Лекция 30 в общем цикле. (Москва, анх, 19 февраля 2010 года) - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Лекция 29 в общем цикле. (Москва, анх, 15 января 2010 года) 4 625.55kb.
Г. Москва «1» апреля 2011 г 1 39.96kb.
Лекция №5 от 19 февраля 2000 года. Международные финансовые рынки. 1 244.86kb.
Утверждено Общим собранием нп «Энергоэффективность» №2 от «12» февраля... 1 35.46kb.
Центр Трансперенси Интернешнл р (далее ти-р) проводил исследование 1 83.12kb.
Г. Москва 5-8 февраля 2013 года 1 10.79kb.
В москве состоялась премьера киноальманаха «Astra, I love You» Москва. 1 20.84kb.
В соответствии с постановлениями администрации Мошковского района... 1 13.75kb.
Лекция профессора Станислава Грофа 17 Всемирный Трансперсональный... 1 231.47kb.
5 февраля 2010 года 1 303.41kb.
К статье Не далее, как в конце февраля текущего года, на форум «Гипотезы... 1 64.33kb.
Психологическое сопровождение развития творческой личности педагога-лингвиста 19. 2 434.83kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Лекция 30 в общем цикле. (Москва, анх, 19 февраля 2010 года) - страница №1/3

П.Г.Щедровицкий
Введение в синтаксис и семантику графического языка СМД-подхода. Шестой семестр, лекция 30 в общем цикле.

(Москва, АНХ, 19 февраля 2010 года)
Щедровицкий П.Г.

У меня один вопрос. Скажите, а кто читал предыдущие 29 лекций? Раз, два. Так. И на что вы рассчитываете, интересно?

В прошлой лекции я подчеркивал роль понятия смысла в процессе полагания и развертывания действительности деятельностных представлений. При этом, я указывал на то, что первоначально понятие смысла вводится в рамках анализа процессов решения задач, как условие запуска процесса решения, условия привлечения того или иного способа деятельности или оперативной системы. Вместе с тем само понятие смысла играет наиболее важную роль, которую можно, пользуясь метафорой Эрика Григорьевича Юдина, назвать ролью объяснительного принципа.

В докладах января-апреля 1980-го года, посвященных реконструкции ситуации возникновения концепции поэтапного формирования умственных действий, и обсуждая работу и исследования Славиной, Георгий Петрович говорит:



«После того, как в психологии, логике, философии, теории деятельности, предметом специального исследования стали действия, операции, процедуры, выяснилось, что чисто морфологическая трактовка и классификация операций задается контекстом. Т.е. функциональным местом этих операций внутри деятельности. Причем деятельности, которая не сводится к последовательностям процедур и операций, а всегда несет на себе еще определенную смысловую структуру, определяется, в том числе, целями, нормами деятельности и целым рядом других обстоятельств».

Продолжая ту логику, которую мы с вами обсуждаем, можно сказать, что деятельность имеет высоту, многоуровневость. Она не может быть представлена как линейная последовательность операций преобразования исходного материала или объекта в некий продукт. Это та тема, которую в кружке подробно обсуждали в рамках работы по Аристарху Самосскому. Каждый следующий уровень, а точнее его морфология влияет на устройство и способ существования нижележащих уровней. Это то, что в дальнейшем получает выражение в понятии управления. Но вместе с тем, она – деятельность имеет глубину, смыслонаполненность каждого элемента с точки зрения его употребления в деятельности, его использования, применения. Это в свою очередь создает сеть функциональных отношений и зависимостей, несводимых к прагматике образования.

Дальше любопытное рассуждение на странице 202-203 этого тома, посвященного работе Славиной. Возражая одному из участников дискуссии, Георгий Петрович говорит:

«Предположим, что вы говорите, что эти операции и процедуры были, а исследования, с вашей точки зрения, не было. Но, а Славина сама как при этом считала? Было у нее исследование или его не было? Если она ставила перед собой исследовательские цели и придавала соответствующий смысл своим действиям, то вполне возможно, что у нее было исследование, с ее точки зрения. И это первый момент, который я хочу выделить как своеобразную трудность.

Если я ввел понятие об исследовании и допустим даже, что его приняли. Я начинаю теперь с ним работать. Чтобы с точки зрения этого понятия оценить то, что происходило, я должен проделать невероятно сложную работу по реконструкции ситуации и деятельности самой Славиной. Я должен установить: какие у нее были цели? На какие нормы она ориентировалась? Какое у нее было смысловое поле, и какие смысловые структуры возникали? Как они структурировались в действии? Если эта ситуация не реконструирована, то у нас не может быть достаточных оснований делать какие-либо утверждения. Это первый, очень важный момент.

Теперь, отступление чуть в сторону. Собственно говоря, для решения этой задачи и возникает сначала теоретико-мыслительная, а потом теоретико-деятельностная методология. Она нужна для того, чтобы иметь возможность специально реконструировать ситуации деятельности и мышления в тех случаях, когда мы имеем дело с некоторыми текстами. Например, если мы читаем текст статьи или текст тезисов, то мы должны по этому тексту и исходя из этого текста реконструировать ситуацию мышления или деятельности…

Дальше приведена вот такая схема:






Если мы становимся на эту точку зрения и понимаем, что каждый раз функциональное назначение того или иного, конкретного морфологического образования в деятельности определено вот этим смыслом или смысловым полем, как в данном случае, то возникает вполне резонный вопрос: как возможно объективное исследование и описание деятельности? Отсюда, с моей точки зрения, возникает линия игры с позициями, о которой мы начали говорить в прошлый раз.

Предельно огрубляя, можно сказать, что если те или иные морфологические сгустки деятельности прошли некий цикл сложноорганизованной и кооперированной деятельности, если они были проинтерпретированы в той или иной функции, как цели, нормы, средства – не только отдельным актором, но и всеми другими участниками кооперации, то они и стали этим. Т.е. эта морфология стала тем, что конституировано в качестве целей, норм, объектов в сложной системе кооперации. Цели стали целями, средства – средствами, нормы – нормами.

Простейшей ячейкой подобной кооперации является структура связей внешней и внутренней позиции. Позиции деятельностной и рефлексивной, внешней и заимствованной. В ходе этого процесса конкретная морфология как бы склеивается с функцией.

В то же время, подобный анализ конкретных ситуаций систем деятельности приводил к выявлению минимального перечня функциональных блоков или мест, задающих простейшие и более сложные единицы деятельности…»

Напомню, что в 10 и 11 лекции мы уже разбирали с вами подобный блок или цикл его работ на примере, так называемой, схемы научного предмета или схемы предметной организации. Одну из этих линий я позволю себе повторить. В шестом сборнике, на странице 256, я уже цитировал это в десятой лекции, поэтому в целом это является повтором, но в данном контексте может приобрести немножко другое звучание. Георгий Петрович говорит:



«Чтобы рассмотреть связь между средствами и процессами в плане функционирования одной единицы деятельности, пришлось построить более сложное образование и ввести в исходную блок-схему новый дополнительный элемент. Было сделано несколько попыток в этом направлении. Первой появилась схема пятичленки, вида:

которая называлась схемой конверта. Я сейчас не обсуждаю вопрос, почему в ней было именно пять блоков. Из каких соображений мы пришли ко всему этому. Все это можно посмотреть в специальных докладах того периода.



Подобное представление рассматривалось нами, как первая простейшая единица деятельности. Мы говорили в тот период, что любой меньший набор блоков лишает нас возможности говорить об единице и задает лишь фрагмент акта деятельности.

Затем последовало предложение Голова, который по аналогичной схеме построил сначала 17-членную блок-схему, а затем 51-членную. Ведь, вы понимаете, что когда вместо пяти блоков появляется семнадцать, то на этом уже нельзя остановиться. Эта схема была построена на очень разумных основаниях и очень законосообразна. Но одновременно смущало количество входящих в нее блоков. С таким большим количеством трудно было работать. Дальнейшее обсуждение этой схемы привело к впечатлению, что схема развертывалась нами не совсем в эффективном и разумном направлении.

Дело в том, что вообще любые подобные схемы выступают в довольно странных функциях. Одна бесспорная и это разборный ящик, а в частности, сам Голов, строя свою схему, исходил из интроспективного анализа процессов решения им задач разного рода. Он нашел, что весь процесс решения, начиная от формулировки проблемы и кончая получением ответа, раскладывается на какое-то количество однообразных и похожих друг на друга шагов. При этом выяснилось, что могут встать такие проблемы и задачи, которые будут требовать меньшего количества шагов, и это привело к естественному вопросу о границах подобной единицы».

Аналогичное рассуждение, я тоже его цитировал, примерно в тот же период, содержится в статье Вадим Марковича Розина и Маскаевой «Предметы изучения структуры науки», в сборнике «Структура науки» 67-го года. На странице 137 Вадим Маркович пишет:



«Рассмотренная таким образом схема, была соотнесена с эмпирическим материалом, фиксирующим проявление практической, орудийной деятельности, деятельности познания. Соответственно, были выделены два новых объекта изучения. Акт практической деятельности (акт преобразования) и акт мыслительной деятельности, которые изображаются так:

ОР


О ПР


Акт преобразования




Схему слева, понимать надо так: объект преобразуется в продукт за счет орудий. О – объект, ПР – продукт, ОР – орудие. Горизонтальная стрелка обозначает преобразование объекта в продукт с помощью орудия. На схеме справа: задачи, это образование, которое задает объект деятельности и детерминирует строение процедуры. Средства – знаковые образования, используемые при построении процедуры. Продукт, знаковые образования, полученные при осуществлении процедуры. Таким образом, акт преобразования получен при замене в вышеприведенной схеме понятий «Процесс» и «Знание», на понятия «Преобразование», «Орудия» и «Продукт». А акт мыслительной деятельности при замене тех же понятий, на понятия «Процедуры», «Средства» и «Продукт». Каждое понятие, обслуживающее новые схемы, получило дополнительные характеристики за счет связей элементов схемы друг с другом.

Позднее, при наложении этой схемы на эмпирический материал, фиксирующий построение различных систем теорий, была построена более сложная схема, которая стала трактоваться, как изображение научно-исследовательской деятельности по построению научного предмета.

И мы вернулись к 10 и 11 лекции, в которой я подробно рассматривал этот круг вопросов. И наконец, третий сюжет, аналогичный. В известной работе «Проблемы методологии системного исследования», напечатанной в сборнике «Избранные труды», на странице 163 Георгий Петрович пишет:



«Антиномии, или парадоксы, возникающие в ходе развития науки, были взяты нами в качестве примера ситуаций, которые делают необходимой постановку собственно методологических задач. В этих ситуациях фактически формируется и выделяется та действительность, которая становится предметом методологии как науки. Эта действительность — деятельность по получению знаний3.

Мы можем изобразить ее строение в блок-схеме, если выделим и перечислим основные составляющие всякой деятельности. Специальный анализ показывает, что в любой акт познавательной деятельности обязательно входят: 1) задачи (или требования), 2) объекты, 3) средства, 4) формы знаний и 5) процедуры, создающие их (см. схему 2).

Эту схему можно рассматривать как первое приближенное изображение предмета методологических исследований.

В конце 50-х, начале 60-х годов, как подчеркивают многие тогдашние участники кружка, эти схемы были общим местом, у них не было одного автора, и работа по выявлению базового набора элементов и выбора среди них той конструкции основных блоков для деятельности шла параллельно по многим направлениям. При этом, вы, наверное, хорошо понимаете, что проблематика соотношения, например, цели и средств – является достаточно проработанной линией философского обсуждения, по крайней мере, начиная с Эммануила Канта.

В 50-е, 60-е годы эта работа тоже шла не в безвоздушном пространстве. Так в 1960-м году в докладах Академии педагогических наук выходит заметка Василия Васильевича Давыдова «Анализ структуры мыслительного акта». В ней Василий Васильевич, в частности, пишет: «При этом остается далеко не выясненной принципиальная структура мыслительного акта, лежащая в основе всех процессов и видов мышления». Акт мышления, с точки зрения Василия Васильевича, является клеточкой мышления. И далее: «В большинстве психологических теорий признается, что мышление возникает в проблемной ситуации, разрешение которой требует определенного преобразования, открыто заданных отношений того, что известно – предмета мысли. В ходе преобразования, анализа, синтеза, абстракции, обобщения, происходит выделение тех, ранее скрытых, отношений, опора на которые приводит к решению задач».

Дальше ссылаясь на работы Сергея Леонидовича Рубинштейна, Василий Васильевич подчеркивает: «Во многих психологических теориях, мышление представляется как движение в плоскости исходного содержания объекта, последний включается в новые связи и в силу этого обнаруживаются его новые качества. Однако, при таком подходе мы не на шаг не продвигаемся в раскрытии специфических механизмов мыслительного акта, ибо не решается основная проблема: за счет каких средств субъект может ставить объект в новые отношения, открывая таким образом новые его качества?» С точки зрения Василия Васильевича таким средством субъекта являются понятия, как особый вид модели – знаковой. Цитата: «Анализ структуры мыслительного акта в основном и состоит в раскрытии и содержании этого перевода, в раскрытии той деятельности субъекта, которая необходима для образования понятия».

Из этого сопоставления, в частности видно, что понятию Василий Васильевич Давыдов приписывает функцию удержания целостного смысла действия.
Итак, что превращает разрозненные фрагменты, сгустки деятельности в цели, нормы, объект, средства, операции? Ответ: смысл! Что делает это превращение элементом объективного положения дел? Подтверждает и удостоверяет процедуру индивидуального смыслообразования, конституируя функциональную и морфологическую оправданность подобного употребления? Ответ: мышление! А более точно – мыслительно организованная кооперация, в которую включен данный индивидуальный акт смыслообразования.

В заметках 68-го года, которые называются «Резюме по поводу предшествующего текста о внешних и заимствованных позициях» - Георгий Петрович пишет:



«Организация множественности позиций, как множественности разных подходов и смыслов в единую систему происходит за счет связей кооперации и объективации, т.е. создания такого объекта, на который все они могут ориентироваться. Где тут в этом процессе появляется внутренняя и внешняя позиция? Для этого мы уже должны задать особые отношения между ними в рамках уже общей онтологии. И только в том случае, если мы принимаем теоретико-деятельностную онтологию, мы можем говорить о внешней и внутренней позиции.

Выражение «внешняя позиция» означает, что наблюдатель или исследователь находится вне целостности деятельности и эта деятельность со всеми ее элементами противостоит ему и его знаниям в качестве объекта изучения. Если этих границ деятельности, или акта деятельности не задать, то позиция внешнего и внутреннего не будет иметь ровно никакого смысла. Но сами границы акта деятельности определяются в первую очередь знанием и зависимыми от него целями и объектами деятельности. Поэтому отношения между двумя актами деятельности – внутренним и внешним, есть, прежде всего, отношения между двумя типами знаний. А уже затем отношениями между объектами, объектом и знаниями и т.д. Отсюда острота и значимость проблемы «внешнего» и «внутреннего» для деятельности (смотри неоднократные заявления Генисаретского).

Иначе говоря, исходно это знания разного типа. О разных предметах и о деятельности с ними. Но это два принципиально разных мира и поэтому выражение Лефевра «заимствованная позиция» - является в известном смысле более правильным. Второй видит нечто иное, нежели первый, но он может сделать так, что будет видеть то же самое, что и первый.

В этом факте и в этой ситуации нет еще ничего специфически деятельностного и нет оппозиции внешнего и внутреннего. Если только мы добавляем, что второй изучает поведение, мышление, переживания, действия первого и при этом в какие-то моменты заимствует его видение, только тогда мы сможем говорить об отношении внешнего и внутреннего. Ибо, как бы мы не провели границы поведения, мышления, переживания и т.д., второй будет во вне их, если мы будем рассуждать в натуралистической манере.

Но здесь натуралистическая точка зрения не подходит. Чтобы анализировать поведение, мышление, деятельность и т.д., исследователь должен понимать их внешнее проявление. Например, тексты, предобразования предметов, движения – а это значит, что он подключается к ним. Т.е. подключается к мышлению, поведению и действию.

Но подключение не есть заимствование. Наблюдатель или исследователь остается в своей собственной позиции и не оставляет ее. Но именно его позиция требует понимания.

Как же тогда, спрашивается, идет исследование деятельностных явлений и что именно там исследуется? Именно здесь мы сталкиваемся со специфическими проблемами исследования понимаемых нами явлений, а это предполагает:

Во-первых, более сложную единицу, либо акт коммуникации между двумя, когда исследователь может попеременно занимать или исследовать позицию одного или другого, либо акт коммуникации вместе со службой создания конструкции значений. Последние, точно так же понимаются, и как понимаемые и исследуемые исследуются, причем берутся в отношении к исходным текстам.

Во-вторых, элиминирование в модели этого момента понимания.

В-третьих, учет в моделях момента понимания, принадлежащего различным коммуникантам.

Здесь очень важно и принципиально, что исследователь, заимствующий чужие позиции, превращает некоторые моменты исследуемых им объектов в достояние собственного сознания. Это происходит именно за счет понимания. А затем при образовании научного знания, выраженного в суждении, должен экстериоризировать это достояние, как бы извлечь его из себя, хотя это и есть момент, противостоящий моему объекту изучения, и зафиксировать в знании. Впрочем, это и есть классическая интроспекция.

Отличие момента, на котором мы настаивали, от классической интроспекции, состоит лишь в том, что все эти моменты содержания сознания после схематизации вставляются в схемы деятельности и трактуются по-разному: то, как выражение структуры сознания; то, как изображение структуры содержания знаний; то, как изображения структуры объекта.

Именно поэтому морфологические структуры, т.е. структуры наполнений, принципиально отграничены от структур мест, т.е. наборов функций и, кроме того, связанны между собой специфическими связями сознания и осознания.

Здесь мы приближаемся к одному принципиально новому моменту. Получается, что системы деятельности характеризуются рядом специфических моментов в плане общей системно-структурной методологии. Общая структура, макроструктура или инфраструктура системы деятельности, задающая набор функциональных мест, принадлежит как бы к другой природе, нежели структуры наполнений и некоторые отношения между наполнениями. И этот факт требует специального методологического и эпистемологического объяснения.

Здесь важно выяснить, как и в каких именно позициях получаются подобные внешние функциональные определения и связи. Являются ли они смыслами, видными и понятными только для внешнего наблюдателя, и выступающие таким образом благодаря связям кооперации? Такое предположение, во всяком случае, оправдывается тем, что, по сути дела, все элементы деятельности, как явления межиндивидуальные, экстериоризированы и существуют для всех подобно вещам, или в виде вещей. Они должны быть такими, чтобы войти в деятельность и быть нормированными, т.е. в силу принципа воспроизводства.

По сути дела, все это организованности деятельности, поэтому они существуют сами по себе, как бы вне человека и его сознания. Такими будут: «объекты», «средства», именно поэтому мы называем их знаковыми, «задачи» (и даже «проблемы»), «процедуры» и т.д. Они все задаются употреблениями, а употребления фиксируются внешним наблюдателем. Иначе, еще можно сказать, что все это фиксируется в сознании исследователя, как его действительность, но создается как нечто объективно существующее, т.е. относится к объекту, лежащему вне исследования.

Если мы теперь хотим спросить, что представляют собой все эти элементы деятельности, вспомни Гегелевское различение объекта как такового и определенного объекта, то ответ будет зависеть от выбора позиции. Ведь мы не спрашиваем: что это такое как «тело природы»? Мы спрашиваем: что это такое как элементы деятельности? Т.е. как нечто включенное в систему деятельности и находящееся в принципиальной координации или в органической связи (по выражению Маркса) с другими элементами целого и в системе целого. А этот момент уже целиком определяется сознанием человека, а если идти еще дальше – усвоенным им в процессах обучения знаниями. Т.е. сознанием и знаниями.

Это значит, что каждый такой элемент включен в систему смысла, задаваемого актом деятельности, выступает как момент этого смысла, как смысловая определенность. И только в этом своем качестве он существует, как момент живого акта деятельности или как момент его динамической структуры.

Конечно, мы можем спросить: а в чем же материальное существование этого элемента? И отвечая на этот вопрос, мы всегда выделим соответствующий сгусток материала, который будет носителем момента смысла, точнее будет тем сгустком материала, на котором фокусируется вся система смыслов, благодаря конструкциям значений. И тогда мы сможем рассматривать этот сгусток материала, как природное образование и можем применять к нему все натуралистические приемы и процедуры анализа. Но таким путем мы получим описание вещи, включенной в деятельность, или точнее, захваченной деятельностью, но не получим описания ее, как элемента или компоненты самой деятельности. Это будут, следовательно, атрибутивные характеристики материала деятельности, и только в редких случаях, и весьма не точно, мы можем охарактеризовать на их основе строение самой деятельностной организации и пронизывающие ее процессы, т.е. кинетику деятельности.

Все эти вещи будут лишь материалом, на котором паразитирует деятельность. Именно поэтому здесь требуется совершенно особый метод системного анализа, метод, который мы сегодня развертываем по схемам четырех категориальных слоев. К этому добавляется еще неравноценность разных элементов, а так же связи управления между ними. Поэтому представителем и выразителем целого становится одна из подсистем – подсистема смысла, создающая и объединяющая ситуацию деятельности и устанавливающая границы акта деятельности.

Чтобы описать каждую вещь, захваченную деятельностью, как элемент и организованность самой деятельности, нужно проследить процессы, протекающие через эту вещь, изобразить созданные ими функциональные структуры, а это значит, всегда заимствовать позиции деятелей и восстанавливать те смысловые структуры, которые создаются в этих позициях».

Итак, в этот период появление ключевых организованностей идет своим чередом: задача, проблема, цель, средство, исходный материал, продукт и ряд других. Я не однократно подчеркивал, что схема акта деятельности в том виде, в каком мы ее сегодня с вами знаем, по сути, включает в себя несколько контуров, несколько обводов. Это уже, фактически, матрешка: исходный материал – результат; задача – продукт; цель – средство; цель – продукт; субъект – объект и т.д.

Подлинной революцией становится врисовывание в эту схему, или в эти схемы самого знака позиции, которая впрямую не вытекает из той логики, о которой я говорил, и должна анализироваться специально и отдельно.

Какие здесь будут вопросы?


Алейник В.

Скажите, а почему вы сначала рассматриваете вариации схемы акта, а потом посчитали важным обсудить вот эту внешнюю и внутреннюю позиции?


следующая страница >>



Окончательное решение — решение, которое вы принимаете, прежде чем все решит жена. Леонард Луис Левинсон
ещё >>