Лев Николаевич Толстой. Хаджи-Мурат - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Лев Николаевич Толстой Воспитание и образование Толстой Лев Николаевич... 3 497.34kb.
Лев Николаевич Толстой Война и мир. Том 2 Война и мир – 2 Лев Николаевич... 30 5427.5kb.
Толстой Л. Н. Хаджи- мурат Из 24 главы 5 1252.21kb.
«Человек немыслим вне общества» (Л. Н. Толстой) 1 162.71kb.
Толстой, Лев Николаевич 1 44.52kb.
Толстой Лев Николаевич русский писатель 1 58.27kb.
Был ли экстремистом Лев Толстой? 20 ноября 2010 года исполняется... 1 128.24kb.
Сабанчиев Хаджи-Мурат Эхо 42-го никогда не затихнет в Кабардино-Балкарии... 1 73.57kb.
Лев Николаевич Толстой Война и мир. Книга 2 Война и мир – 2 60 10557.65kb.
И о драме Толстой Лев Николаевич о шекспире и о драме Л. Н. 6 851.39kb.
Лев Николаевич Толстой Том Детство, Отрочество, Юность 59 4890.12kb.
Борис Седов Мстительница Тамара Астафьева – 2 14 4582.01kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Лев Николаевич Толстой. Хаджи-Мурат - страница №1/23

Лев Николаевич Толстой. Хаджи-Мурат

I


Я возвращался домой полями. Была самая середина лета. Луга убрали и

только что собирались косить рожь.

Есть прелестный подбор цветов этого времени года: красные, белые,

розовые, душистые, пушистые кашки; наглые маргаритки; молочно-белые с

ярко-желтой серединой "любишь-не-любишь" с своей прелой пряной вонью; желтая

сурепка с своим медовым запахом; высоко стоящие лиловые и белые

тюльпановидные колокольчики; ползучие горошки; желтые, красные, розовые,

лиловые, аккуратные скабиозы; с чуть розовым пухом и чуть слышным приятным

запахом подорожник; васильки, ярко-синие на солнце и в молодости и голубые и

краснеющие вечером и под старость; и нежные, с миндальным запахом, тотчас же

вянущие, цветы повилики.

Я набрал большой букет разных цветов и шел домой, когда заметил в

канаве чудный малиновый, в полном цвету, репей того сорта, который у нас

называется "татарином" и который старательно окашивают, а когда он нечаянно

скошен, выкидывают из сена покосники, чтобы не колоть на него рук. Мне

вздумалось сорвать этот репей и положить его в середину букета. Я слез в

канаву и, согнав впившегося в середину цветка и сладко и вяло заснувшего там

мохнатого шмеля, принялся срывать цветок. Но это было очень трудно: мало

того что стебель кололся со всех сторон, даже через платок, которым я

завернул руку, - он был так страшно крепок, что я бился с ним минут пять, по

одному разрывая волокна. Когда я, наконец, оторвал цветок, стебель уже был

весь в лохмотьях, да и цветок уже не казался так свеж и красив. Кроме того,

он по своей грубости и аляповатости не подходил к нежным цветам букета. Я

пожалел, что напрасно погубил цветок, который был хорош в своем месте, и

бросил его, "Какая, однако, энергия и сила жизни, - подумал я, вспоминая те

усилия, с которыми я отрывал цветок. - Как он усиленно защищал и дорого

продал свою жизнь".

Дорога к дому шла паровым, только что вспаханным черноземным полем. Я

шел наизволок по пыльной черноземной дороге. Вспаханное поле было помещичье,

очень большое, так что с обеих сторон дороги и вперед в гору ничего не было

видно, кроме черного, ровно взборожденного, еще не скороженного пара. Пахота

была хорошая, и нигде по полю не виднелось ни одного растения, ни одной

травки, - все было черно. "Экое разрушительное, жестокое существо человек,

сколько уничтожил разнообразных живых существ, растений для поддержания

своей жизни", - думал я, невольно отыскивая чего-нибудь живого среди этого

мертвого черного поля. Впереди меня, вправо от дороги, виднелся какой-то

кустик. Когда я подошел ближе, я узнал в кустике такого же "татарина",

которого цветок я напрасно сорвал и бросил.

Куст "татарина" состоял из трех отростков. Один был оторван, и, как

отрубленная рука, торчал остаток ветки. На других двух было на каждом по

цветку. Цветки эти когда-то были красные, теперь же были черные. Один

стебель был сломан, и половина его, с грязным цветком на конце, висела

книзу; другой, хотя и вымазанный черноземной грязью, все еще торчал кверху.

Видно было, что весь кустик был переехан колесом и уже после поднялся и

потому стоял боком, но все-таки стоял. Точно вырвали у него кусок тела,

вывернули внутренности, оторвали руку, выкололи глаз. Но он все стоит и не

сдается человеку, уничтожившему всех его братии кругом его.

"Экая энергия! - подумал я. - Все победил человек, миллионы трав

уничтожил, а этот все не сдается".

И мне вспомнилась одна давнишняя кавказская история часть которой я

видел, часть слышал от очевидцев, а часть вообразил себе. История эта, так,

как она сложилась в моем воспоминании и воображении, вот какая.

Это было в конце 1851-го года.

В холодный ноябрьский вечер Хаджи-Мурат въезжал в курившийся душистым

кизячным дымом чеченский немирной аул Махкет.

Только что затихло напряженное пение муэдзина, и в чистом горном

воздухе, пропитанном запахом кизячного дыма, отчетливо слышны были из-за

мычания коров и блеяния овец, разбиравшихся по тесно, как соты, слепленным

друг с другом саклям аула, гортанные звуки спорящих мужских голосов и

женские и детские голоса снизу от фонтана.

Хаджи-Мурат этот был знаменитый своими подвигами наиб Шамиля, не

выезжавший иначе, как с своим значком в сопровождении десятков мюридов,

джигитовавших вокруг него. Теперь, закутанный в башлык и бурку, из-под

которой торчала винтовка, он ехал с одним мюридом, стараясь быть как можно

меньше замеченным, осторожно вглядываясь своими быстрыми черными глазами в

лица попадавшихся ему по дороге жителей.

Въехав в середину аула, Хаджи-Мурат поехал не по улице, ведшей к

площади, а повернул влево, в узенький проулочек. Подъехав ко второй в

проулочке, врытой в полугоре сакле, он остановился, оглядываясь. Под навесом

перед саклей никого не было, на крыше же за свежесмазанной глиняной трубой

лежал человек, укрытый тулупом. Хаджи-Мурат тронул лежавшего на крыше

человека слегка рукояткой плетки и цокнул языком. Из-под тулупа поднялся

старик в ночной шапке и лоснящемся, рваном бешмете. Глаза старика, без

ресниц, были красны и влажны, и он, чтобы разлепить их, мигал ими.

Хаджи-Мурат проговорил обычное: "Селям алейкум", - и открыл лицо.

- Алейкум селям, - улыбаясь беззубым ртом, проговорил старик, узнав

Хаджи-Мурата, и, поднявшись на свои худые ноги, стал попадать ими в стоявшие

подле трубы туфли с деревянными каблуками. Обувшись, он не торопясь надел в

рукава нагольный сморщенный тулуп и полез задом вниз по лестнице,

приставленной к крыше. И одеваясь и слезая, старик покачивал головой на

тонкой сморщенной, загорелой шее и не переставая шамкал беззубым ртом. Сойдя

на землю, он гостеприимно взялся за повод лошади Хаджи-Мурата и правое

стремя. Но быстро слезший с своей лошади ловкий, сильный мюрид Хаджи-Мурата,

отстранив старика, заменил его.

Хаджи-Мурат слез с лошади и. слегка прихрамывая, вошел под навес.

Навстречу ему из двери быстро вышел лет пятнадцати мальчик и удивленно

уставился черными, как спелая смородина, блестящими глазами на приехавших.

- Беги в мечеть, зови отца, - приказал ему старик и, опередив

Хаджи-Мурата, отворил ему легкую скрипнувшую дверь в саклю. В то время как

Хаджи-Мурат входил, из внутренней двери вышла немолодая, тонкая, худая

женщина, в красном бешмете на желтой рубахе и синих шароварах, неся подушки.

- Приход твой к счастью, - сказала она и, перегнувшись вдвое, стала

раскладывать подушки у передней стены для сидения гостя.

- Сыновья твои да чтобы живы были, - ответил Хаджи-Мурат, сняв с себя

бурку, винтовку и шашку, и отдал их старику.

Старик осторожно повесил на гвозди винтовку и шашку подле висевшего

оружия хозяина, между двумя большими тазами, блестевшими на гладко

вымазанной и чисто выбеленной стене.

Хаджи-Мурат, оправив на себе пистолет за спиною, подошел к разложенным

женщиной подушкам и, запахивая черкеску, сел на них. Старик сел против него

на свои голые пятки и, закрыв глаза, поднял руки ладонями кверху.

Хаджи-Мурат сделал то же. Потом они оба, прочтя молитву, огладили себе

руками лица, соединив их в конце бороды.

- Не хабар? - спросил Хаджи-Мурат старика, то есть: "что нового?"

- Хабар иок - "нет нового", - отвечал старик, глядя не в лицо, а на

грудь Хаджи-Мурата своими красными безжизненными глазами. - Я на пчельнике

живу, нынче только пришел сына проведать. Он знает.

Хаджи-Мурат понял, что старик не хочет говорить того, что знает и что

нужно было знать Хаджи-Мурату, и, слегка кивнув головой, не стал больше

спрашивать.

- Хорошего нового ничего нет, - заговорил старик. - Только и нового,

что все зайцы совещаются, как им орлов прогнать. А орлы все рвут то одного,

то другого. На прошлой неделе русские собаки у мичицких сено сожгли,

раздерись их лицо, - злобно прохрипел старик.

Вошел мюрид Хаджи-Мурата и, мягко ступая большими шагами своих сильных

ног по земляному полу, так же как Хаджи-Мурат, снял бурку, винтовку и шашку

и, оставив на себе только кинжал и пистолет, сам повесил их на те же гвозди,

на которых висело оружие Хаджи-Мурата.

- Он кто? - спросил старик у Хаджи-Мурата, указывая на вошедшего.

- Мюрид мой. Элдар имя ему, - сказал Хаджи-Мурат.

- Хорошо, - сказал старик и указал Элдару место на войлоке, подле

Хаджи-Мурата.

Элдар сел, скрестив ноги, и молча уставился своими красивыми бараньими

глазами на лицо разговорившегося старика. Старик рассказывал, как ихние

молодцы на прошлой неделе поймали двух солдат: одного убили, а другого

послали в Ведено к Шамилю. Хаджи-Мурат рассеянно слушал, поглядывая на дверь

и прислушиваясь к наружным звукам. Под навесом перед саклей послышались

шаги, дверь скрипнула, и вошел хозяин.

Хозяин сакли, Садо, был человек лет сорока, с маленькой бородкой,

длинным носом и такими же черными, хотя и не столь блестящими глазами, как у

пятнадцатилетнего мальчика, его сына, который бегал за ним и вместе с отцом

вошел в саклю и сел у двери. Сняв у двери деревянные башмаки, хозяин сдвинул

на затылок давно не бритой, зарастающей черным волосом головы старую,

истертую папаху и тотчас же сел против Хаджи-Мурата на корточки.

Так же как и старик, он, закрыв глаза, поднял руки ладонями кверху,

прочел молитву, отер руками лицо и только тогда начал говорить. Он сказал,

что от Шамиля был приказ задержать Хаджи-Мурата, живого или мертвого, что

вчера только уехали посланные Шамиля, и что народ боится ослушаться Шамиля,

и что поэтому надо быть осторожным.

- У меня в доме, - сказал Садо, - моему кунаку, пока я жив, никто

ничего не сделает. А вот в поле как? Думать надо.

Хаджи-Мурат внимательно слушал и одобрительно кивал головой. Когда Садо

кончил, он сказал:

- Хорошо. Теперь надо послать к русским человека с письмом. Мой мюрид

пойдет, только проводника надо.

- Брата Бату пошлю, - сказал Садо. - Позови Бату, - обратился он к

сыну.

Мальчик, как на пружинах, вскочил на резвые ноги и быстро, махая



руками, вышел из сакли. Минут через десять он вернулся с черно-загорелым,

жилистым, коротконогим чеченцем в разлезающейся желтой черкеске с

оборванными бахромой рукавами и спущенных черных ноговицах. Хаджи-Мурат

поздоровался с вновь пришедшим и тотчас же, также не теряя лишних слов,

коротко сказал:

- Можешь свести моего мюрида к русским?

- Можно, - быстро, весело заговорил Бата. - Все можно. Против меня ни

один чеченец не сумеет пройти. А то другой пойдет, все пообещает, да ничего

не сделает. А я могу.

- Ладно, - сказал Хаджи-Мурат. - За труды получишь три, - сказал он,

выставляя три пальца.

Бата кивнул головой в знак того, что он понял, но прибавил, что ему

дороги не деньги, а он из чести готов служить Хаджи-Мурату. Все в горах

знают Хаджи-Мурата, как он русских свиней бил...

- Хорошо, - сказал Хаджи-Мурат. - Веревка хороша длинная, а речь

короткая.

- Ну, молчать буду, - сказал Бата.

- Где Аргун заворачивает, против кручи, поляна в лесу, два стога стоят.

Знаешь?

- Знаю.


- Там мои три конные меня ждут, - сказал Хаджи-Мурат.

- Айя! - кивая головой, говорил Бата.

- Спросишь Хан-Магому. Хан-Магома знает, что делать и что говорить. Его

свести к русскому начальнику, к Воронцову, князю. Можешь?

- Сведу.

- Свести и назад привести. Можешь?

- Можно.

- Сведешь, вернешься в лес. И я там буду.

- Все сделаю, - сказал Бата, поднялся и, приложив руки к груди, вышел.

- Еще человека в Гехи послать надо, - сказал Хаджи-Мурат хозяину, когда

Бата вышел. - В Гехах надо вот что, - начал было он, взявшись за один из

хозырей черкески, но тотчас же опустил руку и замолчал, увидав входивших в

саклю двух женщин.

Одна была жена Садо, та самая немолодая, худая женщина, которая

укладывала подушки. Другая была совсем молодая девочка в красных шароварах и

зеленом бешмете, с закрывавшей всю грудь занавеской из серебряных монет. На

конце ее не длинной, но толстой, жесткой черной косы, лежавшей между плеч

худой спины, был привешен серебряный рубль; такие же черные, смородинные

глаза, как у отца и брата, весело блестели в молодом, старавшемся быть

строгим лице. Она не смотрела на гостей, но видно было, что чувствовала их

присутствие.

Жена Садо несла низкий круглый столик, на котором были чай, пильгиши,

блины в масле, сыр, чурек - тонко раскатанный хлеб - и мед. Девочка несла

таз, кумган и полотенце.

Садо и Хаджи-Мурат - оба молчали во все время, пока женщины, тихо

двигаясь в своих красных бесподошвенных чувяках, устанавливали принесенное

перед гостями. Элдар же, устремив свои бараньи глаза на скрещенные ноги, был

неподвижен, как статуя, во все то время, пока женщины были в сакле. Только

когда женщины вышли и совершенно затихли за дверью их мягкие шаги, Элдар

облегченно вздохнул, а Хаджи-Мурат достал один из хозырей черкески, вынул из

него пулю, затыкающую его, и из-под пули свернутую трубочкой записку.

- Сыну отдать, - сказал он, показывая записку.

- Куда ответ? - спросил Садо.

- Тебе, а ты мне доставишь.

- Будет сделано, - сказал Садо и переложил записку в хозырь своей

черкески. Потом, взяв в руки кумган, он придвинул к Хаджи-Мурату таз.

Хаджи-Мурат засучил рукава бешмета на мускулистых, белых выше кистей руках и

подставил их под струю холодной прозрачной воды, которую лил из кумгана

Садо. Вытерев руки чистым суровым полотенцем, Хаджи-Мурат подвинулся к еде.

То же сделал и Элдар. Пока гости ели, Садо сидел против них и несколько раз

благодарил за посещение. Сидевший у двери мальчик, не спуская своих

блестящих черных глаз с Хаджи-Мурата, улыбался, как бы подтверждая своей

улыбкой слова отца.

Несмотря на то, что Хаджи-Мурат более суток ничего не ел, он съел

только немного хлеба, сыра и, достав из-под кинжала ножичек, набрал меду и

намазал его на хлеб.

- Наш мед хороший. Нынешний год из всех годов мед: и много и хорош, -

сказал старик, видимо довольный тем, что Хаджи-Мурат ел его мед.

- Спасибо, - сказал Хаджи-Мурат и отстранился от еды.

Элдару хотелось еще есть, но он так же, как его мюршид, отодвинулся от

стола и подал Хаджи-Мурату таз и кумган.

Садо знал, что, принимая Хаджи-Мурата, он рисковал жизнью, так как

после ссоры Шамиля с Хаджи-Му-ратом было объявлено всем жителям Чечни, под

угрозой казни, не принимать Хаджи-Мурата. Он знал, что жители аула всякую

минуту могли узнать про присутствие Хаджи-Мурата в его доме и могли

потребовать его выдачи. Но это не только не смущало, но радовало Садо. Садо

считал своим долгом защищать гостя - кунака, хотя бы это стоило ему жизни, и

он радовался на себя, гордился собой за то, что поступает так, как должно.

- Пока ты в моем доме и голова моя на плечах, никто тебе ничего не

сделает, - повторил он Хаджи-Мурату.

Хаджи-Мурат внимательно посмотрел в его блестящие глаза и, поняв, что

это была правда, несколько торжественно сказал:

- Да получишь ты радость и жизнь.

Садо молча прижал руку к груди в знак благодарности за доброе слово.

Закрыв ставни сакли и затопив сучья в камине, Садо в особенно веселом и

возбужденном состоянии вышел из кунацкой и вошел в то отделение сакли, где

жило все его семейство. Женщины еще не спали и говорили об опасных гостях,

которые ночевали у них в кунацкой.



следующая страница >>



Фанатик: человек, который делает то, что, по его мнению, делал бы Господь Бог, если бы знал все обстоятельства дела. Финли Питер Данн
ещё >>