Как у любого великана - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Поле русской славы бородинское сражение 1 174.03kb.
Категории категория «Исторический зоосад» 1 107.76kb.
Владимир Бондаренко 50 поэтов хх века 1 170.36kb.
Имя на борту 1 55.71kb.
Организация подбора персонала 1 128.17kb.
Мантра Видья Гаятри-Мантра. Духовная мантра процветания 1 98.12kb.
Инструкция по эксплуатации любого мужского организма. Для тех, кто... 17 2842.21kb.
Рефлексия по первой части урока. Подведение итогов 1 89.08kb.
«Миграционное право». 2011.№1. С. 28-30. Международно-правовая защита... 1 89.02kb.
«… она я не я и она…» …самая известная русская женщина литературный... 1 303.68kb.
В данной время очень ускорились темпы внедрения во все сферы социально-экономической... 1 450.34kb.
Книга завершенная, но ещё не прошла редактуру 21 4821.44kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Как у любого великана - страница №1/1

КАК У ЛЮБОГО ВЕЛИКАНА.
Как у любого Великана, у меня бывают приступы мышиного писка. Как любой военноначальник, я иногда не могу оторвать взгляда от тарелки с кашей и сижу часами, как мудак, в халате посреди кухни. Время – полдень. Чай остыл. Радио по десятому разу барабанит своё пик-пик-пик, те же новости, та же Зыкина умерла, печенья кончились, сыр на бутерброде изогнулся, словно гимнастка.

Вязкие, тягучие паузы в свирепой жизни Тряпихоря.

Вечер наступает стремительно. Весь потолок в мухах. Хрипло орёт от голода кошка, бродя по комнатам, – ищёт живого человека, чтобы получить свою варёную, вонючую еду или хотя бы немного петтинга для разрядки. Но, кроме неподвижного халатного чучела на кухне и его остывшей каши, – нет никого. Чучело – это я. Время – уже семь. Голуби заглядывают в приоткрытую балконную дверь, но заходить не смеют. Мнутся поперёк порога, дёргаются. У Тряпихоря мышиный столбняк. У великана и генерального подполковника – постылый, незапланированный отпуск. Я сижу и не могу шелохнуться. Оглушительная тупость разлита в воздухе. На каше – сухая корка, по которой можно ходить без калош. Бутерброд лежит. По радио бибикают: уже полночь.
В предыдущий месяц подобные бдения заканчивались так: с воплем дикого, перебродившего ужаса я вылетал из дома, едва успев сменить халат на чёрные штаны и жёлтую рубашку дракона. После чего нёсся вдоль ночных улиц, иногда орал, иногда просто скрипел челюстями и матерился сквозь щели в зубах. Город огромный, - есть возможность побегать прочь от самого себя и собственной апатии. Милиция спит, - есть возможность поматериться до хрипоты, особенно, если быстро бегаешь. И я бежал, бежал, и мне было так неимоверно жаль этого уничтоженного, униженного дня! Так стыдно за блядскую свою натуру, оставленную мне в наследство поколениями лежебок. Предатель, убожество, трус, халатный ренегат! От отвращения я готов был броситься на асфальт лицом и ехать на нём, как на кровавом трамвае, до самого центра города, лишь бы случайно, в каком-нибудь отражении не увидать этой гнусной, осоловевшей за день рожи.
Кончался город, кончалась ночь. Лихая пробежка и злая отповедь делали своё физкультурное дело: ощутив прилив могучих сил, я возвращался под утро домой, оставив за собой длинный след, как самолёт или летающая тарелка. В ногах гудело, в груди вновь оживали большие надежды. Всё тело шептало мне: «Теперь уж не волнуйся! Теперь уж зададим всем жару! Разобьём головы жлобам Земли!» Мышцы приятно постанывали. Походка плыла подо мной, как будто я опять – русский моряк и никому ничего не должен.

Всё! Отныне рвать и метать! Отныне воевать!

А теперь – спать.
* * *
Я с самого начала предупредил её, что сейчас мне как-то очень сложно. И у меня сейчас незапланированный отпуск, из-за которого я, рабочий человек, готов орать и вешаться. У любого вождя и военноначальника случается такое. Мышиный столбняк. Болезнь очень больших людей, подполковников. Заранее, заранее я оповестил её: не нужно мне говорить потом, что я свинья и хаотическая монада, если я вдруг сорвусь с места и побегу от тебя под пулями на другой конец города. Не надо мне вообще ничего говорить, я просто сразу предупреждаю! Я просто сразу предупреждаю: наше знакомство значит лишь то, что мы беспечно и случайно познакомились около закрытого Дома Ханжонкова, где ты стояла с фотоаппаратом, изображая из себя покойного фотографа Наппельбаума перед его бронзовым другом Маяковским, а я нёсся, сломя голову, изображая припадочного физрука, или сектанта-бегуна. И больше ничего. Больше ничего.

И, слушай, не стоит фотографировать памятники, тем более поэтам, - это же стыдно, безвкусица, ты потом будешь гореть в аду!!! И меня фотографировать не надо. Потому что я на больничном, понимаешь, меня почему-то охватила ужасающая, ну просто ужасающая тягомотина, и вот теперь я еду домой на кровавом трамвае. Сразу предупреждаю: не надо в меня влюбляться, – я тебя подведу, честно, мне сейчас не до того.


Она представилась каким-то бесцветным именем: Аня, или Лена, или Катя. Оля. Приехала из Новосибирска. Учится на оператора, – оператора чего? Оператора кино. Всё её тельце уместилось бы в спичечный коробок, и даже фотоаппарат она не носит на шее – тяжело. Вероятно, зимой эту микроскопичность ещё можно как-то скрыть, особенно в Новосибирске: шубами, шарфами, тройными юбками с рейтузами. Дескать, фотоаппарат просто не налезает на воротник. Дескать, юбка, на самом деле, одинарная, а под ней – налитые, пельменные сибирские бёдра. Но лето разоблачает её, и тоненькие, острые локти глядят в разные стороны, словно заусенцы. Какой же из тебя, к чёрту, оператор кино?! И вообще – не слишком ли ты красива для оператора кино? Такие, как ты, обычно вертятся с другой стороны камеры, нет?

У неё на губе маленькая простуда, и она её так стесняется, что почти не поднимает головы. Когда я останавливаюсь завязать шнурок, она чертыхается в зеркальце припаркованного автомобиля и мажет губы червяком из крохотного тюбика.

Я был в твоём Новосибирске, дорогая Настя, и видел фотографии твоего Наппельбаума, и такие миниатюрные бесстрашные блондинки в 5 утра мне тоже попадались раньше на бегу. И вообще я ничему не удивлён, потому что, учти, я сейчас могу поступить, как полный ублюдок: жизнь моя на перепутье, кошка моя голодает, новости мои повторяются по десять раз на дню, Зыкина моя умерла, голуби мои смущены, силы покинули меня, у любого Великана случается такое.

- А чем ты занимаешься, шизик?

- Я? Я? О, Господи… Тебе всё это повторить?

* * *
Мы пошли с ней в зоопарк, но он был ещё закрыт. Животные, видимо, ещё пытались вытащить меня из этой мелодрамы, и перекрыли вход решёткой. Но нет, не помогло.

Она сказала, что новые джинсы натирают ей кнопкой косточку вот здесь. А папа у неё – профессор в Академгородке. А мороженое, которое мы купили – дрянь. А в Красноярске пломбир производят на улице Телевизоров.
За Киноцентром рушили дом. Несколько железных махин неуклюже толкались, пихая в пробоины ржавые шеи. На земле валялся балкон, словно вырванная челюсть, а два водомёта мочились вверх живой водой, пытаясь, видимо, поднять здание из руин. Сквозь пыль и грохот моя знакомая тот тут, то там щёлкала своим фотоаппаратом, пока я не сказал: «Пошли!» и не увёл её прочь за косичку.
Потом очень тянуло в сон, а тот кофе, который нам принесли, был похож, скорее, на коричневый кефир. Она уложила свою малюсенькую головку мне на ладонь, оставив там место ещё для трёх таких же, поджала ноги и затихла. Похоже, жизнь в чужом городе была для неё таким страшным испытанием, что она уже не боялась ничего.

В кафе всё светилось тёплым, жёлтым электричеством: лицо её в миг загорело и устало. Кроме нас, в углу спали ещё двое в шарфах, из чего можно было заключить, что они здесь давно, с зимы; но потом оказалось, что с футбола. Официант за стойкой покачивался в такт шуршащему джазу. Вероятно, тоже спал, но по-своему, не насовсем. В кофеварке за его спиной шипел кефирный гриб.

Я высвободил ладонь и поступил так, как не поступил бы самый безобразный хам. Не знаю, зачем я это сделал.

Взял её фотоаппарат, пошёл в туалет. Потом – «щёлк», «щёлк» – организовал пару непристойных фотографий в коллекцию Наппельбауму. Предварительно написал, где надо, свой телефон. Если она позвонит, то только после проявки плёнки. То есть, не завтра. Это хорошо, ведь завтра у меня сложный день: необходимо будет много рвать и метать. Разбить головы жлобам Земли.

А теперь спать.
* * *
Не надо говорить мне, что я что-то упустил за последние 10 лет. Скорее, я слишком рано начал.

Опыт вундеркинда – это опыт обращения с гранатой, которая взрывается ещё у тебя в руках. Это фальшь-старт, после которого ты как бы вне соревнований. И единственным соперником становится твоё прошлое, которое с каждым днём всё яростнее требует сатисфакции. Сказал «А» в четырнадцать – к семнадцати потрудись выдать как минимум «Г». Если молчишь, в двадцать пять начинай уже прямо с конца – с «Ю» и «Я». Если же вдруг, случайно, ненароком услышишь из своих уст «Б», а тебе уже 30, - это «Б» может разнести тебя на части, как дефлорация в 70. Бывший вундеркинд боится не столько плачевных результатов, сколько снижения скорости. Поэтому он старается не оставлять промежуточных следов, в надежде наверстать в какой-то момент упущенный темп. У него всегда хранится надежда повторить свой юношеский рывок. То есть, Бывший Вундеркинд до старости, до самой смерти верит в чудо. И старается как можно медленнее расти.


С утра заводится радио, чтобы не опомниться до самой ночи. Орёт кошка, мнутся на балконе голуби. Часы, как саранча, стрекочут в разных комнатах и жрут моё время.

Когда уезжали родители, когда они, после нескольких месяцев посольской волокиты и финансовой маяты, всё-таки получили свои визы, когда они стояли посреди коридора и мысленно перепроверяли всю свою жизнь, чтобы ничего не забыть и ни о чём не хлопать себя по лбу за океаном, я не мог дождаться, чтобы закрылась дверь. Скорее, скорее, пока вы не передумали! После этого, - я мечтал, - в доме будет объявлена республика тяжёлого аналитического труда, круглосуточный интеллектуальный субботник, где новые скамейки будут выкрашены кровью скептиков, тунеядцев, эмигрантов и дураков. Прервутся эти бесконечные семейные чаепития, успокоится телефон, заглохнет телевизор, папины тапки перестанут шаркать. И я вновь смогу! Субботник так субботник.

Но мама всё томилась среди чемоданов, всё говорила и говорила, «напоследок» и «на прощание», упирая на какие-то каши и консервы, консервы и каши, будто колдуя против моего субботника. А папа вдруг даже позвонил куда-то, чтобы сказать, как он перед кем-то виноват.

Они полагали, что эмиграции сможет тоже взбодрить их.

Теперь консервы давно съедены, а каша передо мной. Я, околдованный, превращённый мамой напоследок и на прощание в деревянную колоду, сижу посреди кухни и не чувствую в себе даже простого «Б», чтобы о нём смолчать.
* * *
Она позвонила заполночь, когда я уже совсем выбегал. Судорожной рукой втискивал локоть в жёлтую рубашку дракона, едва не разрывая её на части. Хрипел, матерился сквозь щели в зубах. Предатель, трус, дезертир, расстрига, пидор! Халатный ренегат.

- Я хотела сказать, что после того, как ты меня поцеловал, у меня выздоровели губы...

- Я тебя не целовал. Я же Тряпихорь, монах.

- Что значит «не целовал»?.. У Зоопарка.

- Нет, я не целовал.

- А кто это был?

- Я не знаю. Не я.

- Шутишь?

- Нет. Никто ведь не смеётся.

- А ты, похоже, хорошая свинья.

- Эй, НЕ НАДО ТАК ГОВОРИТЬ!!! Не надо, так говорить, – не надо!!! Я ж предупреждал! Даже если я, действительно, свинья! Не надо на это напирать!!!

- О...


- Что «о-о-о-о-о-о-о»?

- Очередной сумасшедший психопат.

- Я Тряпихорь, своеобразный вождь.

- Да? – это она спросила.

- Да, – ответил я.

- Это всё, что ты хочешь мне сказать?

- Нет. Хочу ещё сказать, что не надо в меня влюбляться.

- Об этом можешь не беспокоиться.

- Я не беспокоюсь. Я беспокоюсь, но не об этом.

- Ты сейчас занят?

- Я работаю.

- А что ты делаешь?

- Я работаю. Работаю. Но сейчас я наполовину в отпуске. А наполовину в унитазе. Короче, мне нужно бежать, извини...

- Ну ладно. Хотелось бы просто как-нибудь тебя увидеть.

- Чёрт, чёрт, это сложно. Я же монах! У меня в сердце железный суп!

- Слушай, я не понимаю: что ты городишь всё время?!!! Что это за чушь?!!

- Не можешь понять – не хуя звонить!!!

- Что?!


- Извини. Ты просто провоцируешь…

- Ясно. Всё, пока! Кретин.

- Прости! Прости! На самом деле, наверно, можно было бы встретиться...

- Не знаю. Ты очень грубый.

- Я вспомнил! Мы, действительно, целовались. У меня теперь тоже простуда на губах.

- Правда?

- Да, да. Заразился немного. И ещё синдром Туретта от тебя подхватил.

- Что?..
* * *


Мы встретились у того же зоопарка, где ночью каркают диковинные попугаи, как вороны над африканским кладбищем. На решётке, повиснув, качались сморщенные воздушные шарики. На них – пыль прошедшего шумного дня. На ней – маленькое чёрное платье, в котором она похожа на овдовевшую Дюймовочку. Большие ботинки с голубоватым отливом. Бусы из не пойми чего. Интересно, чулки или колготки? Сколько тебе, ты говорила? 20? 21?
Я в последнее время совершенно потерял способность просто и ясно болтать. Я болтаю так, что самому становится муторно. Язык меня не слушается.

Некоторое время мы стояли, ничего особенно не говоря друг другу. Слон наблюдал за нами из кромешной тени зоопарка.


Потом слон просунул хобот сквозь решётку и шепнул мне на ухо из темноты: «Влюбилась».
* * *
Под одеялом иногда чужое туловище становится похожим на твоё собственное, когда ты, допустим, заболел. Ты его не понимаешь. Ты болеешь, болеешь смутной головой; температура в твоём мозгу; а остальное – руки, ноги, живот – лежат себе рядом. Вроде бы обычные, твои, а вроде и какие-то опустевшие. Тело. Мягкое, тяжелое, маленькое тело, словно требующее неустанной заботы.

Я даже смутился.

Не люблю эротики и всяких таких описаний. Скажу только, что под пододеяльником было светло: равномерно и бело, как зимой. Из-за этого было видно всё, что она так старательно пыталась скрыть. В первую очередь – странная растерянность, нервные смешки, не спускаемый с меня взгляд. Во-вторых – непримиримая, напряженная ладонь, зажатая между ног, как решётка на входе в зоопарк.

- Это что такое?.. – спросил я.

- А?..

Она глядела с какой-то тревогой, пыталась улыбаться, но всё время улыбка соскальзывала с лица. Я даже вспомнил о бутылке водки, которая бессмысленно болталась с самого отъезда родителей: не позвать ли её нам на помощь?



- Понимаешь, - затараторила шепотом она, - так получалось, что раньше у меня в голове творились такие сумасшедшие дела, я из-за них совершенно ужасно тиранила мужчин, то есть, раньше, понимаешь, я не очень правильно ко всему этому относилась, и поэтому раньше... получалось как-то чуть-чуть всё не так, и я просто их всех измучила... понимаешь?

- Не очень. Не очень...

- Ну, ну, чёрт... Серьёзно не понимаешь?

- М-м...

- Не смотри на меня так.

- Я не понимаю, зачем ты меня хочешь надуть?


У меня уже была одна нелепая история. Меня зачем-то долго надували. Но это было ещё в школе.

- Я тебя не пытаюсь надуть. Так как-то… получалось.

- Сколько тебе лет? – спросил я.

- 23, - ответила она.

- И ты жила в Новосибирске.

- Да.


- М... И что, ты не выходила из дома?

- Почему? Выходила.

- А люди в твоём Новосибирске есть? Мужчины?

- Есть.


- Подожди, я не понимаю, - я тоже начал немного тарахтеть, в те дни язык меня не слушался. – Что у вас там вообще происходит, в Новосибирске? Ты же блондинка, маленькая блондинка, очень красивая, без дураков красивая, да, выглядишь лет на 5 младше, ты, прости меня, мечта педофила, ты не несёшь тупой бред, ты смеёшься... Всё, что надо. И что? Нет?

- ...Нет.

- Бля, ну и мир! Ну и планета!

- Всё дело во мне.

- Да какой «в т е б е»?! Ты же красивая блондинка...

- Сам ты блондинка, идиот!!!

- Да подожди, не обижайся. Я просто не понимаю, как действует вся эта система!!! Новосибирск – в нём сколько жителей?
Кругом бродила кошка, стрекотали часы, намекая, что время движется. А со стены неподвижно, осоловело смотрела мимо нас фотография улыбающихся родителей и, казалось, этот стеклянный взгляд вот-вот меня выдаст с потрохами.
- Ты мне поможешь? – тихо спросила она.

- Я?..


- Да, ты, - ответила она.

- Чёрт... И что, ты вот так с ними лежала, с этими твоими мужчинами, которых ты «измучила»... Вот так лежала... такая маленькая, тоненькая... раздетая... И ничего не случалось?..

- Нет.

- Как это возможно?..



- Ты не ответил. Ты мне поможешь?

- Я?..


- Да, ты! Свинья! Зачем переспрашивать?!

- А ты хочешь, что бы я тебе помог?

- Да, хочу.

- Мне кажется, ты забыла, кто я такой.

- Я всё помню. Ты этот... Тряпúх. И подполковник.

- Уже давно майор.

- Майор?.. Майор. Ладно. Если ты немедленно не скажешь «Да», я подожгу твою квартиру!

- Как же я тебе помогу?

- Ну, послушай, не мучай меня.
- М-м... Хорошо.

- Что хорошо?

- Хорошо.
Я встал и пошёл на кухню. Что-то начало меня острейшим образом терзать, но не как обычно, а будто доброкачественно, без тошноты.

Что это за история? В 23 года она бродит по миру, зная, что все вокруг только и говорит о секрете, который никто не желает ей открыть? Наверняка она уже изучила все описания, всю документацию этого секрета вдоль и поперёк, во всех подробностях, как футбольный аналитик, никогда не касавшийся мяча. Наверняка она имеет обо всём этом своё страшно авторитетное мнение: так не надо, а так правильно, а так стыд и срам! Может быть, ей даже грезится, что, как в её фотоаппарате, бессмысленная чернота жизни развеется, стоит лишь на миллиметр приоткрыться диафрагме и щёлкнуть затвору. Но, Боже мой, даже если так, - что отразится в этот момент на плёнке? Пышный, цветной, бушующий, ослепительный бардак моей квартиры? Моя злобная, затравленная ухмылка; голодная кошка на заднем плане?

Я вдруг почувствовал, что один ублюдок здесь готовит невыносимый план. Отвратительный план. Что всю свою ярость и тоску, все несбывшиеся надежды, весь перебродивший ужас, все силы и всё бессилие он собирается впихнуть в это маленькое зеркальное лоно Наппельбаума, в этот хрупкий механизм, затолкать до треска костей, заколотить, запечатать, - и выйти назад налегке. Один ублюдок здесь совсем освинел. Он вконец заблудился в своём эгоистическом речитативе, и вот-вот случится непоправимая диверсия, в которой он точно погибнет. Погибнет ли девушка – не известно, но ему точно конец, его просто разнесёт на куски, и мы никогда не сможем собрать из этих кусков хоть что-то человеческое. Но почему ему надо погибать? Отчего сейчас?! Когда всё это началось? И неужели именно сейчас вдруг всё окончательно заполнилось и пошло пеной?

- Что с тобой? Что ты делаешь?!

Я пытался пить воду, но вода не пилась, а только плескалась. И, кажется, раскололся стакан.

- Поставь! Поставь, ты обрежешься!!!

- Послушайте, мадам Наппельбаум, вы зря волнуетесь…

- Господи, сядь! Да сядь ты! Что?! Что ты делаешь?!

- Всё в порядке!..

- На, вытри лицо! Она была полная? Эй, стой, куда ты?!

- Я стою.

- Она была полная?! Зачем ты это сделал?! Я там лежу, а ты пошёл пить водку! Ты совсем дурак?!

- Мм… Не знаю…

- Это было полная бутылка?!

- Похоже…

- … Ну и ну. Просто не могу поверить. Ты всю её вылакал?!

- И стакан разбил...

- Но зачем?!

- Зато никаких костей! Никаких свиней.

- Совсем пьяный... Блин. Не могу поверить.

- И стакан разбил…

- И стакан разбил.


Она накинула мне на плечо одеяло, в котором прибежала на кухню. Но потом потолок вдруг немного поехал, и я лёг. Рядом упал табурет.

- Ха-ха-ха, вот это да… - засмеялась она.

Потом укрыла меня одеялом, а сама легла поверх одеяла, и поверх меня и поверх одеяла, поверх нас с одеялом. Легла сверху, и если бы кто-то вошёл на кухню, он мог бы в один приём лишить её девственности.

- Господи, что ты несёшь?..

- Ну, ты же так лежишь!.. Если кто-то войдёт… В один приём…

- Послушай, я хочу тебе помочь, но я ничего не понимаю. Может, тебе нужно поработать моим ассистентом?

- Я? Как… я поработать?..

- Тебе нужно переключить волну. Ты, по-моему, крепко надоел сам себе.

- Я себе надоел... У-жа-са-ю-ще.

- Вот, будешь мой фотоаппарат таскать.

- Может быть, может быть…

- Ты посмотри на себя. У тебя есть профессия?

- Хехе… У меня профессия – вундеркинд.

- Ты не слишком бородат для вундеркинда? Ты пишешь что-то?

- Я издал когда-то в детстве книжку. Охуительно популярную.

- Правда? А теперь?

- Теперь я пьяный…

- По-моему, тебе надо поработать моим ассистентом.

- Пожалуй. Буду таскать.

- Всё, ты мой ассистент. Я могу делать с тобой всё, что хочу.

- Буду таскать. Цурум-цурум…

- И у тебя есть ещё обещание. Ты помнишь? Ты его выполнишь… завтра?!

- Я мотах, Настя...

- Чего?


- Я монах… Железный…

- Что ты несёшь?

- Ничего…
Она вдруг стала яростно серьёзной.

- Ты выполнишь своё обещание?! – спросила она, разделяя слова.

- Святое дело, - кивнул я.

* * *
На следующий день была отвратительная погода, лил дождь, весь этот уличный мусор тут же превратился в жирную кашу, из которой живым не выплывешь. Но для фотографий памятников это, оказывается, лучший антураж. Всё блестело; с неба лился равномерный белый свет, и Гоголь сидел весь в поту.



Потом, в тёплом кафе, я рассказал ей немного про книжку свою раритетную и про Зыкину. Но в основном болтала она. Если говорить начистоту, она замечательно болтала. Она болтала так, как хочется, чтобы болтала у тебя над ухом маленькая блондинка с полным ртом мороженного. Это была не полная ахинея, а лишь обрывочная человеческая чушь.









Человек все может! Вот это и настораживает. Михаил Генин
ещё >>