I. задачи философии права глава I наука о праве и философия права - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1страница 2
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Программа «Философия права» Раздел I. Общие проблемы философии права. 1 34.34kb.
5 Раздел I. Общие проблемы философии права Глава 1 1 32.75kb.
Вопросы для подготовки к экзамену (зачёту) по философии права 1 32.96kb.
7 раздел I. Вопросы теории и истории социологии права глава Социология... 1 48.76kb.
Тема Теория права как юридическая наука 1 216.14kb.
Вопросы к экзамену по истории и философии науки 1 41.23kb.
Вопросы к экзамену Мировоззрение и личность. Философия как теоретически... 1 35.04kb.
Семинара «Актуальные проблемы истории, теории и философии права»... 6 1276.52kb.
Философия истории немецкой исторической школы права 14 1611.56kb.
Вопросы по курсу: «Философия права» 1 20.62kb.
Вопросы к зачету по дисциплине «Основные институты трудового права... 1 30.48kb.
Учебное пособие для студентов 2 класса Сергиев Посад 6 1133.58kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

I. задачи философии права глава I наука о праве и философия права - страница №1/2

I. ЗАДАЧИ ФИЛОСОФИИ ПРАВА

Глава I Наука о праве и философия права

1. Догма права

Существуют различные пути для решения вопросов, связанных с правом и справедливостью, — и из них наиболее распространенным практически и обычным теоретически является путь так называемой юридической догматики. Путь этот привлекает уже прежде всего тем, что является путем опытного знания, строящегося на основе фактов и исключающего, по мнению его сторонников, беспочвенное умозрение и метафизику. Действительно, те познавательные приемы, которые при­меняет юрист-догматик для решения предстоящих его умственному взору вопросов, могут быть в некотором смысле названы чисто опытными. Юридическая догматика опытна потому, что она имеет дело с опреде­ленным, чисто конкретным материалом — с положительным, установ­ленным действующим или действовавшим правом. Каждая положитель­ная система права является единичным, не повторяющимся историческим фактом, имеет целью изучить этот факт и уяснить его особенности. Главная задача заключается здесь, конечно, в описании и классификации. Задача юриста-догматика подобна задаче анатома или задачам ботани­ка, ставящего себе конкретную цель описания флоры данной страны. Различие заключается только в том, что перед юристом стоят не физи­ческие предметы, не мускулы и кости, не растения, а юридические нормы, институты и правоотношения. Описание их заключается в описании их смысла.* Поэтому "научная задача догматика" — как справедливо го­ворит Лабанд1 — "сводится к конструкции правовых институтов, к сведению отдельных правовых положений к общим понятиям и, с другой стороны, к выведению вытекающих из этих понятий логических след­ствий. Это есть, если отвлечься от момента исследования норм дейст­вующего права, т. е. от полного опознания предназначенного к обра­ботке материала и овладения им, чисто логическая работа мысли. Для выполнения ее нет другого средства, кроме логики".** В результате ло­гической обработки норм положительного права получается цельная его система. Разрозненный эмпирический материал становится логически продуманным целым, в котором связи установлены, противоречия вскрыты, общие принципы найдены и из них извлечены частные их применения.



Но имеется и еще один, чрезвычайно важный момент, отличающий опытный характер юридической догматики от опытного характера опи­сательного естествознания. Существо его определяется также свойствами изучаемого предмета. Опытный материал, с которым имеет дело юрист, не только является совокупностью обладающих смыслом фактов, но, сверх того, факты эти имеют совершенно особый и чисто условный характер. Скелет, который описывает анатом, дан ему в некотором непосредственном восприятии. Он просто существует как природная данность, со свойствами которой должен считаться познающий ум. В противоположность этому данность норм положительного права и юри­дических институтов есть данность известного человеческого установ­ления, принятого при одних условиях и могущего быть измененным и отмененным при других. Данность эта гораздо менее "естественна", менее необходима и потому гораздо более лежит в области действия челове­ческой воли. Поэтому и все наблюдения этой данности имеют всегда очень условный характер. И в условном смысле решаются все вопросы построенной на изучении положительного права юридической теории. Что считается, например, источником положительного права? Или кто может быть субъектом права в смысле юридической догматики? Или что считается семьей, собственностью и т. п.? Строго говоря, все эти вопросы с точки зрения положительного права не могут иметь никакого общего решения. При ответе на них приходится всегда иметь в виду, что в каждом данном случае является принятым и установленным. Со­образно одним установлениям источниками права могут быть обычай, закон, прецедент; другие установления могут считать источником права судебную практику, мнения юристов и проч. Одни источники устанав­ливают, что субъектом права являются все люди, другие — считают субъектами права только некоторых людей. Известно, что различные источники права весьма расходятся в вопросе о том, когда начинается существование физических лиц как субъектов права и когда оно кон­чается. Постановления, касающиеся прав зародышей, совместно умер­ших людей, безвестно отсутствующих и т. п. весьма разнообразны и чисто условны по своему смыслу. Именно положительное право уста­навливает в одном случае одни условные начала для определения раз­личных юридических моментов, в других случаях — другие. Римское право устанавливает одно понятие собственности и семьи, новейшее право значительно меняет эти установления, отдельные черты которых различны у разных современных народов. В этой условности лежит причина затруднительности материальных определений юридических по­нятий, и здесь коренится так называемый формализм юридической дог­матики. Материальные определения основных юридических понятий требуют гораздо большего, чем ссылку на простую условность, а юри­дическая догматика как раз этим "большим" и не обладает, поэтому в ее пределах многие основные вопросы материально и неразрешимы. Так, например, попытка установить материальные различия в пределах вопроса о различных видах объективного права поистине подобна про­блеме квадратуры круга. Материальные отличия норм частного и норм публичного права или материальные отличия указа и закона почти что неуловимы. Между тем формальное решение этих вопросов не пред­ставляет никаких принципиальных затруднений. То, что данной систе­мой положительного права считается правом публичным и частным, законом и указом, есть вопрос данного условного установления. Пос­леднее может вообще отсутствовать — в таком случае юридической догматике остается только это констатировать. Если же положительное право устанавливает соответствующие различия, задача догматики сво­дится к установлению их моментов, будь они точно установлены, или же к указанию на некоторые неточности соответствующих установлений. В этом смысле догматика выполняет задачи толкования положительного права, являясь менее связанной, чем толкователь официальный.

Опознание этих особенностей юридической догматики не может не привести юриста к некоторым сомнениям относительно ценности его нау­ки. Не является ли она наукой о "юридическом словоупотреблении", нау­кой, следовательно, номинальной, словесной? Нельзя отрицать практи­ческой ценности этой науки. Раз известное право действует, раз оно нечто устанавливает, нельзя не считаться с этими установлениями в виду чисто жизненных интересов. Но теоретически такое словесное знание не дает никакого ручательства в истине; оно все, так сказать, покоится на отводе. Подлежащее научному определению понятие является уже определенным в положительном праве, и дело идет о познании этого последнего опреде­ления, независимо от того, истинно оно или ложно. Но может случиться, что установления положительного права совершенно ложны по своему существу и познание их будет, таким образом, просто повторением лож­ного. Можно возразить, что юридические установления вообще не имеют дела с истинным и ложным. Они просто предписывают нечто, как должное, и, таким образом, менее всего являются теоретическими истинами. Однако нельзя отрицать, что установления эти могут быть нелепы, бессмысленны, безнравственны, бесполезны, и при таких свойствах ссылка на них, как на основание, неизбежно ведет к тому, что ссылающийся имеет дело с величинами чисто отрицательными. Юрист, который сознает эту опас­ность, не может не почувствовать законного стремления выбраться тем или иным путем из мира номинального знания и попытаться войти в соприкосновение с "истинным объектом", если он только вообще может быть отыскан. Вопрос этот не может возникнуть у естествоиспытателя, изучающего подлинную природу. Он может возникнуть у него разве только тогда, когда он занимается догматическим усвоением или историей естественно-научных теорий и за человеческими мнениями может утерять в известный момент истинную данность природы. Наука его в этом случае может превратиться в чисто словесную — в науку о словоупотреблении, а не о предмете.

С точки зрения изложенных соображений едва ли было бы правильным полагать, что вопрос о праве и справедливости принципиально разрешим в пределах юридической догматики и ее научных методов. Юридическая догматика, конечно, может поставить этот вопрос, — причем всегда в пределах изучения источников какого-либо положительного права. Такое исследование должно будет изучить те постановления, которые условно определяют, что такое право и что такое справедливость в смысле при­нятого в данной системе права словоупотребления. Оно должно, далее, определить их условно установленные взаимоотношения. Такие исследо­вания практически — весьма плодотворны, но порок условности, неиз­бежно связанный с ними, побуждает исследователя к исканию каких-то "действительных", "естественных", "существенных" определений права. Дело идет здесь не об искании "конечных причин", не о бесплодных ме­тафизических стремлениях, — дело идет об освобождении от полной юри­дической беспринципности, от крайнего релятивизма.3 Дело идет о роко­вом для понимания права вопросе: достаточен ли для права формальный критерий "установленности" или же существуют в праве какие-то иные, материальные определения?*

2. Юридический социологизм

Наиболее легкий и общедоступный выход из условности юридичес­кой догматики дается так называемым социологизмом в науке о праве. Под социологизмом мы разумеем тот род эмпирического знания, кото­рый не ограничивается простым описанием и систематизацией исторически-установленных форм права, но стремится также к пости­жению их общественных функций. Можно сказать, что юридический социологизм отличается от юридической догматики так же, как физио­логия отличается от анатомии. Анатомия и догматика изучают струк­туру, физиология и социология — функции. "Могут быть институты различного анатомического строения с одинаковыми или сходными функциями... Наоборот, строение может быть сходным или в одном и том же институте остаться по существу тем же, а функции могут очень расходиться".** Познание функций права достигается путем уяснения тех конкретных причин, которые породили данные юридические институты, следовательно, путем уяснения связи юридических институтов с реальной жизнью общества, с его потребностями и нуждами. Результатом такого изучения является взгляд на право, как на исторически сложившийся продукт социальной жизни. Для социологии право не является уже внешним собранием произвольных установлений, которые обязаны сво­им происхождением размышлению законодателя или же порождены ин­стинктивным, молчаливым согласием всех. За искусственной установ­ленностью положительного права социолог открывает некоторую соци­альную необходимость. Постижение этой необходимости приводит к познанию некоторой истинной реальности права, которая есть ни что иное, как реальность социальной жизни.*** Раз реальность эта установ­лена, наука о праве теряет свою условность, перестает быть наукой о юридическом словоупотреблении, наукой номинальной. Она достигает, наконец, истинного соприкосновения с реальным предметом знания, становится наукой о действительных фактах.



Совершенно ясно, что с точки зрения социологизма проблема права получает совершенно новое освещение. Дело идет здесь не об изучении условных установлений в пределах известного исторического правопо­рядка; дело идет о познании самих фактических основ права. С точки зрения социологизма всякое право не может не основываться на некотором социальном или жизненном отношении, составляющем базу, на которой покоится правовая надстройка. Можно спорить о существе этой базы и о сущности отношения ее к праву, но нельзя с точки зрения социологизма отрицать, что право является одной из функций общест­венной жизни и что оно обладает социально обусловленным характером.

Мы вполне признаем, что в направлении отыскания социальных основ права современным социологизмом сделано много бесспорных завоева­ний. Однако для правильной оценки их научного значения следует строго различать социологизм как историко-эмпирический метод от социоло­гизма как философии. Что между социальной жизнью и правом имеется некоторая связь и что право выполняет некоторые социальные функции — это есть неоспоримый факт, вскрытый в его различных проявлениях современной социологией. Но констатирование этого факта отнюдь не равносильно утверждению исключительно социальной природы права. Пусть право выполняет некоторую социальную функцию, значит ли это, что в праве нет ничего иного, кроме социальной функции? Социологизм как эмпирический метод вовсе не заинтересован делать подобные широкие заключения. Для него вполне достаточно констатировать некоторую кон­кретную фактическую связь между явлениями, предоставив обобщения философам. Для социологизма как философии имеет совершенно второ­степенный интерес установление какого-либо частного отношения между юридическими институтами и социальной жизнью. Для него важно про­возгласить в общей форме истину, что всякое право вообще есть только социальное явление и больше ничего. Причем истина эта вовсе и не обосно­вывается опытным путем, напротив, она выставляется, как умозрительная гипотеза, которая защищается различными умозрительными соображе­ниями.* И насколько социологизм как эмпирический метод исследования конкретных явлений требует полного научного признания, настолько со­циологизм как философская гипотеза возбуждает ряд сомнений и возра­жений. Самое существенное из них вытекает из рассмотрения природы и свойств самого социологического метода. Социология есть наука о кон­кретных, временных явлениях и их связях. Факты, изучаемые социологией, суть временные факты. Подобным же чисто фактическим характером об­ладают и законосообразности, социологией открываемые. Что означает с этой основной для социологии точки зрения провозглашаемая ею истина: "Право есть явление социальное"? При некоторой методологической точ­ности нетрудно установить, что утверждение это может означать только следующее: изучение различных, известных нам конкретно-эмпирических и исторических явлений убеждает, что между действительно существую­щим правом и реальными общественными отношениями наблюдается некоторая связь. Но эта неоспоримая мысль у философствующих социо­логов претерпевает некоторую метаморфозу. Юридический социологизм как научный метод превращается в философию путем поднятия вывода, утверждающего простую опытную связь между правом и обществом, на степень истины, утверждающей, что в связи этой обнаруживается какая-то высшая логическая необходимость. Философствующие социологи склон­ны утверждать, что связь между правом и обществом есть связь эйдети­ческая, что право нельзя мыслить без общества, что сущность права оп­ределяется его социальной природой. Признаки подобного превращения фактических отношений в эйдетические таковы: отправной точкой изу­чения являются уже не конкретные факты общественных отношений и правоотношений, но общество "вообще" и право "вообще", — другими словами, идея общества и идея права; связи, которые устанавливаются между правом "вообще" и обществом "вообще", суть связи идеально не­обходимые, констатируемые с самоочевидной ясностью, не путем наблю­дения отдельных случаев, но опираясь на бесконечное количество случаев, на все возможные случаи вообще; истины, которые при этом утвержда­ются, только по видимости своей являются истинами фактическими, по существу же их нельзя не признать истинами идеальными.* Само собою разумеется, что подобная метаморфоза никаким образом не может быть оправдана. Социологизм отнюдь не правомочен переходить область конкретно-эмпирического и превращаться в учение об идее права и идее общества.

Иными словами, вопрос о праве и справедливости в пределах соци­ологического рассмотрения освобождается от условности юридического догматизма, но не может быть решен во всей его полноте, если только под социологией разуметь род конкретно-эмпирического знания, кото­рому недоступно постижение всеобщих связей и отношений.

Но, помимо этих методологических затруднений, существуют и другие трудности, на которые неизбежно наталкивается социологизм как фило­софско-правовая гипотеза. Повторяем, эмпирически существует несомнен­ная связь между правом и обществом, но уполномочивает ли признание этой истины к тому, чтобы поставить знак равенства между правом и той социальной основой, на которой оно возникает? Существует, например, несомненная связь между обществом и явлениями человеческой речи. В этом смысле можно и язык назвать социальным явлением, полагая, что общество составляет некоторую реальную почву для образования языка, что язык есть одно из средств общения. Но эти заключения отнюдь не противоречат признанию того, что в явлениях речи обнаруживаются не­которые чрезвычайно существенные и отнюдь не социальные функции, — как, например, функции логические. С означенной стороны язык вовсе не есть только социальная функция, но скорее одно из символических средств закрепления и формулирования мысли. Подобным же образом и право, вырастая на почве общественных отношений, может и не сливаться по своему существу с общественными явлениями, может обладать своей собственной, вовсе не социальной природой. Возможность такого соотно­шения между правом и обществом становится вероятной, коль скоро мы примем во внимание следующее весьма важное соображение: утверждение, что право фактически невозможно без общества,— весьма правдоподобно, но оно становится очень сомнительным, если попытаться его перевернуть, утверждая, что общество невозможно без права.** Истину эту едва ли можно доказать фактическим путем, а только этот путь и доступен социологии. Сказанное показывает, что реальная связь между правом и обществом — односторонняя, а не взаимная, что никакой строгой естественной необ­ходимости эта связь не обнаруживает. На почве общества может вырасти право, как на земле может вырасти растение, — но оно может и не вырасти. Выросшее же растение, конечно, не сходно с землей, из которой оно выросло.

Впрочем, возможность того, что право, выполняя определенную со­циальную функцию, может обладать и своим собственным, особым со­держанием, — не отрицается даже крайними представителями социоло­гизма.*** Но спрашивается, каково же это особое "содержание", свойст­венное праву? Суть ли это условные связи человеческих установлений, или же стихия особого логического смысла с его особыми законами и отношениями? Иными словами, перед социологизмом встает та же про­блема, какая стояла и перед юридической догмой. Нельзя решить ее но­выми ссылками на "социальную базу", на которой вырастают правовые "надстройки", нужно искать какой-то совершенно новый выход, остав­ляющий за собой одинаково и юридическую догматику, и правовой со­циологизм.



3. Естественное право

Другой, — старый и традиционный, — выход из условности чистого юридизма указывается теорией так называемого естественного права. Понятие "естественное право" родилось по противопоставлению с пра­вом положительным, установленным, явившимся в результате челове­ческого изобретения; оно является символом всего в правовом смысле истинного, независящего от случая и произвола, соответствующего веч­ным законам справедливости. В основе учения об естественном праве, в качестве его всем понятной психологической предпосылки, лежит эле­ментарно простая, но в то же время научно чрезвычайно неясная мысль: всему произвольно установленному противостоит непроизвольное, не­установленное, само по себе и необходимо существующее; образцом таких свойств является природа; следовательно, неустановленное право есть право природное или естественное. Соблазнительность таких рас­суждений настолько велика, что ей поддавались не только донаучное мышление, но и научно дисциплинированные умы. Причем в первона­чальном донаучном мышлении идея природы выступала в роли простого наглядного символа,* в философской же и научной формулировке ей придавались различные и нередко противоположные значения, — об­стоятельство, служившее поводом к образованию различных типов уче­ний естественного права. Общим для всех них являются определения "вечности", "постоянства" и "всеобщего распространения", которые при­писываются естественному праву в отличие от положительного. Несо­мненно, характеристики эти были почерпнуты из первоначальных до­научных воззрений на природу, которая "всегда" и "везде" существует. Следует заметить, что именно эта попытка определить отличие естест­венного права от положительного права при помощи временных и про­странственных признаков является ахиллесовой пятой естественно-правовых учений, их основным и первородным грехом. Но других оп­ределений не знает природа, и если они и проникают в учения естественного права, то только незакономерно. В частности, можно насчитать следующие четыре основных типа в учениях об естественном праве, причем некоторые из них, в свою очередь, распадаются на не­сколько несамостоятельных подвидов.



1. Наиболее элементарное истолкование понятия о природе мы на­ходим в тех естественно-правовых учениях, которые основу естествен­ного права усматривают в различных, чисто естественных отношениях и связях, наблюдаемых в общественной жизни не только людей, но и животных. Подобное истолкование мы находим в учении об естествен­ном праве римских юристов,10 и в частности в известном определении естественного права Ульпиана:11 естественное право есть такое право, которому научила природа не только людей, но и других существ; к числу построенных на естественном праве отношений принадлежит связь между существами мужского и женского пола, именуемая браком, забота о детях, об их воспитании и т. д. Более узким характером обладает, по мнению Ульпиана, право международное (jus gentium): оно обще не всем живым существам вообще, но только людям. Еще более узким харак­тером обладает jus civile, как положительно установленное право данного государства.** Один из позднейших представителей названного воззре­ния, Исидор Севильский12 учил, что естественное право охватывает только человеческие отношения и есть проявление особого естественного инстинкта, а не человеческое установление.*** В таком толковании по­нятие естественного права охватывает те явления, которые своей реаль­ной основой имеют различные, наиболее общие, примитивные, "естест­венные" отношения между людьми. Оно совпадает, собственно говоря, с наиболее древними и с наиболее распространенными историческими институтами.* Воззрение это не может установить какого-либо прин­ципиального различия между положительным правом и естественным. Различие между ними — в степени, а не по существу. Естественное право есть то, которое наиболее тесно связано с естественными усло­виями человеческой жизни, следовательно, в отличие от положительного, наименее надуманно и искусственно. Мы имеем здесь дело с таким взглядом на естественное право, который с особой отчетливостью был развит некоторыми представителями современного социологизма, стре­мящимися построить учение о естественном праве "совершенно эмпи­рически и реалистически, вывести его из самих фактов общественной жизни". Естественное право сводится, как говорит один из представи­телей этого взгляда, к элементарному правоощущению, проявляющемуся везде, где юрист ссылается не на установленный правопорядок, а на потребности оборота, на интерес, на природу вещей, на целесообраз­ность, разум, верность, доверие и справедливость; основой своей оно имеет первоначальный естественный инстинкт, например, инстинкт се­мейный, таящийся в самой природе и не установленный каким-либо договором или соглашением.** Учение о естественном праве в названном толковании является, в сущности говоря, учением о реалиях права, — о жизненных и социальных отношениях, составляющих предмет право­вого регулирования. По теоретическому существу своему учение это совершенно совпадает с познанием социальных функций права. Оно дает, как мы видели, некоторый выход из условностей юридической догматики, однако не может решить проблему права по существу.***

2. Согласно другому, более глубокому толкованию, понятие природы принимается в буквальном, строгом, естественнонаучном смысле этого слова. В таком случае учение о естественном праве приобретает чисто натуралистический уклон и отождествляется с социальной физикой. Ес­тественное право в объективном смысле этого слова превращается в сумму естественных законов в смысле точного естествознания; естест­венное субъективное право становится проявлением естественных сил. Наиболее крайние направления подобного естественно-правового нату­рализма стремятся истолковать правовые явления как явления чисто механические, как род социального движения и его математически оп­ределяемых законов. В этих толкованиях впервые находит свое фило­софское обоснование идея "вечности" и "всеобщности" естественно-правовых законов как подлинных законов природы. Подобные чисто натуралистические теории естественного права в настоящее время до­вольно хорошо изучены, и вместо их подробной характеристики здесь можно сослаться только на соответствующую литературу.**** Одно только следует здесь подчеркнуть: если в праве и есть нечто неустановленное и безусловное, то категории природы всего менее подходят для его определения. С одной стороны, природа в научном смысле этого слова вообще ничего не знает о праве, с другой стороны, вечные нормы естественного права, всегда и везде существующие, принадлежат к об­ласти чистых вымыслов. И, наконец, если бы даже право и могло приобрести форму чисто природного существования, т.е. стало бы неизменным и вечным, подобно законам природы, что оно от этого выиграло бы? Естественно-правовая норма как вечный закон природы утрачивает всякий характер права. Если она действует с неизбежностью физического закона, то теряет смысл называть ее справедливой или несправедливой. Если же она действует, как некоторая естественная тенденция, то в чем же ее преимущество сравнительно с условными нормами положительного права? Ведь и они действуют как некоторые тенденции, разница только разве в большей устойчивости и относитель­но большем постоянстве. Другими словами, следует ли предположить, что норма положительного права, войдя в естественную привычку и ставши до известной степени автоматической, тем самым превращается в норму права естественного? С точки зрения чистого натурализма вывод этот неизбежен, так как натурализму неизвестны никакие другие определения, кроме устойчивости и постоянства. Если же дело идет о каких-то других определениях, то их, по-видимому, следует искать в области сверхприродных, метафизических отношений. Право, ими ха­рактеризуемое, будет с точки зрения природы уже не естественным, а прямо сверхъестественным.

3. Третье толкование сближает естественное право с правом боже­ственным, установленным верховным существом, как высший закон. Признак "естественности" равносилен здесь утверждению особого мета­физического существа права. Исторически названное толкование с пол­ной ясностью было высказано стоиками,18 влияние которых нашло от­клик и у римских юристов.* Позднее оно было воспринято отцами церкви19 и обосновано в схоластических учениях об естественном праве. Причем в схоластике,20 мы ясно нащупываем два различных направ­ления при истолковании понятия естественного права. Наиболее ярким представителем одного из них является Фома Аквинский,21 другого — Дунс Скот.22 В систематических интересах следует начать со второго, а потом уже перейти к первому. Дунс Скот учил, что источником права является божественное могущество. Существуют два рода могущества — могущество упорядоченное (связанное) и безусловное (свободное).** Принципом первого является действие сообразно закону и порядку, этим законом положенному; второе же не связано никаким законом и, следовательно, вправе поступать против закона. Этими двумя видами могущества обладает не только Бог, но и любое свободное существо. Но закон и справедливость находятся в руках Божьих, так что нет ничего справедливого, что не было бы им установлено. Оттого Бог может поступать справедливо, действуя иначе, чем предписывает уста­новленный им закон. Бог в силах в любой момент установить другой закон, который будет также обладать качествами справедливости. На­против того, не в руках человека лежит тот закон, сообразно с которым ему надлежит поступать. Оттого, действуя вопреки закону, человек всег­да поступает не надлежащим образом. Все, подчиненные божественному закону, поступают несправедливо, если с ним не сообразуются. Дуне Скот иллюстрирует свои мысли следующими примерами, напоминаю­щими небезызвестные теории современных государствоведов. "Все это можно пояснить, — говорит он, — на примере князя, его подданных и положительного права".*** Юристы различают два рода поведения — фактическое, исходящее из безусловного и неограниченного могущества, и юридическое, т.е. упорядоченное правом. Воля Бога действует фак­тически, как воля суверенного государства, так что все, истекающее из этой воли, и является правом. Богу нет нужды связывать самого себя правом, так как всякое право, всякая обязанность получают смысл от его установления. Но подданные должны поступать сообразно установ­ленному праву, так как у них нет способности устанавливать справед­ливое и несправедливое.****

Особенность изложенного воззрения заключается в том, что ему чужда мысль об особой природе божественного логоса, содержащейся в идее права. В том, что установлено Богом, нет особого существа, особой внут­ренней жизни, нет идеи. По существу своему правовой логос не отличается от условных установлений положительного права. Нужно отдать полный отчет во всех последствиях этой точки зрения: ни в коем случае она не может вывести нас из условности юридических установлений, наоборот, она придает этой условности особый метафизический смысл. В конце концов в праве все условно. В праве нет и не может быть никаких эйде­тических элементов.*

Противоположный взгляд на естественное право было обоснован Фомой Аквинским. Для него всякий закон и всякое право также имеют божественное происхождение. Однако, он связывает идею закона не с волей, а с разумом.** Учение о логосе или об идее права является центральной точкой философско-правовых воззрений Фомы Аквинско­го. Подобно тому, говорит он, как у всякого художника предсуществует идея того, что является продуктом его искусства, подобно этому и у всякого правителя должна предсуществовать идея порядка, сообразно с которым надлежит поступать подвластным. Эта предсуществующая идея именуется планом или образцом вещей, когда дело идет о твор­ческих актах; она именуется законом, когда дело идет об актах управ­ления. Таков предвечный закон — lex aeterna, — как идя божественной премудрости, предназначенная для управления всеми действиями и дви­жениями.*** Предвечный закон не может быть познан во всей его полноте человеком. Мы, люди, познаем только его излучение.**** То, что называют естественным законом, есть не что иное, как отпечаток предвечного закона в человеке.***** Все существа несут на себе этот отпе­чаток, но различным образом. Отпечаток вечного закона на человеке глубже и явственнее, чем на других существах природы — и оттого человек причастен к предвечному закону не внешним, но внутренним образом. Он не только управляется, но и сам управляет, сам предвидит свою судьбу.******

Естественное право как часть божественного логоса, как одна из идей — такое воззрение способно лучше, чем все другие, обосновать метафизическую природу права. Если существует такая идея права, в ней как раз мы и достигаем выхода из условности правовых установ­лений. Как совершенно справедливо заметил один из новых философов права, — ссылаясь на Лейбница,29 унаследовавшего свои воззрения из схоластической философии, — "право есть предвечная истина, основание свое имеющая не в воле и не в рассудке, но в существе Бога, поскольку сам Бог есть то, что он познает". "Право есть предвечная истина в том смысле, в каком предвечные истины находят свое выражение в матема­тических суждениях... Существует Бог, существует, следовательно, и пра­во, как всеобщее и необходимое определение его мира, черпающее жизнь в Боге и проистекающее из него". "Если право есть вечная истина и если оно существует необходимо, то оно не может последнее основание свое иметь в воле. Будь это последнее основание только в воле, всякое право было бы лишь случайной истиной, состоящей из произвольных постановлений и предположений; оно не имело бы в таком случае в себе никакой связующей силы".*******

4. Наконец, четвертое и последнее истолкование естественного права выводит нас, в сущности говоря, из естественных правовых теорий в тесном смысле этого слова. Мы говорим о так называемой этической теории естественного права, особенно ставшей популярной со времен Канта.30 С точки зрения кантианства естественное право есть "должное" право, — не запечатленный закон, но правовой идеал. Естественное право не есть jus constitutum, но jus constituendum.31 Осуществление его на земле последствием своим будет иметь введение в жизнь совершенного порядка. Изучение смысла, заложенного в идее "должного", приводит к полному противопоставлению должного сущему, особенно в смысле природного бытия. А оттого к миру должного нельзя прилагать и оп­ределения сущего; и, строго говоря", "должное право" нельзя именовать "естественным". Хотя сам Кант пользовался термином "естественное право", однако, начиная с него, термин этот начинает выходить из употребления. Философы начинают говорить уже не об естественном праве, а о праве разума и создают понятие новой науки — философии права.*

Основным недостатком этой философии "должного" является отрыв ее от метафизики и религии. В истории философии учение Канта пред­ставляет собою одну из последних попыток построения чисто научной и светской этики, — задача, которая, как мы думаем, является ошибоч­ной и невыполнимой. В этом смысле философия Канта есть завершение некоторых коренных заблуждений эпохи Возрождения и Реформации, и в то же время она является началом новой философской эпохи. В круге проблем, поставленных критической философией, были вырабо­таны понятия, оказавшие глубокое влияние на старое учение о логосе и впервые определившие для эйдетических изысканий35 особую пред­метную сферу.** Можно сказать, что в послекантовской философии уче­ние о логосе впервые нашло свой истинный предмет. И особенно здесь нужно обратить внимание на проблему "значимости? или проблему эйде­тического смысла, ставшую одной из центральных проблем послекан­товской философии. По-видимому, в этой проблеме впервые было до­стигнуто принципиальное преодоление естественного права при полном признании недостаточности юридического позитивизма.*** Те новые оп­ределения, которые были открыты в учении о "значимости", дали воз­можность существо юридического логоса освободить от свойств "есте­ственности", "вечности", "всеобщего распространения", — словом, от всех остатков натурализма, сохранившихся даже в наименее натуралис­тических учениях естественного права.**** Выход из условности положительно-правовых установлений должен быть найден не в учении о "естественных" элементах права, но в объективной структуре или эйдетической сущности правового логоса.



4. Феноменология и философия права

Изучение существа идеальной структуры предметов и эйдетических отношений особой успешности достигло в новейших феноменологичес­ких исследованиях. Я не думаю, чтобы какое-либо серьезное, настоящее или будущее, философское направление могло бы рассчитывать на сколько-нибудь удовлетворительное разрешение своих познавательных задач, не приняв во внимание опыта, приемов и результатов новейших феноменологических изысканий. Не может обойти их молчанием и фи­лософия права. Однако, принимая всецело положительные заслуги фе­номенологии, нельзя не сделать несколько оговорок, касающихся общего ее значения и ее границ.

Феноменологию называют философским знанием, — и к тому же еще научным. Феноменология есть философия как точная наука — такой взгляд был, как известно, подробно развит Гуссерлем в его носящей соответствующее заглавие статье.* Можно сказать, что эти взгляды Гуссерля являются кульминационной точкой современных стремлений к построению научной философии. С ними можно сравнить только философские воззрения позитивизма 42 также стремящегося придать фи­лософии чисто научную форму. Не случайно сам Гуссерль ссылается на эти воззрения и делает их отправной точкой своих рассуждений.**

Для исторических судеб философии характерна одна черта, не раз отмеченная историками и по существу своему чрезвычайно примеча­тельная. Философское знание в своей, по крайней мере западной, исто­рии всегда являлось той лабораторией, в которой вырабатывались ос­новные научные идеи и гипотезы. Брошенные в виде гениальных про­зрений и еще не опознанных во всех своих логических последствиях интуиции, — гипотезы эти впоследствии становились предметом специ­ального научного изучения и полагались в основу той или иной области научно-позитивного знания. Исторически все или, по крайней мере, главнейшие гипотезы современной науки выношены были философией и рождены ею, как, например, теория бесконечно малых, учение о со­хранении энергии, атомизм, теория эфира, различные воззрения на жизнь, в частности витализм, учение о происхождении видов и т. д.

И, в свою очередь, гипотезы эти, в особенности тогда, когда они получили научное обоснование, стремились завладеть философией, стать на ее место и отождествить себя с нею. Таково происхождение всякого позитивизма, пытающегося рожденное поставить на место родившего, продукт — на место источника, положительную гипотезу — на место живого миросозерцания. Но нужно признать, что совершенно таким же характером отличается вышеупомянутый взгляд Гуссерля на философию как строгую науку. В основе его лежит блестящая интуиция, открываю­щая нам некоторую новую сторону мирового целого и дающая целый ряд способов для его познания и постижения. Феноменология как ин­туиция всеобщего, как способ вчувствоваться и вмыслиться в идеи есть познавательный прием, открывающий перед нашим умственным взором ряд совершенно новых, почти что неизведанных отношений. Феноме­нология открывает перед нами новый мир духовных предметов, — от­крытие которых без преувеличения можно сравнить с открытием х-лучей или радия в физическом знании. Феноменология приобретает особую ценность в атмосфере современного философского эпигонства, — того особого способа философствования по поводу чужой философии, кото­рое лишено подлинного предмета знания и выродилось в безжизненную и беспредметную книжную мудрость. Однако, при всех этих чисто по­ложительных свойствах, феноменология, превращенная в философию и ставшая миросозерцанием, является порождением того же глубоко оши­бочного стремления к позитивизации, образцы которого мы видим в натурализме, биологизме и других попытках подменить целостность мира одной из его частей. Мир в его целом не есть только всеобщее. В мире существуют также явления конкретные, чисто единичные и ин­дивидуальные. Тот, кто хочет обнять мир в его целостности, обязан принять во внимание и то, что не определяется всеобщим. Мир есть не только идея, но и эмпирический факт. Изучение идей схватывает только одну сторону мира, один его элемент, а не весь мир в целом. И если изучение идей есть род точного знания, то изучение мира в целом не может быть знанием безусловно точным, поскольку в знании этом со­держатся элементы чисто исторические, находящие выражения в фак­тических, а не рациональных истинах. Поэтому философия, понимая ее, как знание о целом, не может быть точной наукой. Кто в наше время стремится к построению философии как точной науки, уподобляется тем древним философам, которые, открыв в мире количественные отноше­ния, отождествили существо мира с числом; или тем материалистам, которые, открыв материальное лицо природы и опознав некоторые законы, управляющие материей, сделали заключение, что мир в целом чисто материален; или тем гносеологам, которые, познав соотноситель­ность объекта с субъектом, пришли к выводу, что все познаваемое нами как мир чисто субъективно по своему существу.

По нашему мнению, феноменология не есть философия, но род особого точного знания об идеях, о всеобщих отношениях. Знание это является ограниченным, так сказать, снизу и сверху. Нижняя граница его положена наличностью чисто эмпирических временных отношений, которые не познаются феноменологически и требуют особых приемов исследования и постижения. Сверху феноменология ограничена такими объектами, которые не суть временные факты и не суть идеи, но выше первых и вторых. Таково все божественное, требующее иных, не фено­менологических путей постижения, особого религиозного опыта. Совре­менные феноменологи, надо признать, не всегда отдают себе отчет в этих границах феноменологии. Они склонны феноменологию превратить в некоторую универсальную науку, в своеобразный mathesis universalis. Как старые физицисты все вопросы знания стремились решить more geometrico, так современные феноменологи всё хотят решить more phaenomenologico. Здесь и лежит источник их взгляда на философию как на точную науку.*

Философия по существу своему всегда есть миросозерцание, т.е. интуиция мирового целого как целого. Такая интуиция включает в себя не только постижение мира, но и постижение судеб познающего этот мир человека, его места в мире и его отношения к миру. В силу этого миросозерцание не может не включать в себя некоторых чисто конкрет­ных и чисто субъективных моментов. Невозможно, чтобы миросозер­цание было чисто объективным, выраженным в ряде точных формул, подобных формулам математики. В таком миросозерцании утратится момент конкретности, становления, истории, жизни и личной души. Миросозерцание не есть только сумма теоретических истин, но также и акт — исторический или личный. При построении миросозерцания огромное значение имеет характер чисто теоретических, "точных" его элементов. Ясно, что тот, кто умеет познавать идеи и постигать их смысл, будет иметь другое миросозерцание, чем человек, круг познания которого ограничивается материальным миром и его отношениями. Но одно умение познавать идеи не дает еще миросозерцания, не образует его. Исходя из этого, мы столь же решительно отвергаем в вопросах миросозерцания полный скептицизм по отношению к научному знанию, сколь определенно отрицали мы попытку построить миросозерцание как точную науку.

Если заменить довольно неопределенное и не всегда точное понятие философии понятием метафизики, — также не вполне точным по своему смыслу, — можно сказать, что метафизика слагается как равнодейст­вующая двух элементов — всеобщего и единичного, рационального и иррационального. Феноменология как род познания всеобщего, являет­ся, таким образом, частью метафизики, а не всей метафизикой в целом. Отождествление метафизики с феноменологией обозначало бы отрица­ние самостоятельности временного, исторического, фактического бытия. Оно приводило бы к своеобразному рационализму, полагающему, что все вопросы миросозерцания могут быть выражены в самоочевидных истинах, познаваемых, правда, созерцательно, однако же чисто априор­ных по своей природе. Оно упускало бы из виду тот существенный факт, что многочисленные и, может быть, самые загадочные явления этого мира неопределимы с точностью самоочевидных истин, не выра­зимы в априорных суждениях и могут быть схвачены только в смутном предчувствии, в эстетическом созерцании и в откровении религиозного опыта.

Сказанным определяется и отношение феноменологии к философии права. Феноменология не может быть отождествлена с философией пра­ва, хотя и является существенной частью всякой научно оформленной философско-правовой системы. Философия права в своем целом есть один из моментов миросозерцания как целого философии. И поскольку всякому миросозерцанию неизбежен временный, исторический момент, постольку философия права не может его избегнуть. В настоящее время, особенно в русской философии права, пробуждаются стремления, на­правленные к удалению из нее всяких элементов "научности". В таком понимании философия права отождествляется с искусством угадывать и прозревать социальные идеалы. Философами права в истории чело­веческой мысли были, согласно этому воззрению, люди, интуитивно узревшие в известные исторические моменты политические и социальные судьбы человечества, указавшие пути его исторического движения, фор­мулировавшие его политические и социальные мечтания. Таков был Сократ47 и Платон,48 отцы церкви, Руссо49 и Монтескье.50 Таковы в Новейшее время Хомяков51 и Достоевский, пророки будущего церков­ного общения между людьми. Научная или, вернее, наукообразная фор­ма, в которую нередко облекались политические идеалы, является более или менее ненужным и не существенным для них балластом. Воззрение это справедливо, поскольку старая мечта позитивизма о научном по­строении идеалов является мечтой несбыточной и ложной. Идеалы ро­дятся как продукты иррационального и, по большей части, смутного стремления к лучшему, а не как результаты математического подсчета и разумной выкладки. Однако то, что прозревается в них, — их пред­метное содержание, их смысл, — обнаруживает в себе элементы идеи. Вообще говоря, утверждение творческой интуиции отнюдь не отрицает начал разума. То, что явилось предметом гениального прозрения, отнюдь не должно быть совершенно неразумным и случайным по своему внут­реннему существу. Даже в самых иррациональных стремлениях наших может открываться некоторый присущий им внутренний смысл.

Полагать, что феноменология может дать приемы и методы для прозрения правовых и социальных идеалов, — это значило бы не отдавать отчета в существе и феноменологического исследования, и в природе идеала. Вопрос о правовом идеале есть один из вопросов миросозерца­ния, — вопрос в вышеозначенном смысле метафизический, а не фено­менологический. Решить его можно при помощи опыта, однако это будет совершенно другой опыт, чем тот, при помощи которого мы созерцаем идеи и сущности. И менее всего это будет опытом научным. Открытие идеала есть акт более веры, чем знания. Живые идеалы про­возглашаются и проповедуются, а потом уже познаются. Но не меньшим заблуждением является взгляд, что познание идеалов исключает путь феноменологии. Кто не хочет и не может заниматься одними деклара­циями и проповедями, кто хочет познавать и понимать, кто хочет из­лагать понятое и учить ему, тот неизбежно принужден вступить на дорогу феноменологического исследования. Познание структуры идеала и его элементов, — рассмотрение основных вопросов, связанных с самим понятием идеала, отношение этого понятия к другим смежным понятиям и все подобные вопросы, — уже не могут быть решены путем провоз­глашения и проповеди. В масштабе всеобщих отношений и связей они решаются только феноменологически — т. е. путем адекватного описа­ния тех данностей, которые наблюдаются в подлежащем изучению пред­мете.



ПРИМЕЧАНИЯ

1 Лабанд Пауль (1838—1918) — немецкий государствовед. Был ведущим теоретиком государства и права кайзеровской Германии, а также главным пред­ставителем позитивистского течения в этой области.

2 Лабанд. Государственное право в немецком праве, 1895. Предисловие ко 2-му изданию.

3 Релятивизм — методологический принцип, состоящий в абсолютизации относительности и условности содержания познания

4 Ср. Р. фон Иеринг. Дух римского права. 2-е изд. Иеринг Рудольф (1818—1892) — видный немецкий правовед. Разрабатывал теорию права с позиций учения о социальных целях. Определял право как совокупность условий общественной жизни, которые обеспечиваются государ­ством с помощью средств внешнего принуждения. Право, по Иерингу, содержит в себе три важнейших элемента: зависимость от принуждения, норму, социаль­ную цель.

5 И. Корнфельд. Общее учение о праве и юриспруденция. 1920. С. 6: "Во избежание заблуждений общее учение о праве должно отказаться от субъектив­ных формулировок понятий и дефиниций, имеющих место в отдельном право­порядке, будь то в плане законодательства или в плане юриспруденции. Стрем­ление не черпать знания непосредственно из социальных процессов, а выводить их из понятий и суждений, которые составляются и формулируются представи­телями какой-то отдельной области права, ошибочно, как неизбежна и неудача всякой юриспруденции, желающей черпать практические указания из понятий, полученных вне правовых источников своей области..." (русский текст) "что всякое положительное право в отдельности, его правовые установления и пра­вовые отношения в действительности суть данные примеры всеобщих социоло­гических эмпирических понятий..." (с. 65).

6 С. 4. "Таким образом, юриспруденция занимается не повсеместно неиз­менными отвлеченными бытиями права и его составных частей, а той или иной материальной формой отдельного права ... И напротив, общее учение о праве рассматривает каждый отдельный данный в истории правопорядок в целом как образец общего представления о положительном праве вообще, а все от­дельные правовые установления и правовые отношения, имеющие место во всяком правопорядке как специализации общих, то есть действительных для всякого человеческого опыта понятий. Но, разумеется, эти всеобщие понятия всякого юридического опыта не могут быть установлены посредством того же самого опыта. Установление и нахождение их есть чисто умозрительная задача".

7 "Точно так же, как вещь или отношение, в природе наблюдаемое как нечто уникальное, в естественной науке положено относить к определенному виду, так и общая наука о праве в каждом, хотя бы и единичном, явлении права должна усматривать осуществление общего объекта представления, который может повторяться в неограниченном количестве" (с. 4).

8 "речь идет о толковании правовых явлений в плане введения их в единый мир опыта, о логическом включении науки о праве в единый комплекс знаний человечества"... (с. 11-12).

9 Новгородцев Павел Иванович (1866—1924) — выдающийся русский право­вед, философ, социолог. Начиная с 1896 г. преподавал в Московском универ­ситете, с 1903 г. — в должности профессора по кафедре энциклопедии права и истории права. После увольнения по политическим мотивам из Московского университета занимал должность ректора Московского высшего коммерческого института (1906—1918 гг.). С 1904 г. — член совета "Союза Освобождения", с 1905 г. — член партии кадетов. В 1917 г. был избран в состав ее ЦК. За участие в "Выборгском воззвании" в 1906 г. был арестован. Не приняв Октябрьской революции, занимался активной антибольшевистской деятельностью. В 1920 г. эмигрировал в Берлин. С 1921 г. окончательно обосновался в Праге, где основал Русский юридический факультет в местном университете и возглавлял его до своей кончины. Провозгласив необходимость поворота к философско-правовому идеализму, П. И. Новгородцев стал признанным главой школы "возрожденного естественного права" в России. Стремясь дополнить субъективную этику Канта отдельными положениями этики Гегеля, Новгородцев создал свою оригинальную естественно-правовую философию. По Новгородцеву, разумное начало личности есть автономное нравственное начало. Разум является единственным источником идеи должного, морального закона, который представляет собой факт чистого сознания, сам по себе достоверен, независим от исторической необходимости. Новгородцев уделял серьезное внимание исследованию социалистических и анар­хических теорий как наиболее влиятельных форм западного социологического утопизма. Только принципы православной веры, считал он, такие как всеобщая любовь во Христе и чувство всеобщей и всецелой взаимной ответственности, позволят создать национальное государство, объединяющее общество на началах подлинно правовых и нравственно-христианских.

10 Римские юристы — крупнейшими юристами в Римской империи официально считались Гай, Пипиниан, Павел, Ульпиан, Модестин.

11 Ульпиан Домиций (179-228) — один из крупнейших римских юристов. Был учителем императора Александра Севера. Сочинения Ульпиана послужили материалом для целой партии пандектов Юстиниана.

12 Исидор Севилъский (560—636) — испанский богослов и церковный деятель. С 600 г. — епископ. Его работы "Сентенции" и "Этимология" оказали большое влияние на философскую, этическую и общественно-политическую мысль Средневековья.

13 "Естественное право есть то, чему учит вся живая природа; ибо право это свойственно не только роду человеческому, но всему живому, что есть на земле и на море, а также и птицам. Отсюда происходит союз мужского и женского, который мы называем супружеством; отсюда рождение потомства, отсюда воспитание; и так мы видим, что и прочие живые существа, даже дикие звери, подчиняются этому праву. Человеческое право есть то, что не вполне отрицает естественное и человеческое, но и не вполне им подчиняется; так, если что-то прибавить, а что-то отнять от общественного права, получим право частное, то есть гражданское." Digesta Justiniani Augusti, в ред. Т. Моммезена, т. I, с. 1-2.

14 Св. Исидор Севильский. О словопроизводстве, кн. V, гл. IV, § 1 (Migne (ред.) Patrologia Iatina, т. 82). "Естественное право свойственно всем народам и соблюдается по природному инстинкту, а не по установлению, чтобы соединять мужей и жен, заводить и воспитывать потомство, всем владеть имуществом и приобретать все, что есть на небе, на земле и на море".

15 Карлайл Р. У. и Карлайл А. Дж. История средневековой политической теории на Западе, т. I, с. 43: "Впечатление, которое производят на нас эти пассажи, таково: авторы имеют в виду некие первобытные обстоятельства, некие первичные или природные институты рода человеческого, а не наиболее древние и распространенные, описывающие естественное право как нечто соблюдаемое "по природному инстинкту, а "не по установлению."

16 Ср. Э. Юнг. Проблема естественного права. 1912, с. 43, 55.

17 Спекторский Евгений Васильевич (1875—1951) — философ, правовед, тео­ретик культуры. Преподавал в Киевском университете, с 1913 г. — в должности профессора. В 1918 г. избран деканом юридического факультета, затем ректором этого университета. В начале 1920 г. эмигрировал. Был профессором Белград­ского, затем Люблянского университетов в Югославии. С 1947 г. до кончины — профессор Св. Владимирской православной духовной академии в Нью-Йорке. Наиболее важной работой Е.В.Спекторского является труд "Проблемы соци­альной физики в XVII веке" (1910—1917 г.) В нем детально анализируются "моральные" и "физические" мировоззрения XVII столетия, прослеживаются их взаимовлияние и концептуальные взаимозаимствования. Спекторский показы­вает, что идеалы механического объяснения рассматривались мыслителями того времени как универсальные, приложимые и к социальной сфере. Ряд его работ посвящен семантике общественных наук, под которой он понимал историко-генетический анализ их терминов и понятий, а также историю социальных идей. В 1925 г. в Праге Спекторский опубликовал книгу "Христианство и культура", в которой обосновал положительное значение христианства для философии, науки, искусства, для развития права и государства, для укрепления идеи лич­ности. Автор большого количества работ по истории философии, права, лите­ратуры.

18 Стоики — представители древнегреческой школы стоицизма, основанной Зеноном из Китиона около 300 г. до н. э. Крупнейшие представители стоициз­ма — Зенон, Хрисипп, Сенека, Марк Аврелий. Согласно учению стоиков, мир является одушевленным, телесным, разумно устроенным существом, организу­ющим все свои части в целесообразно устроенное целое. В мире различаются два начала: "бескачественное вещество" и всепроникающий логос.

Логос — понятие древнегреческой философии, означающее одновременно "слово" и "смысл". В учении Гераклита Логос — высший закон бытия, основа его гармонии. Учение о логосе получило развитие в философии неоплатонизма и в христианской догматике. В христианском вероучении мировой Логос соот­носится со вторым Лицом Троицы, Иисусом Христом, рожденным от Бога-Отца "прежде всех век". В философии Нового времени заметна тенденция к рацио­нализации учения о логосе. В учении Гегеля логос трансформируется в "логи­ческое" — субъективно-субстанциальное единство природы духа. Некоторые русские философы (П. А. Флоренский, В. Ф. Эрн) употребляли понятие логоса для обозначения "цельного" знания, характеризующегося равновесием ума и сердца. Рационализированное понятие логоса использовалось и в неокантиан­ской философии, к которой примыкал Н. Н. Алексеев (см.: Эрн В. Ф. Борьба за Логос // Сочинения. М., 1991. С. 11-156).

19 Отцы Церкви — крупнейшие деятели Церкви, создавшие ее догматику и организацию. К ним относятся святые Афанасий Александрийский, Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст, Иоанн Дамаскин.

20 Схоластика — средневековая университетская философия, которая ха­рактеризовалась принципиальным подчинением примату католической теологии, соединением догматических предпосылок с рационалистической методикой и особым интересом к формально-логической проблематике. Основные дискуссии схоластических философов проходили по вопросам соотношения веры и разума, а также о природе всеобщих понятий — так называемых универсалий. Круп­нейшие представители схоластической философии — Росцеллин, Абеляр, Ан­сельм Кентерберийский, Фома Аквинский и др.

21 Фома Аквинский (1225—1274) — крупнейший представитель средневековой схоластики. Основу учения Фомы Аквинского составляет философия Аристотеля, которую он интерпретирует с позиций христианской догматики. Оказал большое влияние на становление европейской правовой мысли и учения о "естественном праве". Фома приводит иерархическую схему права, включающую в себя: 1) вечное, или божественное, право, представляющее собой совокупность всеобщих божественных принципов правления миром. Вечное право является источником всех других производных форм права; 2) естественное право, которое представляет собой совокупность правил вечного права, отраженного в сознании человека; 3) человеческое, или позитивное, право. Последнее выводится из вечного права, но не непосредственно, а опосредованно и является изменяемым, хотя и имеет некоторые постоянные элементы. Учение Фомы Аквинского официально признано философской доктриной римско-католической церкви.

22 Дунс Скот Иоанн (1266—1308) — средневековый теолог и философ, представитель схоластики. Философская традиция, восходящая к Дунсу Скоту, была противоположна томизму. Дунс Скот более резко, чем Фома Аквинский, противопоставлял веру и знание, теологию и философию. Разум, согласно его учению, может познать только сотворенные вещи, Бог не доступен его познанию. Однако философское познание способно к постижению бытия, общего и Богу, и тварным вещам. Одно из центральных положений философии Дунса Скота — свобода воли человека. Возможность научного знания обосновывал наличием в разуме самоочевидных истин.

23 "Могущество упорядоченное" и "могущество безусловное". См. Дунс Скотт. Произведения, новое издание. Париж, 1893, т. 10: "Quaestiones in Primum Librum Sententiarum", Lib. I, Dist. 34, p. 714.

24 "Потому говорят юристы, что кто может поступать фактически, у того могущество безусловное, а кто юридически, у того могущество упорядочено правом". Там же, с. 714. (рус. текст): "Учитель говорит, что когда мы говорим о могуществе безусловном, юристы говорят о фактическом; а когда говорим о могуществе упорядоченном, они говорят о юридическом. Ведь можем мы то, что можем юридически". Комментарий, 2, С, с. 747.

25 "Справедливость, закон есть то, что угодно Богу" — (рус. текст) Ш.Журдэн. Философия Св. Фомы Аквинского, т. II. Париж, 1858, с. 103 (рус. текст).

26 "Святой Фома, — как говорит названный автор, — самым решительным образом возражал против систем, связывающих творение и порядок мира с божественным произволом. Это мнение, справедливо отвергнутое Святым Учи­телем (прим. перев.: Doctor Angelicus — принятый в литературе эпитет для Фомы Аквинского, обычно не переводится, но здесь переведен на фр. яз.), упорно отстаивает Дунc Скотт и прежде всего переносит на нравственность — сферу, где оно более всего противоречит разуму"...

27 Фома Аквинский. Сумма теологии, Кёльн, 1639, Части первая и вторая, т. I. Qu, XV Art. I: "Закон как правило и мера действий вторичен в отношении действующего (лица)... Правило же и мера человеческих действий есть разум, который составляет первооснову человеческих действий", (рус. текст). Там же, Qu. ХСIII, Art. IV.

28 Там же, Qu. ХСIII, Art. I: Соответственно утверждаю, что как у всякого мастера предсуществует замысел произведения, так же и у всякого правителя должен предсуществовать замысел порядка, согласно которому надлежит посту­пать подвластным. И как для творческих актов замысел называют искусством или образцом в ремесле, так акт замысла управления считается законом для замыслов подвластных ... Богу же по его премудрости надлежит все сущее, включая и мастеров, и произведения... Он же правитель над всеми актами и движениями отдельных созданий... И поскольку по замыслу божественной пре­мудрости создана вся их совокупность, то замысел имеют и искусство, и образцы, и идеи: таким образом, замысел божественной премудрости который движет все к высшей цели, считается законом для замыслов. А способствует этому пред­вечному закону не что иное, как замысел божественной премудрости, которым направляются все акты и движения"...

29 Лейбниц Готфрид Вильгельм (1646—1716)
следующая страница >>



После года лечения психиатр сказал мне: «А может быть, жизнь — занятие не для каждого». Ларри Браун
ещё >>