Логические и содержательные трудности рационального объяснения действия - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Подборка материалов по идее иммунологического лечения спида через... 1 138.35kb.
Работа с функциями в Excel. Логические выражения и логические функции 1 38.87kb.
Задачи, решаемые с конца 1 77.64kb.
Присущи физические законы 1 56.01kb.
Александр Осипович Маковельский История логики 29 7807.91kb.
Конспект открытого урока 1 99.97kb.
Архитектуры вс. Вычислительные и логические возможности 1 93.96kb.
Урок 1 Тема урока : «Правила тб. Основные логические операции. 1 176.53kb.
Кандидатского минимума специальности 1 79.37kb.
Лабораторная работа №3 логические функции в excel цель работы: Изучить... 1 256.99kb.
Равносильные логические выражения 1 41.69kb.
Андрей яхонтов теория глупости или 55 8645.33kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Логические и содержательные трудности рационального объяснения действия - страница №1/3




Логические и содержательные трудности рационального объяснения действия*.

Logical and Substantive Difficulties in Rational Action Explanations.


И.Ф.Девятко,

ведущий научный сотрудник

сектора истории социологии и общей


социологической теории Института социологии РАН.

Электронная почта: deviatko@aha.ru

I.F.Deviatko,

Leading Researcher,

Division of the History of Sociology


and Sociological Theory, Institute of Sociology,

Russian Academy of Sciences.

E-mail: deviatko@aha.ru
Ключевые слова: интенционалистские объяснения в социальных науках, обыденные и научные теории рационального действия.

Keywords: intentionalist explanations in social sciences, lay and scientific theories of rational action.
Аннотация: В статье представлен анализ принципиальных трудностей, как формально-логических, так и носящих содержательный характер, возникающих перед рациональными (и, шире, интенционалистскими) объяснениями деятельности. Прослеживаются источники этих трудностей в истории социальной мысли от Аристотеля до «Диспута о Методе» в социальных науках и, далее, до современных социологических моделей инструментальной рациональности. Рассматривается значение логико-философских дискуссий о возможностях интенционалистских объяснений для теорий рационального действия в социальных науках, и выделяются четыре основных проблемы рационального объяснения, сформулированные в ходе этих дискуссий. Далее представлен краткий анализ содержательных трудностей, с которыми сталкиваются обыденные и профессиональные объяснения действий как рациональных и целенаправленных в свете современных теорий «народной психологии», сознания и речевой компетенции.

Abstract: Logical and substantive difficulties facing rational (and, in a wider sense, intentional) action explanations are analyzed and sources of these difficulties are traced back in the history of social thought from Aristotle to Methodenstreit in social sciences of nineteenth century and to contemporary sociological models of instrumental rationality. Logical and philosophical arguments on possibility of intentional action explanations are scrutinized for their relevance to theories of rational action in social sciences and four main problems of explanation arising from that relevance are identified. Then a brief analysis of substantive difficulties in lay and scientific explanations of actions as rational and goal-directed is provided in light of recent theories of “folk psychology”, consciousness and linguistic competence.


Истоки концепции рационального действия


Практический силлогизм Аристотеля, установивший необходимую связь между (1) обоснованными убеждениями деятеля относительно способов достижения блага, (2) существующим положением дел и (3) рациональным, т.е. разумным, способом действия стал первым внушительным подтверждением возможности судить о реально совершаемых людьми поступках, исходя из вполне формальных критериев логического вывода, т.е. так же, как мы судим о теоретических высказываниях. Аристотель не видел противоречия в том, чтобы рассматривать человеческие поступки в качестве и логически выводимого, и причинно обусловленного результата совместного действия желаний и убеждений. Более того, именно способность от правильного суждения о том, что хорошо или необходимо для действующего («большая посылка»), дополненного суждением о том, как обстоят дела («малая посылка»), перейти к практическому действию-выводу, Аристотель и воспринимал как определяющую особенность человеческого поведения (отсюда трактовка человека как «рационального животного»)1. Известные даже обыденному сознанию трудности, с которыми сталкивается постулированная таким образом практическая рациональность, прежде всего, возможный релятивизм оценок наибольшего блага и «каузальная неэффективность» наилучшего суждения2, Аристотель попытался преодолеть c помощью двух специальных концепций. Во-первых, практическая рациональность требует тренировки и обучения, так что молодой человек лишь постепенно приобретает способность решать, что составляет благо в конкретной ситуации и как конкретное благо соотносится с благом как таковым. Иными словами, способность конкретного человека к правильному практическому суждению - фронезис, практический ум (отличаемый от эпистемы, научного знания) - предполагает определенную опытность со стороны данного индивидуума3. Во-вторых, Аристотель признавал, что правильное суждение далеко не всегда является необходимым и достаточным условием для осуществления соответствующего поступка, однако предполагал, что источником этой трудности является не сама предложенная им модель объяснения действия, а индивидуальное качество - непоследовательность, акразия4. Непоследовательный человек обуреваем находящимися вне его контроля страстями, так что его знание о том, что является благом, просто не оказывает на него соответствующего каузального влияния.

При всех оговорках и уточнениях аристотелевская модель была лишь логической формализацией того фундаментального предположения, на котором основаны практически все обыденные объяснения поступков, а также некоторые философские и научные теории действия - предположения о том, что поведение людей определяется совместным воздействием их желаний и обоснованных представлений (убеждений) относительно возможных способов достижения желаемого в той или иной ситуации.

На философском жаргоне такие объяснения часто именуют интенциональными, так как желания и убеждения формируют намерения (интенции), привязанные к осознаваемому объекту действия либо воображаемому состоянию его завершения. Рассматриваемые в данном разделе концепции инструментальной рациональности, описываемые практическим силлогизмом и используемые во многих теориях социального действия, относятся, таким образом, к более широкому классу интенционалистских моделей объяснения человеческого поведения. Понятие «интенциональности» подразумевает, в конечном счете, что действие детерминировано внутренней сознательной репрезентацией цели или желаемого положения дел и может быть объяснено, предсказано, понято лишь в соотнесении с этой внутренней репрезентацией. Соответственно, интенциональные теории действия являются телеологическими.

Разумеется, существуют и различия в трактовке понятия интенциональности, преимущественно связанные с более или менее жестким отождествлением «интенционального» с «сознательным» или «психическим» вообще5. Однако мы будем говорить об этих различиях лишь применительно к конкретным моделям социального действия. В качестве примера приведем две характерные современные дефиниции:

«Понятия интенциональности и интенционального поведения неотделимы от любого адекватного анализа значения (и, таким образом, от любого адекватного анализа природы и значимости того, что можно определить как первичное лингвистическое поведение) в силу того способа, которым они связаны со способностью адаптации или интерпретации поведения “применительно к” или “в соответствии с” требованиями нормы или правила. Это, в свою очередь, привязано к определенной концепции субъекта - субъекта, могущего произвольно принимать дискурсивную роль первого, второго или третьего лица, и обладающего внутренне ему присущей способностью индивидуации самого себя посредством поддержания во времени интегрированного образа Я... Таким образом, мы приходим к такому понятию интенциональности, посредством которого события, случающиеся в данный момент времени, должны мыслиться как отчасти предопределенные через отсылку к тому, что может иметь место в возможный будущий момент времени...» [4, p.59-60]. «Внутренне присущие субъекту (intrinsic) интенциональные состояния, как сознательные, так и бессознательные, всегда обладают аспектуальными формами... Воспринимая что-то или думая о чем-то, мы всегда делаем это относительно одних, а не других аспектов воспринимаемого. Эти аспектуальные свойства очень существенны для интенциональных состояний, так как они часть того, что делает интенциональное состояние ментальным» [5, p.156-157].

Следует заметить, что предложенная Аристотелем трактовка рационального действия систематизировала описание интенционального действия, данное Платоном в знаменитом отрывке из диалога «Федон», где Сократ полемизирует со взглядами Анаксагора:

«...Ум у него [Анаксагора] остается без всякого применения и... порядок вещей вообще не возводится ни к каким причинам, но приписывается - совершенно нелепо - воздуху, эфиру, воде и многому иному. На мой взгляд, это все равно, как если бы кто сперва объявил, что всеми своими действиями Сократ обязан Уму, а потом, принявшись объяснять причины каждого из них в отдельности, сказал: “Сократ сейчас сидит здесь потому, что его тело состоит из костей и сухожилий, и кости твердые и отделены одна от другой сочленениями, а сухожилия могут натягиваться и расслабляться и окружают кости - вместе с мясом и кожею, которая все охватывает. И так как кости свободно ходят в своих суставах, сухожилия, растягиваясь и напрягаясь, позволяют Сократу сгибать ноги и руки. Вот по этой-то причине он и сидит теперь здесь, согнувшись”. И для беседы нашей можно найти сходные причины - голос, воздух, слух и тысячи иных того же рода, пренебрегши истинными причинами - тем, что раз афиняне почли за лучшее меня осудить, я в свою очередь счел за лучшее сидеть здесь. Счел более справедливым остаться на месте и понести то наказание, какое они назначат. Да, клянусь собакой, эти жилы и эти кости уже давно, я думаю, были бы где-нибудь в Мегарах или в Беотии, увлеченные ложным мнением о лучшем, если бы я не признал более справедливым и более прекрасным не бежать и не скрываться, но принять любое наказание, какое бы ни назначило мне государство.

Нет, называть подобные вещи причинами - полная бессмыслица. Если бы кто говорил, что без всего этого - без костей, сухожилий и всего прочего, чем я владею, - я бы не мог делать то, что считаю нужным, он говорил бы верно. Но утверждать, будто они причина всему, что я делаю, и в то же время что в данном случае я повинуюсь Уму, а не сам избираю наилучший образ действий, было бы крайне необдуманно. Это значит не различать между истинной причиной и тем, без чего причина не могла бы быть причиною» [6, 98c-e--99a-b].

Аристотель, однако, предложил несколько иную трактовку практической рациональности, более явно увязав цели и интенции отдельного действующего с объективными критериями блага, а индивидуальное благо - с благом вообще. Кроме того, он увязал разумные действия с обоснованными разумными убеждениями, тогда как платоновская трактовка интенциональности, судя по приведенному отрывку, в принципе допускала возможность поведенчески=эффективного стремления к ложным, воображаемым или несуществующим целям6.

Современные интенционалистские модели объяснения поведения не всегда строятся в соответствии с традициями эмпирической науки. Некоторые такие модели отвергают традицию эмпирического научного исследования, ориентированного на поиск причинных закономерностей в области социальных наук, считая своей целью не столько объяснение отношений между фактами-«положениями дел», сколько понимание логических отношений между идеями -- т.е. они отвергают позицию так называемого эпистемологического эмпиризма в пользу эпистемологического рационализма, -- однако обсуждение таких (интерпретативных) моделей останется за рамками данной работы. Здесь же основной предмет нашего рассмотрения составят модели инструментальной рациональности, сохранившие преемственность по отношению к аристотелевской концепции и принимающие ее ключевой тезис:



Для того чтобы служить адекватными объяснениями действия, желания и убеждения действующего должны не только рационализировать социальное действие, но и быть его эффективными причинами.

Этот тезис подразумевает принципиальную возможность создания телеологических теорий разумного поведения, описывающих практическую деятельность людей на основе эмпирически проверяемых общих законов, которые соответствуют правилам логического вывода и оперируют понятиями желаний, убеждений и намерений действующих. Слегка переформулировав это положение, можно получить более знакомую характеристику рационалистских теорий действия: они рассматривают описания целерационального действия в терминах убеждений и желаний действующего в качестве законов, определяющих наблюдаемое поведение людей.

Последнее положение довольно долго воспринималось оптимистически, как залог того, что рано или поздно будут созданы формальные, пропозициональные и даже строго математические модели целенаправленного человеческого поведения. Первые же модели такого рода, разработанные усилиями статистиков и экономистов к концу XIX века, обнаружили критическую зависимость от содержательных, а не формальных критериев рациональности целей и убеждений (beliefs) действующих субъектов, т.е. от решения вопроса о том, что следует считать благом. Вопрос о рациональности (либо иррациональности) впервые стал формулироваться как вопрос, разрешаемый эмпирическими средствами, а не в результате применения внеэмпирических нормативных критериев дискурсивной согласованности, логической имплицируемости и т.п. Иными словами, оказалось, что оценка поведения как рационального или иррационального требует не только соотнесения с каким-то формальным нормативным критерием, но и приписывания действующим объективных целей, ценностей и интересов. Общеизвестными проявлениями этой фундаментальной трудности стали дискуссии вокруг понятия «полезности» в экономике, понятия «мотива» (цели) в правоведении и понятия «идеологии» в социальных науках.

Здесь необходимо некоторое уточнение. Разумеется, философская доктрина несоизмеримости интенциональных и каузальных описаний деятельности субъекта, характерная для европейской традиции Нового времени, была отчетливо сформулирована уже И.Кантом7. Однако осознание этой несоизмеримости как практической и теоретической проблемы, стоящей перед всяким эмпирическим исследованием человеческого поведения, относится к середине XIX в., т.е. к периоду институциализации социальных наук. Видимо, самые ранние дискуссии вокруг проблемы несоизмеримости рациональных оснований (мотивов) действия и его причин возникли в среде правоведов. Характерные для либеральных теоретиков права взгляды относительно условий наступления правовой ответственности в судебной практике, правовой причинности, возможности приписывания мотивов и «объективного интереса» и т.п. (в особенности взгляды Р.фон Иеринга) оказали формативное воздействие на выдвинутый М.Вебером подход к объяснению социального действия, а также предложенные им классификацию видов действия и концепцию «идеальных интересов» 8, и, возможно, на концепцию логических и нелогических действий В.Парето. Под впечатлением правоведческих, а также экономических и социально-философских дискуссий Вебер ограничил сферу социологических интерпретаций поведения инструментально рациональными действиями, ориентированными на сугубо тактические цели (и, кстати, указал на прочные биологические корни действий привычных или аффективных), а Парето ограничил сферу приложения самого «практического силлогизма» теми скорее немногочисленными ситуациями, когда наблюдатель может объективно реконструировать цели действующего, тем самым отнеся все поступки, для которых нельзя задать объективный критерий приписывания цели, к «нелогическим».

Проблематика практической рациональности, ее фактического (т.е. не-прескриптивного) описания и определения соответствующих такому описанию критериев объективного приписывания рациональности индивидуальным событиям (поступкам) и отдельным агентам действия оказались в центре разгоревшегося к концу XIX - началу XX вв. «Диспута о Методе», предопределившего привычный нам облик социальных наук. Ставкой в этом споре была сама возможность основанного на теории и эмпирическом подтверждении исследования социального поведения, ведущего к открытию объясняющих и, возможно, предсказывающих его законов. Именно в вопросе о возможности основанной на номологических обобщениях и на обладающих проверяемым эмпирическим содержанием теориях социальной науки, а отнюдь не в вопросе о единстве либо различии методов социальных и естественных наук (в принципе не поддающемся осмысленной интерпретации в силу отсутствия какого-то единого «метода» даже в различных естественных науках) и возникли принципиальные расхождения между сторонниками «исторической школы» и последователями теоретической политэкономии, послужившие первопричиной «Диспута»9. И именно необходимостью обосновать возможность общих законов и теорий, описывающих рациональное социальное действие, была вызвана широко известная веберовская критика историцизма В.Рошера и К.Книса, обозначившая отход Вебера от позиций «исторической школы», предлагавшей такие модели объяснения действия, в которых «...мы постоянно обнаруживаем ссылку - явную либо неявную - на «непредсказуемость» индивидуального поведения. Утверждается, что это положение дел является следствием «свободы» - решающего источника человеческого достоинства и, соответственно, надлежащего предмета исторического исследования. При этом проводится различие между «творческой» ролью действующей личности и «механической» причинностью естественных событий» [10, p.97-98].

Это различие Вебер признал ложным или, во всяком случае, эпистемологически иррелевантным с точки зрения его концепции телеологического причинного объяснения значимого действия, в котором рациональность средств оценивается объективно, хотя и относительно данного состояния знаний (обоснованных убеждений) и данного выбора ценностей-целей: «Даже эмпирически «свободный», т.е. действующий на основании предварительного размышления деятель телеологически ограничен средствами достижения своих целей, которые, варьируя в зависимости от объективной ситуации, являются неэквивалентными и познаваемыми» [10, p.193].

Определенная таким образом область социальных наук оказывалась областью инструментально-рациональной , т.е. идентифицируемой относительно средств, деятельности. (Однако, заметим, для традиционных и аффективных действий Вебер считал возможным лишь ненаучное actuelles Verstehen).

«Диспут о Методе», как и более поздние дискуссии по проблемам интенциональности, рациональности и причинной детерминации действия, во многом определившие проблематику социальных наук, а также ключевые «проблематики» логики и философии в XX столетии, привели к осознанию и внятной формулировке некоторых принципиальных трудностей (как формально-логических, так и носящих содержательный характер), возникающих перед моделями инструментальной рациональности и, шире, интенционалистскими объяснениями деятельности. Ниже мы дадим краткий анализ этих трудностей в силу их критичности для всех моделей рационального объяснения социального действия (и, кроме того, для большей части собственно интерпретативных моделей, более детальное рассмотрение которых остается за рамками данной статьи), а также в силу того, что эти модели - полностью или частично и с большим или меньшим успехом - разрабатывались для преодоления этих трудностей.




следующая страница >>



Практичную идею можно использовать и с правой, и с левой стороны. Станислав Ежи Лец
ещё >>