Легенда о пьяницѣ - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Рассказ «Левша»: а «Легенда о стальной русской блохе» б «Цеховая... 1 50.92kb.
Легенда средиземноморья 1 102.48kb.
Легенда о «Мечте» «Мечтать, искать, гореть!» 1 13.22kb.
Легенда о Жанне д'Арк 1 42.79kb.
Легенда о Фаэтоне 1 90.84kb.
Легенда об Атлантиде 1 112.38kb.
Краткая справка о состоянии территории национального парка «Удэгейская... 1 22.24kb.
Легенда о замке Камелот (V-VI вв., т е. легенда 15-вековой давности) 1 41.29kb.
Легенда о Бурангуле Куватове 1 16.57kb.
Легенда. Алексей Герман об Илье Авербахе 1 59.96kb.
Ромуальд гринблат виа «Поющие гитары» «фламандская легенда» 1 191.06kb.
Ma ari ну-ка посмотрим /Lara; Parker; C. S. R.; Bravo; Markham; 1 102.81kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Легенда о пьяницѣ - страница №1/1

Г. Верещагин. Легенда о пьянице // Олонецкие губернские ведомости. 1901. № 84. С. 2 – 3.

С. 2

Легенда о пьяницѣ.

_________

Была вторая половина іюня. Я проѣзжалъ гористыя мѣстности. Лѣсовъ кругомъ было не видно, только кругомъ кое гдѣ зеленѣли чахлые кусты вереска да орѣшника. Мѣстами вершины горъ казались выжженными огнемъ: на нихъ не было видно никакой растительности; за то въ логахъ между ними трава росла высоко и густо.

Хотя я и упомянулъ здѣсь о горахъ, но это не горы, а только холмы и возвышенности. Горами называютъ ихъ крестьяне данной мѣстности лишь только потому, что они не видали настоящихъ горъ.

Проѣхалъ я отъ станціи версты четыре, и дорога повела въ гору. Ямщикъ мой, вдовый крестьянинъ, лѣтъ подъ сорокъ, запѣлъ какимъ-то заунывнымъ голосомъ:

Не бѣлы-то снѣги во полѣ забѣлѣлися...

Забѣлѣлись каменны палаты

У моего дружка милаго...

Такъ пѣлъ онъ, смотря въ правую сторону себя, гдѣ, примѣрно въ полуторы верстахъ, въ виднѣющейся деревнѣ бѣлѣлись два домика. Они, вѣроятно, и служили моему ямщику темой для вышеприведенной пѣсни. Я думалъ, что пѣсня ямщика затянется на болѣе продолжительное время; но онъ, пропѣвши нѣсколько стиховъ, замолкъ и сталъ оглядываться назадъ въ мою сторону. Я заключилъ, что онъ остановился не безъ цѣли и намѣревается что-то сообщить мнѣ, но заговорить вдругъ не рѣшается.

— Что же ты пересталъ пѣть? Я слушалъ — любовался твоей пѣсней, обратился я къ своему возницѣ, чтобы начать разговоръ.

— Я запѣлъ было, баринъ, эту пѣсню потому, что увидалъ, вонъ, въ этой деревнѣ (онъ указалъ кнутомъ), бѣленькіе дома. Вѣдь въ пѣснѣ то говорится, что «забѣлѣлись каменны палаты»... хотя онѣ и не каменны, а только выбѣлѣны, все же простымъ хатамъ не чета. Онѣ стояли бы въ любомъ городѣ, даже на ряду съ каменными... Вотъ ихъ то я и увидаль и запѣлъ: да какъ вспомнилъ одинъ сказъ, такъ и замолчалъ.

Такой отвѣтъ ямщика невольно подстрекнулъ мое любопытство, и у насъ завязался съ нимъ слѣдующій разговоръ.

— Какой же этотъ сказъ, который заставилъ тебя прервать пѣсню? просилъ я.

— Сказъ этотъ, къ примѣру сказать тебѣ, баринъ, не совсѣмъ хорошъ — отвѣтилъ ямщикъ. Но каковъ бы ни былъ онъ, не я его выдумалъ. Его слыхали, говорятъ, отъ стариковъ, которыхъ, нѣтъ уже на этомъ свѣту. Дѣло, то было, говорятъ при нихъ, когда они были еще молодыми. Вотъ они старики, и сказывали кое кому; а тѣ пересказали другимъ... Вотъ такъ сказъ этотъ и сохранился въ памяти, и теперь знаемъ и мы, и что слышали, то пересказываемъ и другимъ. А правда ли все это — знать не намъ... Мы что? мы такъ себѣ «шаля-валя»... Что скажутъ намъ старики — слушаемъ, велятъ вѣрить вѣримъ, не велятъ — не вѣримъ. Да и слушать-то про эти самыя дѣла, кажись не надо бы... На что ихъ? Кто въ грѣхѣ, тотъ и въ отвѣтѣ... Да нѣтъ! охота свое беретъ... Что говорятъ намъ — слушаемъ съ полнѣйшимъ удовольствіемъ и пересказываемъ то другимъ. Что будешь дѣлать? Любимъ мы эти самые сказы, баринъ... Ой-ой какъ любимъ! Это — слабость наша. Не терпимъ мы; баринъ!. Языкъ, вишь, у насъ какой то особенный... Не можемъ мы его обуздать. Иной къ услышанному прибавитъ не мало и своей выдумки и сдѣлаетъ, какъ говорятъ, изъ комара слона...

Здѣсь ямщикъ прервалъ рѣчь, такъ какъ гору мы уже проѣхали и начиналась ровная дорога. Дорога эта повернула на лѣво, и опять впереди, примѣрно въ полуверстѣ, виднѣлась гора.

— Ну, миленькіе! Съ горки на горку, баринъ дастъ на водку — покрикивалъ ямщикъ на своихъ сытыхъ коней, и послѣдніе скакали во всю прыть.

Любопытство, внушаемое рѣчью ямщика, не давало мнѣ покоя. Мнѣ хотѣлось узнать скорѣе, такъ сказать, самую суть сказа, но продолжать разсказъ, по причинѣ быстроты движенія экипажа, ямщику не было возможности. Погоняя лошадей на ровномъ мѣстѣ, возница этимъ, какъ замѣтно было, выгадывалъ время на разсказъ своего сказа, который долженъ былъ быть, по моему мнѣнію, длиненъ. Остановить ямщика единствено для продолженія разсказа, было безразсудно, надо было по ровному мѣсту ѣхать скорѣе, горы безъ того уже надоѣдали. Наконецъ, мы опять стали подниматься въ гору.

— Ну, теперь разсказывай свой сказъ!.. Лошади идутъ шагомъ, — обратился я повелительно къ ямщику, горя желаніемъ выслушать «сказъ» во всей его полнотѣ.

— Да, баринъ, сказъ... Сказъ этотъ какъ говорилъ я тебѣ, слыхалъ я отъ стариковъ.. Старики наши тоже любятъ разсказывать, особенно если, къ примѣру сказать, выпьютъ винца.

— Что-же, старики ваши большіе охотники до вина.

— Какъ тебѣ сказать? Не то, что бы были большіе охотники. Придетъ праздникъ, такъ и выпьютъ; но не до упаду. А въ будни — ни-ни!

Значитъ, когда они выпьютъ, тогда и развязывается у нихъ языкъ?

— Именно такъ, баринъ! Нашъ братъ мужикъ тогда только и находитъ разговоръ, когда выпьетъ вина. Съ вина онъ выскажетъ все, что есть у него на душѣ. Ну, и приходится иногда раскаиваться ему: не надо-бы молъ болтать, да вино ввело въ грѣхъ... Охъ, это вино! вино! вздохнулъ ямщикъ глубоко.

— Да, отъ вина зла на землѣ много, согласился я.

— Много, баринъ, много зла отъ вина! — повториль ямщикъ мои слова и задумался.

Пока ямщикъ думалъ, соображалъ въ себѣ что-то, кони поднялись на гору; но на этотъ разъ они пошли мѣрной рысью, хотя можно было, по выраженію ямщика, «катнуть» по прежнему. Дорога была ровная, какъ карта, нигдѣ ни тряхнетъ, ни толкнетъ. Бывшій наканунѣ дождь смылъ съ дороги всю пыль, и ея теперь не было. Въ воздухѣ начинало парить, отчего дышать становилось труднѣе. Ни малѣйшаго дуновенія вѣтра не замѣчалось. Подымавшіяся съ края горизонта облака обѣщали дождя.

— Такъ вотъ баринъ! Вино и причиной нашей мужицкой болтовни, продолжалъ свою рѣчь ямщикъ.

Хотя мнѣ и хотѣлось узнать содержаніе сказа ямщика скорѣе, но прерывать его молчаніи вопросами да просьбами считалъ я неудобнымъ. Я догадывался, что онъ собирается съ мыслями, составляетъ въ умѣ планы, соображенія, какъ бы разсказать лучше, складнѣе... Значитъ, если бы я прервалъ его молчаніе своими вопросами и просьбами, въ такомъ случаѣ могъ разстроить порядокъ его мыслей. Имѣй бы онъ дѣло съ подобнымъ ему мужикомъ, свое повѣствованіе изложилъ бы по своему, коротко и ясно; но мнѣ онъ старался выражаться не по мужицки.

— Не будь этого вина, грѣха на землѣ было бы не столько — заключилъ ямщикъ. Къ примѣру сказать тебѣ, баринъ — продолжалъ онъ далѣе — и я прежде пилъ, да какъ пилъ-то! Не приведи Богъ такъ пить и бусурману! А теперь, слава Богу, вотъ ужъ седьмой годъ, и капли не было во рту.

— Хорошо, что отсталъ, а то вино не довело бы тебя до добра похвалилъ я.

— Да, баринъ, погибъ бы! Погибъ бы какъ есть! Помолчавши малость, ямщикъ опять началъ.

— Отъ вина, баринъ, много людей гибнетъ на свѣтѣ. Отъ него, отъ этого самого зелья, и нищета пошла.

— Положимъ, не отъ вина, а отъ пьянства, отъ своей слабости — возразилъ я и добавилъ, что вино при умѣренномъ употребленіи его не только вредно, даже полезно.

— Словъ нѣтъ, если пьешь его въ мѣру, нѣтъ отъ него вреда: да питье-то въ мѣру мы, баринъ, не умѣемъ. Выпили рюмку, другую и пошли кутить «на-пропалую»! Тогда ничего намъ не жалко, все пропиваемъ въ одинъ день! У кого есть, кутитъ день, другой, третій. Кутитъ недѣлю... А тутъ, смотришь, и работа стоитъ, и семья голодаетъ... Идетъ бѣднота лихая, какъ не названная гостья, а тамъ и нищета... Но нищета, баринъ, опять таки сказать, еще ничего... Ну, погулялъ, покутилъ и терпи, не все коту масляница. Жаловаться не на кого; самъ виноватъ.. Только успѣй умереть съ покаяніемъ, какъ есть по христіански... А вотъ душа-то, душа-то бѣдная! Она погибаетъ ни за что, ни про что... Ее, свою душеньку, отдаютъ иные пьяницы задаромъ, за одно1 это самое зелье, Акелу1. И подумать, баринъ, страшно! Вѣдь не на годъ, не на два; а на всю вѣчность! Пропойна промается только до смерти, а тамъ, если Богъ дастъ умереть съ покаяніемъ, ему, можно надѣяться, простяться грѣхи; вѣдь, Господь милостивъ. Онъ за одинъ вздохъ разбойника ввелъ въ рай... На то установилъ Онъ и таинство покаянія, чтобы спаслись люди. А вотъ отчаянный-то пьяница, который и не думаетъ исправиться, не хочетъ покаяться, такъ онъ совсѣмъ погибшій!.. Ему все вино да вино!.. Пьетъ его, этого самого зелья, какъ воду.. Ведетъ онъ безпутную жизнь до того, что въ самой крайности проситъ помощи у этого самого Акела; связывается съ ними тѣсной дружбой... А Акелъ этому и радъ, какъ кошка мышкѣ…


С. 3



Помогаетъ ему Акелъ, и за это пьяница отдаетъ ему свою душу на всю жизнь, ту душу, которая изъ купели вышла чистой, какъ ангелъ. А изъ-за чего? Изъ-за временного веселья. Онъ и не думаетъ, что — жизнь-то на землѣ — трынъ трава, что вѣкъ человѣческій, въ сравненіи въ вѣчностью, песчинка въ горѣ или капля въ морѣ, что рано-ли поздно-ли, тѣло умретъ, а душѣ смерти нѣтъ. Онъ заботится только объ одномъ, чтобы жизнь шла весело, въ кутежахъ и забавахъ. Ему до души и дѣла нѣтъ, какъ будто ея у него и не бывало. Вотъ такой отчаянный пьяница былъ, баринъ и въ той деревнѣ; помнишь вѣдь, какъ я указывалъ кнутомъ въ сторону бѣленькихъ домовъ.

— Помню, видѣлъ ихъ, когда указывалъ ты на нихъ кнутомъ.

— Такъ вотъ въ этой самой деревнѣ и есть. За этими самыми домами жилъ, сказываютъ, горькій прегорькій пьяница. Гдѣ онъ жилъ, мѣсто послѣ него долго лежало пустыремъ. Никто не ставилъ туда ни какую хоромину; и траву тамъ, говорятъ, не косили долго; только черезъ много времени одинъ пріѣзжій новожилъ поставилъ туда какой то шалашъ и сталъ садить тамъ картошки. Сказываютъ, что и картошки родились тамъ какія-то особенныя, невкусныя. Ужъ извѣстно, мѣсто нечистое!...

— Чѣмъ же замѣчателенъ былъ жившій тутъ пьяница? Пьяницъ на свѣтѣ не мало, и всѣ они одинъ на другого похожи; пропьянствуютъ свой вѣкъ и умираютъ, какъ вообще умираютъ пьяницы, а тамъ послѣ смерти, объ нихъ нѣтъ и помину.



— Въ томъ-то и дѣло, баринъ, что пьяница этотъ былъ не простой. Знамо, пьяницъ на свѣтѣ много; они пропьются и идутъ по міру; а иной и по міру не успѣетъ сходить.. Кутитъ, кутитъ безъ просыпу и запивается. А этотъ, о которомъ идетъ сказъ, былъ не изъ такихъ, не изъ обыкновенныхъ. Изъ сказа-то, баринъ, не выкинешь слово.. Ужъ какъ онъ сложился, такъ и пойдетъ... Въ сказѣ этомъ говорится, что этотъ самый пьяница съ первоначалу былъ мужикъ работящій, трезвый, скота и хлѣба у него было множество, какъ у настоящаго помѣщика; строенія его не уступали и городскимъ строеніямъ; а деньгамъ, говорятъ, не зналъ онъ и счету. А скупъ-то былъ, говорятъ, какъ бѣсъ на добрыя дѣла! Такихъ скупердяевъ, сказываютъ, трудно было найти! Не смягчалось его сердце ни для какого бѣдняка. Бывало, говорятъ, если нищій зайдетъ къ нему, такъ онъ гонитъ его, какъ собаку, не то, чтобы подать кусокъ хлѣба. И обижалъ-то онъ бѣдныхъ, говорятъ, какъ настоящій извергъ! За какое дѣло ему и въ Сибири бы мѣста не было, а онъ все откупался деньгами. Вѣдь знамо, баринъ, законъ — по пословицѣ — какъ паутина: муха всегда увязнетъ, а шмель проскочитъ. Такъ проскакивалъ легко и онъ, сильный деньгами... Не жалѣлъ онъ денегъ; когда приходила бѣда, даромъ что былъ скупъ. А считалъ то онъ себя, говорятъ, набожнымъ, чуть не святымъ; да и вѣра у него была не наша православная, а какая то особенная, раскольническая... Онъ свою вѣру ставилъ выше всѣхъ вѣръ, а другихъ, какъ и нашу православную, хулилъ и ругалъ на чемъ свѣтъ стоитъ... Онъ и вина не пилъ совсѣмъ, проклиналъ и ненавидѣлъ его. Пробовалъ его священникъ вразумлять, — старался обратить въ нашу православную вѣру... Не велѣлъ ему проклинать вино, не оно молъ укоризненно, а пьянство, что пить его въ мѣру не грѣхъ... Но куда ты? Онъ и слушать не хотѣлъ; а вмѣсто того хулилъ нашу вѣру; ругалъ и самихъ священниковъ, называлъ ихъ пьяницами; а одного изъ нихъ ругалъ и поносилъ на чемъ свѣтъ стоитъ. Священникъ терпѣливо выслушалъ его бранныя рѣчи и сказалъ ему, что онъ за поношеніе православной вѣры и священниковъ самъ сдѣлается горькимъ пьяницей.. И чтобы ты думалъ, баринъ?.. Вѣдь слова тѣ священника и сбылись. Не прошло послѣ того и году, какъ хулитель нашей вѣры, трезвый богачъ, закутилъ самымъ отчаяннымъ образомъ, такъ крѣпко, что безъ просыпу сталъ пить. Хозяйство свое запустилъ, работа и въ умъ не шла; одно только и было у него на умѣ вино да вино. Ѣздилъ по базарамъ, заводилъ друзей и кутилъ съ ними, опять таки скажу, «на пропалую». Возьметъ съ собой денегъ много и бросаетъ ихъ какъ щепки. Гдѣ растеряетъ, гдѣ дастъ взаймы и обратно не получаетъ. Куда дѣвалась и скупость! Такъ въ недолгое время спустилъ онъ весь капиталъ и сталъ продавать то скота, то хлѣба, то другое, что имѣло цѣну. Наконецъ, изъ богача сдѣлался почти нищимъ. Но и тогда вино изъ ума не выходило. Бывало, говорятъ, люди идутъ въ церковь молиться, а онъ плетется въ кабакъ; люди говѣютъ, а онъ пьянствуетъ... Такъ кутилъ онъ, промотавъ все свое имѣнье и не на что стало пить. Сидѣлъ онъ однажды, говорятъ, въ кабакѣ, прижавшись въ уголъ и думалъ свою думу... Голова съ похмѣлья болѣла, какъ отъ угара, а опохмѣлиться было нечѣмъ... Просилъ у того, другого — не угостили... Угощали его уже не мало и перестали... Онъ пилъ отъ людей, а самъ не угощалъ; да и угощать было нечѣмъ, потому и перестали его угощать. «Хоть бы чортъ меня угостилъ, и за шкаликъ вина я сдѣлалъ бы для него все, что бы онъ ни велѣлъ» — сказалъ онъ отчаянно и задумался. Думалъ, говорятъ, онъ долго, какъ бы бесѣдовалъ съ кѣмъ, и наконецъ кто-то угостилъ его и подружился съ нимъ. Съ тѣхъ поръ, говорятъ, появились у него деньги, началъ онъ опять пить безъ просыпу… Только сталъ теперь совсѣмъ другой, какъ бы не человѣкъ. Прежде пилъ, говорятъ, да молодыхъ людей худому не училъ, а порой, бывало, и Бога поминалъ, и крестъ на себя полагалъ... Теперь сталъ какъ настоящій бѣсъ! Молодыхъ людей сталъ учить всему худому, чему могъ учить. Вино ли пить, вороватъ ли, или въ карты играть — онъ научилъ всему этому легко и скоро… Отъ наученія его и ругань скверная пошла... Пилъ онъ, разсѣвалъ зло долго... Богъ все терпѣлъ… Однажды, въ тихій лѣтній вечеръ, ходилъ этотъ пьяница у себя во дворѣ и ругалъ кого и какъ хотѣлъ. Ужъ и языкъ у меня, баринъ, не ворочается, кого онъ ругалъ... Вдругъ въ это время, говорятъ, поднялась страшная буря и стала она кружиться надъ домомъ этого пьяницы. Кружилась, кружилась и — унесло его бурей со своего гнѣзда навсегда неизвѣстно куда. Вотъ съ тѣхъ поръ, говорятъ, домъ его опустѣлъ и по времени совсѣмъ развалился... На развалины его строеній никто, говорятъ, не ходилъ. Гнѣздились тамъ только мыши да нетопыри, да ночныя птицы — совы и филины. Мѣсто это было, говорятъ, страшное; являлись тамъ, сказываютъ, какія-то привидѣнія; потому оттуда долго никто щепку не уносилъ. Только чрезъ много времени стали то тотъ, то другой кое что таскать по штучкѣ. Такъ растаскали половину, а половина сгнила, какъ навозъ.

— Что же, послѣ этого пьяницу никто не видалъ?

— Какое видать? И слуху объ немъ не было, точно камень въ водѣ потонулъ! Безъ вѣсти пропалъ!

— Куда же дѣлся онъ?

— Куда дѣлся? Извѣстно, увлекъ его нечистый, которому служилъ. Вѣдь кружился не простой вѣтеръ, а тутъ была нечистая сила.

Сообщивши, сказаніе о пьяницѣ, ямщикъ мой ударилъ кнутомъ по конямъ, они помчались быстрѣе обыкновеннаго.

Пока кони неслись такъ сказать во всю прыть, разговаривать съ ямщикомъ болѣе было нельзя. Хотя дорога и была ровная, но я долженъ былъ смотрѣть впередъ, нѣтъ ли гдѣ выбоинъ, отъ которыхъ при быстрой ѣздѣ телѣга могла получить толчекъ, и мнѣ не трудно было вылетѣть изъ нея. Но, проѣхавши версту, телѣга не получила и слабаго толчка, и кони пошли тише, такъ какъ начиналась опять гора. И вотъ, когда кони поплелись шажкомъ, я опять заговорилъ.

— Ты сообщилъ мнѣ о пьяницѣ подробно, а о семействѣ его ничего не сказалъ. Куда дѣлось оно? спросилъ я.

— Семейство то? Да его въ послѣднее время у него и не было. Дочь вышла замужъ въ то время, когда было еще чѣмъ выдать; а жена, какъ пропилъ онъ все — съ горя захворала и умерла.

— Что же, онъ одинъ и жилъ въ послѣднее время?

— Да одинъ, какъ есть одинъ. Никто къ нему не ходилъ, не навѣщалъ его. И родственники его ненавидѣли, не пускали къ себѣ... И жилъ онъ въ послѣднее время, какъ птица небесная, то здѣсь, то тамъ... Спалъ кое гдѣ, какъ собака, которую въ избу не пускаютъ. Такъ и загубилъ онъ свою жизнь, особенно душу... А былъ прежде, говорятъ, совсѣмъ непьющій человѣкъ.

Закончивши свой сказъ, ямщикъ сталъ погонять лошадей пуще прежняго... Въ нѣсколькихъ верстахъ виднѣлась деревня, въ которой была станція.



На небѣ собирались грозовыя облака.
Гр. Верещагинъ.

1 Сатанѣ.

1 Исправленная опечатка. Было: доно. Исправлено: одно. – Ред.





Можно быть хитрее другого, но нельзя быть хитрее всех. Франсуа Ларошфуко
ещё >>