезда, а вокруг меня только ночная тьма. Неужто я наконец дышу воздухом свободы?

Красный огонек фонаря меркнет вдали, исчезает за поворотом. Я остался жив; а в небе сияет полная луна.

– Твой черед! - командует Шарль в вагоне.



Клод засовывает в рот носовой платок, и его ноги спускаются в дыру. Но товарищи почему-то вдруг вытаскивают его назад. Поезд притормозил - может, это остановка? Нет, это ложная тревога, просто он идет по узенькому полуразрушенному мосту. Операция продолжается, и на этот раз голова Клода исчезает в отверстии.

Арман поворачивается к Марку, но тот слишком ослабел, чтобы спрыгнуть сейчас.

– Ладно, отдохни пока, я спущу остальных, а потом мы спрыгнем вместе.



Марк кивает. Самюэль уже спрыгнул, последним в дыру спускается Арман: Марк отказался от этой попытки. Человек, оторвавший доски в полу, уговаривает его:

– Давай, что ты теряешь?



И Марк наконец решается. Он прыгает вниз. Внезапно поезд тормозит, с подножек спускаются немцы. Марк, лежащий на шпалах, видит их приближение, но ослабевшие ноги уже не подчиняются ему; солдаты хватают беглеца и тащат обратно в вагон. По дороге они избивают его так жестоко, что он теряет сознание.

Тем временем Арман, уцепившись за колесные оси, повис на них, чтобы его не заметили солдаты, которые ходят вдоль состава с фонарями в поисках остальных беглецов. Время идет, он чувствует, что еще секунда, и руки ослабеют вконец, выпустят опору. А свобода так близка, потерять ее сейчас - нет, невозможно, и он держится из последних сил; я уже говорил тебе, что мы никогда не сдавались. Внезапно поезд трогается. Арман ждет, когда он наберет небольшую скорость, и лишь после этого, разжав руки, падает на шпалы. Он последний из нас, кто увидел гаснущий вдали красный огонек нашего состава.

Прошло полчаса с тех пор, как поезд исчез из вида. Нужно взобраться на насыпь, чтобы разыскать товарищей, как мы условились. Клод… жив ли он? И где мы - во Франции или в Германии?

Передо мной смутно вырисовывается узкий мост под охраной немецкого часового. Именно тут мой брат собирался спрыгнуть с поезда, когда Шарль удержал его. Часовой насвистывает "Лили Марлен". Вот вам и ответ на один из мучивших меня вопросов; второй касается моего брата. Найти ответ на него можно только одним способом - пробраться под мостом, цепляясь за опоры. Я продвигаюсь вперед, повиснув в пустоте и каждую минуту со страхом ожидая, что часовой заметит меня в лунном свете.

Я шел так долго, что уже нет сил считать шаги и встречные шпалы на путях. А впереди все та же тишина и ни души кругом. Неужели только я один и остался в живых? Неужели мои товарищи погибли? "У вас один шанс из пяти на спасение" - так сказал нам бывший рельсоукладчик. А мой братишка - господи, только не это! Лучше убей меня вместо него! Пусть он останется в живых, пусть я приведу его домой, как клялся маме в самых жутких ночных кошмарах. Я думал, что у меня уже не осталось слез, не осталось причин для слез, но, признаюсь тебе, в тот миг, оказавшись в полном одиночестве среди затихших безлюдных полей, я упал на колени между рельсами и зарыдал, как малый ребенок. К чему мне свобода, если со мной нет моего младшего брата?! Рельсы уходили вдаль, а Клода нигде не было.

Внезапно в кустах раздался шорох, я вздрогнул и обернулся.

– Эй, может, хватит скулить? Лучше помоги мне выбраться из этих чертовых колючек!



И тут я вижу Клода; он сидит, согнувшись в три погибели, в колючих зарослях под насыпью. Каким образом он в них угодил?

– Сначала вытащи меня отсюда, потом все объясню! - раздраженно отвечает брат.



И пока я высвобождаю его из цепкой хватки кустов, поодаль возникает силуэт Шарля, который, пошатываясь, идет в нашу сторону.

Поезд исчез - исчез навсегда. Шарль даже всплакнул от радости, сжимая нас в объятиях. Клод с грехом пополам вытаскивал впившиеся в кожу колючки. Самюэль держался за затылок - при падении на шпалы он сильно расшиб голову. Мы все еще не знали, где находимся, во Франции или уже в Германии.

Но тут Шарль напомнил, что мы стоим на виду и надо быстрее уходить отсюда. Мы добрались до небольшого леска, неся на руках вконец обессилевшего Самюэля, и там, за деревьями, стали ждать наступления дня.
38
26 августа

Уже рассветает. За ночь Самюэль потерял много крови.

Я слышу его стоны; ребята еще спят. Самюэль завет меня, я подхожу. Он бледен как смерть.

– Глупо все вышло, ведь уже почти удалось! - шепчет он.

– О чем ты говоришь?

– Не придуривайся, Жанно, я скоро отдам концы; у меня уже ноги онемели, и мне так холодно.



Губы у него посинели, он дрожит; я обнимаю его и прижимаю к себе, чтобы хоть как-то согреть.

– А все-таки здорово, что мы сбежали, правда?

– Правда, Самюэль, правда, это здорово.

– Чувствуешь, какой воздух чистый?

– Помолчи, старина, тебе надо беречь силы.

– Для чего они мне? Ведь это вопрос нескольких часов, Жанно. Слушай, ты обязательно должен когда-нибудь рассказать людям нашу историю. Нельзя, чтобы она исчезла, как исчезну я…

– Молчи, Самюэль, не говори глупостей; и потом, я не умею рассказывать истории.

– Это не страшно, Жанно; если ты не сумеешь, может, твои дети сделают это вместо тебя, ты только попроси их, ладно? Поклянись, что попросишь.

– Да откуда у меня дети?

– Сам увидишь, - шепчет Самюэль, уже в полубреду. - Пройдет время, и у тебя родятся дети, один, двое или больше… мне уже некогда считать. И ты обязательно передашь им мою просьбу, ты скажешь, что для меня это очень важно. Что они должны сдержать обещание, данное некогда их отцом. Потому что наше военное прошлое перестанет существовать, ты сам увидишь. Вот и попроси их рассказать о нем, рассказать нашу историю в будущем свободном мире. Рассказать, как мы боролись ради них. Ты объяснишь им, что на земле нет ничего важнее этой чертовой свободы, способной подчиниться тому, кто за нее больше отдаст. И еще ты скажешь им, что этой шлюхе свободе нравится любовь настоящих мужчин, что она никогда не уступит тем, кто хочет ее запереть в четырех стенах, и дарует победу лишь тому, кто ее чтит, а не стремится уложить к себе в постель. Передай им это от меня, Жанно, и вели рассказать нашу историю, пусть говорят о ней своими словами, словами своего времени. Потому что в моих словах звучит акцент моей страны, они окрашены моей кровью, которая сейчас наполняет мне рот и капает на руки.

– Перестань, Самюэль, ты только зря тратишь силы.

– Обещай мне, Жанно, еще одно: обещай, что когда-нибудь ты полюбишь. Ах, как мне самому хотелось полюбить, как я мечтал об этом! Обещай, что когда ты возьмешь на руки своего ребенка, то в первом же твоем взгляде, взгляде отца, давшего жизнь своему сыну, будет светиться искорка свободы, моей свободы. Если ты это сделаешь, значит, от меня хоть что-то останется на этой проклятой земле.



Я обещал, и на рассвете Самюэль умер. Он вдруг громко захрипел, изо рта у него брызнула кровь, а потом я увидел, как он до скрипа стиснул зубы, - видимо, боль была невыносимой. Рана на затылке стала синевато-багровой. Такой она и осталась. Мне кажется, что этот багрянец, укрытый землей в поле на Верхней Марне, никогда не поблекнет, что над ним не властны ни время, ни людское безумие.

В середине дня мы заметили вдали крестьянина, который брел по своему полю. Голодные, израненные, мы не могли долго продержаться в таком состоянии. Посовещавшись, мы решили, что я подойду к нему. Если это немец, я подниму руки, и мои товарищи останутся в лесу незамеченными.

Шагая в его сторону, я раздумывал, кому из нас будет страшнее, ему или мне. Я выглядел призраком в страшных лохмотьях, а он… я пока даже не знал, на каком языке он со мной заговорит.

– Я бежал из поезда с депортированными, мне нужна помощь! - крикнул я, протянув ему руку.

– Вы здесь один? - спросил он по-французски.

– Так вы француз?

– Конечно, француз, черт возьми, кто же еще! Ладно, пошли со мной, я отведу вас к себе на ферму, - испуганно сказал крестьянин, - ну и вид у вас!…

Я помахал ребятам, и они тотчас подбежали.

Это случилось 26 августа 1944 года. Мы были спасены.
39
Марк пришел в себя только через три дня после нашего побега, когда поезд под командованием Шустерауже подходил к пункту назначения - лагерю смерти Дахау, куда он прибыл 28 августа 1944 года.

Из семисот человек, выживших в этом жутком путешествии, в лагере избежали смерти считанные единицы.

Войска союзников уже контролировали почти всю страну. Мы с Клодом завладели автомобилем, брошенным немцами, пробрались на нем через линию фронта и поехали в Монтелимар, за телами Жака и Франсуа, чтобы доставить их родным.

Прошло еще десять месяцев, и в одно весеннее утро 1945 года Осна, Дамира, Марианна и Софи увидели из-за колючей проволоки Равенсбрюка американских солдат - это прибыли войска освободителей. А незадолго до этого в Дахау вышел на свободу Марк, ему все-таки удалось выжить.

Мы с Клодом так никогда больше и не увидели наших родителей.

Мы сбежали из поезда призраков 25 августа 1944 года, в тот самый день, когда был освобожден Париж.

Все последующие дни фермер и его семья выхаживали нас. Мне помнится тот вечер, когда они готовили нам омлет. Шарль безмолвно взглянул на нас, и у всех ребят в памяти всплыли лица наших товарищей, сидевших за столом на маленьком вокзальчике Лубера.

Однажды утром меня разбудил брат.

– Идем скорей, - сказал он, стаскивая меня с постели.



Я вышел следом за ним из амбара, где еще спали Шарль и остальные.

Мы шагали молча, бок о бок, пока не оказались в центре большого поля с неубранным жнивьем.

– Гляди, - сказал Клод, схватив меня за руку.



Вдали на восток шли колонны танков, это были американцы и дивизия Леклерка type="note"[27]. Франция вновь обрела свободу.

Жак оказался прав: весна к нам вернулась… и я почувствовал крепкое пожатие руки моего младшего брата.

На том поле мы с братишкой были - и навсегда останемся - двумя детьми свободы, затерянными среди шестидесяти миллионов погибших.

<< предыдущая страница   следующая страница >>



Надеюсь, вы не ведете двойной жизни, прикидываясь беспутным, когда вы на самом деле добродетельны. Это было бы лицемерием. Оскар Уайльд
ещё >>