Генрих Аверьянович боровик (Боровик Генрих Авиэзерович) пролог - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Генрих Аверьянович боровик (Боровик Генрих Авиэзерович) пролог роман-эссе... 11 3320.12kb.
Берман Борис Исаакович, Боровик Артем Генрихович, Боровик Генрих... 1 13.26kb.
«Реформация в Европе» 1 13.42kb.
И оганн Генрих Песталоцци 1 19.03kb.
Уильям Шекспир Король Генрих IV 1 часть 1 53.11kb.
Научные направления: Фундаментальная тема научных исследований «Теоретические... 1 143.16kb.
Генрих Шлиман (Сокровища Трои) 1 184.65kb.
Генрих Манн: молодые годы короля Генриха IV 1 58.64kb.
Французы: генрих 1 45 лет, король Франции 5 710.22kb.
Елена Боровик: Какова основная идейность группы? Имеется ли четкая... 1 63.35kb.
Роль сосудистых реконструкций в хирургии опухолей гепатопанкреатобилиарной... 1 124.8kb.
«Модель сопровождения детства» 1 27.86kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Генрих Аверьянович боровик (Боровик Генрих Авиэзерович) пролог - страница №1/12

Генрих Аверьянович БОРОВИК

(Боровик Генрих Авиэзерович)

ПРОЛОГ

(Окончание)

РОМАН-ЭССЕ

Журнал «РОМАН-ГАЗЕТА», №3 (1081), 1988


ORC: Олег-FIXX (fixx10x@yandex.ru)

© «Роман-газета», №3, 1988 г.

© Издательство «Правда», 1984 г.

Генрих Боровик

ПРОЛОГ

Роман-эссе

(Окончание)

Начало см. «Роман-газета» № 2, 1988 г.



В кафе входит женщина в эффектнейшей нейлоновой шубе, хотя на улице теплым-тепло: разгар бабьего лета. Когда-то, надо полагать, шуба была совсем белой, а ныне с легким желтоватым налетом, будто прокуренная, но все еще эффектная. Шляпа — огромная, чёрно-белая — тоже весьма заметна. И пушистая непонятного происхождения чёрная муфта. И золотая сумка. И сиреневые перчатки. И фиолетовые туфли. И чёрные узорчатые чулки. И густые нейлоновые ресницы. А лицо — целая палитра художника! Все оборачиваются в её сторону. Она с улыбкой подходит к свободному стульчику и несколько тяжело взбирается на него.

  • Хай, Лючи!

  • Хай, Бетси!

Лючи, не спрашивая, уже ставит перед ней вместительную вазочку с шоколадным, мороженым и кусок сладкого сырного пирога. Толстая Бетси — можно предположить, что ей лет пятьдесят, — начинает с удовольствием поглощать еду, болтая при этом тонкими сухими ногами.

  • Скоро зима? — говорит Лючи.

  • Вчера из чистки, — отвечает Бетси и с удовольствием поглаживает ладонью мех, отчего тот слегка потрескивает.

  • Не жарко?

  • Плевать.

  • Как же вы можете голосовать за фашиста? — возобновляет разговор лысый и заканчивает свою сосиску.

  • За фашиста? Я бы никогда не голосовал за фашиста! — твёрдо произносит человек в шляпе и даже снимает её от возмущения и кладет на колени. — Он не фашист. Он сам сказал, что он не фашист. Я читал.

  • Это верно, — соглашается Лючи. — Он говорил.

  • А вы за кого, Лючи? — спрашиваю я.

Лючи улыбается:

  • Я пока нейтральный. Мне на такой работе нельзя иааче. Сразу пойдут споры.

  • Ну, а если по секрету? — спрашиваю я.

  • По секрету — наверное, всё-таки за Уоллеса.

  • Почему?

  • Он простой парень. Он за нас. Слушали? Он сам сказал.

  • Эй, Бетси! — вдруг весело кричит мой сосед в очках.— Вот тут мистер иностранный журналист. Интересуется, за кого мы будем голосовать. Ну-ка, что ты ему ответишь?

Бетси перестаёт есть. Смотрит на меня через головы мужчин и на всякий случай поправляет шляпу,

  • Я ещё не решила, — говорит она жеманно. — Туда поближе к выборам, решу,

  • Ну, а всё-таки! — требует мой сосед и подмигивает мне.

  • Я была за Кеннеди. Очень симпатичный.

  • А я за Хэмфри, — говорит мне сосед доверительно.

  • Почему?

  • Да уж за Хэмфри, — повторяет мой сосед таким тоном, будто знает нечто такое про демократического кандидата, что не позволяет ему голосовать иначе. Он делает большую паузу и потом поясняет значительно: — Потому что я не такой дурак, как другие.

  • Кто другие?

  • Другие таксисты… Они почти все за Никсона. А я не дурак. Я за Хэмфри. — Он показывает пальцем на внутренний карман пиджака, где хранится бутылка. — Хотите?.. Зря… От неё не пахнет. Лучшее дело для шоферов. Из бутылки пахнет, а изо рта ни-ни.

Трам-тарарам-пам-бах-бах, — вдруг обрушивается на нас лавина звуков. Таких мощных и неожиданных, что все вздрагивают и даже, кажется, стаканы на стойке звякнули. Оказывается, к окну подъехал агитгрузовик с надписью на борту: «О'Двайра — в сенаторы». Шестеро молодцов на нем неожиданно грянули марш. От инструментов — далеко не камерных — провода к громкоговорителям.

  • Дьяволы! — вдруг раздаётся крик, который перекрывает рев оркестра. — Дьяволы! Ни шиша вы не получите моего голоса!

Это кричит Бетси, Ножиком она пытается снять с подола великолепной шубы большой кусок мороженого, который упал с ложки, когда она вздрогнула от музыкального испуга.

  • Ни за какого О'Двайра, ни за какого Кеннеди, ни за какого Хэмфри, ирлашки проклятые!

У неё ничего не получается с мороженым, потому что одна рука — в прекрасной пушистой муфте, Бетси снимает муфту. И та падает на пол. И Бетси — о-хо-хо!— сползает с высокого стула и наклоняется. Ну, и подол при этом, сами понимаете, касается не очень чистого пола. Когда над стойкой снова наконец появляется эффектная чёрно-белая шляпа, под ней уже не приветливое, а злое лицо Бетси с явным преобладанием малинового цвета.

  • Можете записать, мистер журналист! Бетси не будет голосовать за этих идиотов! — кричит она мне.

  • За кого же вы будете голосовать, мадам? — не без интереса спрашивает лысый.

  • А хотя бы за него! — с вызовом говорит Бетси и кивает на телевизор. — За него. Он этого безобразия не позволит — пугать людей, Он их прижмёт, будьте уверены.

  • Но он и вас прижмёт, мадам, — продолжает приставать лысый. — Он вашу сестру не любит.

  • А при чём тут это? — отмахивается презрительно Бетси. — Я женщина порядочная. Давно уже не работаю.

Оркестранты продолжают бешеным темпом наигрывать какую-то мелодию. Уоллес в телевизоре рассылает воздушные поцелуи и е шиком отдает честь своим сторонникам. Толпа же все кричит, как уверяет диктор, «наполовину за Уоллеса, а наполовину — против…».

А ведь, пожалуй, я был не очень точен и слишком оптимистичен, когда сказал двум агитстарушкам из Таскалусы, что на Севере их кандидат выглядит неважно…

* * *
Да, несколько месяцев назад многие были слишком оптимистичны. Потуги Уоллеса казались такими несерьёзными!

Я помню, как Хюберт Хэмфри позволял себе острить тогда: «Думаю, что Джордж Уоллес не сможет привлечь на свою сторону даже коров…» Теперь чуть ли не в каждой речи вице-президент называет Уоллеса не иначе как «апостолом страха и расизма». И в голосе нет былого юмора.

Уже давно Ричард Никсон объявил, что Уоллес достиг «вершины» своей популярности, дальше она развиваться не будет, а, наоборот, пойдёт на убыль.

Но опросы общественного мнения показывают другое.

Передо мной данные института Гэллапа. И по его предсказаниям Уоллес получит на выборах не меньше 20 процентов голосов.

Бывший боксёр из Алабамы, которого считали не более чем маленьким провинциальным политическим демагогом, вдруг совершил «невероятное». Он стал реальной силой, реальной опасностью.

Боже! Каким образом?!

В либеральных газетах началась паника: фашистская угроза над демократической Америкой!

Передаются из уст в уста мрачные новости:


  • Ни Хэмфри, ни Никсон на митингах не вызывают у своих слушателей такого энтузиазма, какой выколачивает Уоллес…

  • В Бостоне, несмотря на дождь, его пришли слушать 20 тысяч человек, а ведь Бостон всегда считался городом обоих Кеннеди.

  • Слышали? В Миннесоте, в городке Роквилл, где шансы Уоллеса никогда не считались высокими, на собрании пожарников 47 человек из 50 носили значки «Уоллеса — в президенты!».

  • На автомобильных стоянках в Детройте стоят машины фордовских рабочих, и представьте, ряд за рядом, сплошными линиями на бамперах: плакаты: «Уоллеса — в президенты!»

  • В главную штаб-квартиру Уоллеса в столице Алабамы Монтгомери каждый день приходит от 10 до 20 тысяч писем. В большинстве конвертов не только письма, но чеки на суммы — от 5 до 50 долларов. Говорят, что ежедневно Уоллес получает в виде таких мелких пожертвований на свою избирательную кампанию в среднем 70 тысяч долларов.

Кто эти люди? Почему идут за Уоллесом? Чем он их «берет»? Может быть, личными данными? Новыми формами проведения избирательной кампании?

Журналисты, сопровождавшие его, дают справку.

Общается с публикой старомодно. Его «шоу» поставлено раз и навсегда и не меняется при переездах из города в город. Обычно перед митингом выступает некий Сэм Смит с оркестром Американской независимой партии. Оркестр играет старомодные мелодии, которые незаметно переходят в «Боже, благослови Америку». Затем на помосте появляются две крашеные блондинки по имени Мона и Лиза, которые исполняют в два голоса несколько песенок. Заканчивают куплетами: «А вы за Уоллеса?» Вообще музыкальный репертуар кандидата Независимой партии довольно богат. Есть даже «Вальс Джорджа Уоллеса».
Голос отдай Америке

Бело-красно-голубой.

Голос отдай Уоллесу,

Джордж всегда с тобой.

Он разгонит красных,

Словно простых овец.

Танцуй же с нами вальсы,

Джордж Уоллес — молодец.


Не вершина поэзии, но, как считают специалисты, мило и трогательно.

После развлечений наступает черед самого кандидата. Обычно его представляет путешествующий с ним редактор еженедельной газеты из города Йорка (штат Алабама). Редактор произносит всегда одинаково краткую, но напористую речь, восхваляющую кандидата Американской независимой партии. Пока он говорит, девицы Уоллеса (по мнению журналистов, они не лучше и не хуже девиц Никсона и Хэмфри), одетые в темные юбки и светлые блузки, обходят с желтыми ведерками собравшихся — на предмет сбора пожертвований. Когда девицы и Смит заканчивают свое дело, появляется Джордж Уоллес.

Его речь заготовлена раз и навсегда. Он не ищет новых слов. На каждом митинге одно и то же. Позволяет себе лишь менять местами абзацы речи или иногда опускать некоторые из них. «Ну, а теперь поговорим о Вьетнаме», — произносит он. Или: «Ну, а теперь поговорим о расах». Пока толпа воодушевлённо хлопает, оратор сморкается в большой белый платок.

Обычно он критикует обоих своих противников, Хэмфри и Никсона. Но дозирует критику строго в зависимости от того, кто из них, согласно опросам общественного мнения, находится впереди. Раньше, когда шансы Хэмфри считались выше, он обрушивался на демократа. Теперь, когда Хэмфри поотстал, Уоллес обрушивается на республиканца.

Он доволен, когда на митинг приходят противники с плакатами «Долой Уоллеса!» или вроде того. Тогда он отпускает в их адрес несколько заготовленных острот: «Приходите ко мне после митинга, я поставлю автограф на ваших подошвах», или (по поводу длинных волос): «Наверное, в вашем городе бастуют парикмахеры»; потом натравливает на них своих сторонников. Словесная потасовка, бывает, переходит в физическую. Уоллес всегда приветствует такой исход дела, потому что в этом случае репортаж о митинге обязательно попадёт в телепрограмму.

После митинга к нему выстраивается длинная очередь охотников пожать руку кандидату. Джордж Уоллес, согласно старинным американским традициям проведения политических кампаний, терпеливо дожидается последнего человека в очереди. Время от времени он произносит: «Спасибо вам всем за вашу помощь нам».

Журналисты дают справку и о его привычках и привязанностях. Одевается кандидат третьей партии всегда одинаково: белая рубашка с галстуком и тёмный костюм — чинно, прилично и консервативно. Всегда аккуратно выбрит и подстрижен. Не пьет. Курит сигары (безразлично какие). Ест любую пищу, если она сдобрена томатным соусом «Кетчуп». У него нет увлечений и хобби. Не очень богат. Состояние оценивается в 77 тысяч долларов. До сих пор получает пенсию от Союза ветеранов на лечение «нервного истощения», приобретенного во время службы в армии (был техником по обслуживанию самолетов Б-29 в звании сержанта). Болен самолётофобией. Однако во время избирательной кампании передвигается на аэроплане, вместе со всем штабом, девицами «для пожертвований», Моной, Лизой и оркестром Американской независимой партии. В воздухе обычно ни с кем не разговаривает, ничего не пишет и ничего не читает. Просто сидит в кресле и смотрит в окно.

Вот и всё. И ничего особенного. Никаких новых форм, никаких серьезных методов. Справки ничего не объяснили.

Обратились к истории. Сравнили с Гитлером. И ахнули: какая значительная разница!

Она состоит в том, что Уоллес в 1968 году в Америке, может быть, сильнее, чем Гитлер был в середине двадцатых годов в Германии.

Национал-социалистская партия в Германии образовалась в 1919 году. Через четыре года, во время Мюнхенского пивного путча, Гитлер всё ещё был провинциальным баварским лидером. Его посадили тогда в тюрьму на 9 месяцев и запретили произносить речи.

С тех пор как Уоллес впервые объявил о своём желании быть президентом Соединенных Штатов, тоже прошло только четыре года (он снял свою кандидатуру в 1964 году, узнав, что республиканцы выдвинули кандидатом Барри Голдуотера).. Но уже к 1968 году Уоллес успел завоевать 20 процентов голосов всей страны и 40 процентов голосов южных штатов! Никогда ещё представитель третьей партии в США не добивался такого успеха. Уоллес получает от Белого дома ту же секретную информацию, что получают Никсон и Хэмфри. Ему отводят на телевидении то же время, что и им. Он внесён в списки для голосования во всех штатах (петиции об этом подписали почти три миллиона человек). Его кампания финансируется отличнейшим образом, и он не особенно уступает в тратах Хэмфри и Никсону.

В 1923 году Гитлеру и не снились такие возможности. Только в 1929 году, через 10 лет после создания партии, когда разразился мировой кризис, к Гитлеру пришла всегерманская популярность. Десять лет понадобилось фюреру, в отличие от Уоллеса, чтобы завоевать на свою сторону 20 процентов голосов на выборах. На последних выборах перед захватом власти Гитлер располагал лишь тридцатью процентами голосов.

Таково поразившее многих отличие Уоллеса от Гитлера.

А общее между ними? Общее никого не удивляет. Общее известно давно.

Как и Гитлер, Уоллес использует благодарные возможности апелляции к самым низменным человеческим чувствам — страху, ненависти, жестокости, расовым предрассудкам. Как и Гитлер, Уоллес манипулирует расизмом, антикоммунизмом, антиинтеллектуализмом. Как и Гитлер, Уоллес обращается к «маленькому» обывателю, темному, необразованному человеку, играет на его страстях. Как и Гитлер, мечтает о полицейском государстве.

Позвольте, но то было в Германии, измученной войной и разрухой. А здесь — «великое общество», «самая демократическая страна в мире», «здоровые принципы свободного предпринимательства», «пример для человечества», «духовный вождь свободных народов», «надежда стран, закабаленных коммунизмом»... Как же здесь, в Ю-Эс-Эй, могло произойти такое? Непонятно. Невероятно. Иррационально.

Иррационально? Ага, вот подходящий ключ для объяснения. Низменные чувства скрыты в каждом человеке, Их ловко использовал расист-демагог. Цепь случайных обстоятельств — и вспухло «иррациональное движение, абсолютно не типичное и не характерное для американского общества».

Теория «случайности, и иррациональности» движения Уоллеса пошла гулять по многим газетам Америки. Я думаю, ее подцепили именно тогда, когда обращались к учебникам истории, чтобы сравнить Уоллеса с Гитлером. Дело в том, что теорию «случайности и иррациональности» фашизма выдвинул сразу после войны немецкий буржуазный историк Ф. Мейнеке. Он назвал фашизм «случайным, но мощным фактором в истории Германии», «иррациональным явлением» в истории страны.

Нет, никто в Америке не ссылается на Мейнеке. Я, во всяком случае, таких ссылок не видел. Ссылаются, представьте, на… Толстого. На Льва Николаевича. Гарвардский психолог Роберт Коулз считает, что движение Уоллеса объяснено Л. Толстым в романе «Война и мир», в том месте, где говорится о случайностях, которые, соединяясь, вызывают неотвратимый процесс.

* * *
Попробуем же разобраться в «случайности и иррациональности» движения Уоллеса.

Я уже рассказывал, как две бабки из Таскалусы вербуют сторонников своему боссу. Вы были свидетелями того, как неожиданно Уоллес получил поддержку от несравненной Бетси в кафе на 72-й улице..

Но остальные 15 миллионов (если опросы общественного мнения правильны) пришли к Уоллесу не стараниями агитстарушек и не столь случайно, как Бетси (хотя если вдуматься, то в эпизоде, который я наблюдал на углу Бродвея и 72-й улицы, много символического).

Говорят, Уоллес расист и ловко использует иррациональное чувство, заложенное в людях с рождения. Но, во-первых, расизм старательно воспитан всей системой жизни в капиталистической стране. Во-вторых, расизм, к которому апеллирует Уоллес, вовсе не зоологический, не подсознательный расизм. Он основан на вполне конкретных экономических посылках, созданных капиталистической Америкой.

Когда на митингах Уоллес кричит: «Человек, проработавший как вол 25 лет, чтобы купить дом, имеет право продавать его тому, кому он захочет!» — он обращается не к иррациональному предрассудку, который не позволяет белому рабочему с фордовского завода жить рядом с негром. Фордовский рабочий боится, что после того, как рядом поселятся негры, дом упадет в цене. Он знает: если в, соседний дом вселятся три бедных негритянских семьи, то очень скоро «приличный» мелкобуржуазный пригород, в который он с таким трудом выбился, «отрущобится», а он вернется к тому, с чего начинал.

Когда Уоллес обещает, что негр не будет иметь равных с белым прав на работу, он не апеллирует к иррациональному. Он имеет в виду вполне конкретную угрозу безработицы, которую обещает «устранить» за счет негров, если станет президентом.

Главное, на чём играет Уоллес, не расизм. Главное — это чувство мелкого собственника. Но и оно опасно. Часто расизм — производное от него.

Вот выдержки из нескольких писем, которые приходят в главную штаб-квартиру Уоллеса в столице Алабамы — Монтгомери.

От домохозяйки, приславшей 25 долларов: «Маленькая помощь вашему делу. Я одна из тех, кто устал от всего, что происходит в нашей прекрасной стране».

Из письма, сопровождающего чек на 5 долларов: «Не забывайте о промышленном Севере. У вас здесь больше силы, чем вы предполагаете».

Из письма рядом с чеком на 15 долларов: «Я только фабричный рабочий, иначе я прислал бы больше».

Письмо с 10 долларами: «Мы рады, что наконец есть человек, который нашел общий язык с простыми людьми».

Студент из Милуоки: «Вы единственный честный кандидат».

И ещё одно письмо. Оно несколько длинновато, но я хочу привести его почти полностью, потому что в нем — целая программа Уоллесу. Пишет некто из Вестмонта (штат Иллинойс), прилагая к письму чек на 5 долларов. Вот как автор письма объясняет своё пожертвование:

«Есть три группы людей — богатые, средние и бедные. Я — во второй группе, которая идёт на работу в 8 утра и возвращается в 5 вечера. Я подчиняюсь законам и плачу по счетам, включая налоги… Благодаря мне богатые остаются богатыми, а бедные, которые часто делают попытки лишить меня права, зарабатывать на жизнь, не умирают с голоду…

Я устал от двух систем закона. По одной — восставшим разрешается уничтожить мою собственность, нападать на мою семью и уходить безнаказанно. По другой — меня сажают в тюрьму за превышение скорости…

Я устал от такого бумажника в кармане и от жирных ленивых политиканов. Я устал видеть стариков на пенсии, которая не обеспечивает существование».

Среди «случайных» обстоятельств, которые, по мнению Роберта Коулза, создали «иррациональное» движение Уоллеса, гарвардский социолог называет следующие:

1. «Случайная» война во Вьетнаме. Она вызывает раздражение «маленького» человека: не видно победы, но ощутимы расходы.

2. «Случайное» «новое левое движение», возникшее в связи с борьбой против войны во Вьетнаме. Его участники Пугают людей Уоллеса, они чужды им.

3. Администрация Джонсона «случайно» вызвала кризис доверия. Отсюда — недоверие к Хэмфри, а за одно и к Никсону, которого справедливо считают продуктом двухпартийной системы.

4. «Случайное» убийство Роберта Кеннеди. Не смотря на абсолютно противоположные Уоллесу взгляды, объясняет Коулз, Кеннеди внушал избирателям то же чувство «силы, искренности и боевитости», которое внушает и Уоллес. (Журнал «Тайм» опросил 150 сторонников Уоллеса и обнаружил, что среди них много таких, кто раньше симпатизировал Кеннеди или Маккарти.)

Таковы четыре «несчастливые случайности», которые, по мнению Коулза, вызвали к жизни ядовитый гриб движения Уоллеса.

Вряд ли можно возразить против того, что все «четыре пункта» помогли Уоллесу. Но ни один из них не является, конечно, «случайностью». Каждый закономерен. Даже расправа с Кеннеди была предопределена всей системой жизни страны.

* * *
«Случайное и иррациональное» движение Уоллеса давно и хорошо спланировано. Оно отлично координируется.

Наивно было бы думать, что Уоллес черпает свой средства только из почтовых конвертов. «Настоящие» деньги он получает из более солидных источников.

В Далласе, столице штата Техас, состоялся обед в честь кандидата Американской независимой партии. На этом обеде собрались совсем не те «маленькие» люди, вождем которых объявил себя Уоллес. За столом, бок о бок с «простым парнем» Уоллесом, сидела миссис Нельсон Банкерт Хант, невестка печально знаменитого техасского нефтяного миллиардера Ханта, финансирующего общество Джона Бэрча. Чуть подальше — некий Поль Певитт, король нефти и картошки, состояние которого оценивается в 100 миллионов. Ещё дальше — М. X. Марр, нефтяной король «стоимостью» в 10 миллионов. Были там и другие большие и маленькие миллионеры, чьи состояния и взгляды позволяют им выписывать на имя Уоллеса и Американской независимой партии чеки на более солидные суммы, чем 25 долларов. Надо полагать, что на обеде в Далласе присутствовали далеко не все-покровители Уоллеса. Ходят слухи, что среди таковых числятся и хозяева корпорации «Дженерал моторс».

Наиболее мрачные шутники в Америке заключают пари о том, скоро ли Уоллес начнёт создавать штурмовые отряды. Люди, шутить не склонные, не без оснований утверждают, что штурмовые отряды уже давно имеются. Это — ку-клукс-клан, минитмены, полицейские, члены общества Джона Бэрча и пожарники (пожарники — это не юмор, это большая сила, спаянная с полицией и идущая почти целиком за Уоллесом).

Поддержка этими организациями Уоллеса строго координируется весьма опытной рукой. Ещё в 1967 году в той же Таскалусе, где я так развеселил двух старушек, состоялся национальный съезд ку-клукс-клана, на котором официально была объявлена поддержка Джорджу Уоллесу, человеку, «который полнее всех представляет интересы членов ККК».

В проведении избирательной кампании Уоллеса активно участвует и общество Джона Бэрча.

Я уже писал о том, что Уоллес усиливает критику против Никсона или против Хэмфри в зависимости от того, кто из двух его противников быстрее движется к успеху, чтобы сравнять их шансы. Если ни один из его противников не получит достаточного числа выборщиков, у Уоллеса появятся реальные шансы проскочить в Белый дом.

После позорного конвента демократический партии в Чикаго шансы Никсона очень быстро стали возрастать, а популярность Хэмфри, согласно опросам общественного мнения, — стремительно падать. Не помогала и критика Уоллеса, которая сейчас направлена целиком против Никсона.

И вот на днях на помощь алабамцу пришёл Роберт Уэлч, организатор и глава общества Джона Бэрча. Он разослал всем членам своей организации открытое письмо, в котором сообщал, что «Никсон в случае избрания президентом будет более удобной фигурой для действия прокоммунистических элементов в США, чем Хэмфри» (?!!).

Так обстоит дело со «случайностью» и «иррациональностью» фашистского движения Уоллеса в США. (Сам Уоллес, конечно, отрицает, что он фашист. Его обычный аргумент: «Я боролся с нацистами, когда вас ещё не было на свете».)

Теория «иррациональности и случайности» — это не просто ошибка гарвардского ученого. Это попытка заранее снять ответственность за надвигающийся уродливый и тяжелый ком фашизма с тех, кто слепил первый снежок и теперь управляет его движением.

Собственно, и у Мейнеке была та же цель. Снять ответственность за Приход фашизма в Германии с монополистов, взвалить вину на народные массы и на Коммунистическую партию Германии, которая якобы своей борьбой против Веймарской республики помогла фашистам утвердить диктатуру.

Оптимисты в Америке успокаивают: 20 процентов голосов — не сила. Пессимисты отвечают: Гитлеру для свержения буржуазной демократии и замены её фашизмом понадобились голоса лишь трети избирателей. Да, Уоллес, как видно, не пройдёт в Белый дом в 1968 году.

Ну а в будущем?

Американский Гитлер ещё не написал свою «Майн кампф». Он осторожен. Он не хочет связывать себя далёкими планами. «Мы не раздумываем насчет истории, всяких там теорий и всего прочего, — сказал он как-то. — Мы просто идём вперед. К чёрту. История может сама о себе позаботиться!»

Про него рассказывают, что, выйдя на днях из своего самолёта в городе Роки Маунтинз, он покрутил головой, осмотрелся, увидел горы, поле, лес, реку, прервал своё самолётное молчание и, обернувшись к репортёрам, высказался простодушно: «Вы только подумайте, ведь в один прекрасный день я могу стать президентом всего этого…»

Журналисты промолчали.

* * *
Почти целый день я ношу сегодня на лацкане пиджака белую бирку с надписью: «Уоллеса — в президенты!», с номером 126 и моей фамилией. Внизу подпись — закорючка некоего чина из уоллесовскон службы безопасности.

Неловко. Но что делать. Иначе не пустят ни в отель «Американа», где в честь Уоллеса устраивается благотворительный обед, ни в новое здание «Мэдисон-сквер гарден», на предвыборный митинг.

Негр-швейцар в отеле всматривается внимательными выпуклыми глазами в белую бирочку. Потом переводит взгляд на лицо. Он не знает, что это только пропуск и это на пиджаках всех корреспондентов. Он думает, что я и вправду за «Уоллеса — в президенты». Поэтому в глазах его усмешка. Еле заметная усмешка, потому что швейцар — человек тренированный. Но мне становится, честно говоря, немного не по себе.

Полицейский, который проверяет пропуска, тоже смотрит на меня недружелюбно. Но по другой причине. Он знает, что бирочка — это только, пропуск. Более того, он считает, что все журналисты против Уоллеса. Именно поэтому он смотрит на меня недружелюбно, но пропускает в подвальный зал ресторана отеля «Американа», где за круглыми столами сидит человек четыреста — те, кто заплатил за филе из цыпленка по 25 долларов.

Черноволосый человек небольшого роста, улыбаясь напряженной улыбкой и время от времени отдавая по-военному честь и подмигивая ревущей ресторанной толпе, выкрикивает угрозы по адресу журналистов, коммунистов, интеллигентов и «вообще всех этих»,

Какая-то толстая тетка в розовом кисейном платье и в канотье, с которого крупные буквы вопят: «Я хочу Уоллеса», хватает меня за рукав:


  • Как вы будете показывать Уоллеса?

  • Как он того заслуживает.

  • Советуем показать его хорошо, мы запомним ваш номер.

  • Сто двадцать шесть,— говорю я.

  • Вот-вот, сто двадцать шесть!

Чёрт с тобой, тетка, запоминай!

Настроение улучшается. Иногда полезно, когда тебя слегка окатят ненавистью. Очищает. Легче дышать.

Я вожу телеобъективом кинокамеры по лицам и пытаюсь разобраться — кто эти люди, почему здесь?

Вот, очень крупно, сигарета у рта. Четыре пальца, держащие её. Пальцы мозолистые, с чёрными ногтями. Я совершенно ясно вижу черные сплющенные ногти. И лицо морщинистое, загорелое. Может быть, слесарь на бензозаправочной станции, может быть, таксист, может быть, строитель. Пришел, сидит за столом — значит, принес 25 долларов в копилку того, на трибуне, который все кричит, как он приструнит, «всех этих».

Я перевожу объектив на глаза. Они смотрят на трибуну радостно, чуть ли не восторженно. И через секунду человек аплодирует, хлопает тяжелыми ладонями, кричит что-то, а сигарету недокуренную бережно положил на край стола…

Я потом подхожу к нему и спрашиваю — почему он за Уоллеса. Отвечает радостно, дружески, предлагая разделить его уверенность:



  • Он наш, он за простых людей. Он придет, парень, и будет всё по-другому. Понял?

Придёт Уоллес, и всё образуется. Цены начнут падать. А зарплата — расти. Прекратятся грабежи. Негры перестанут бунтовать. Всё будет хорошо. Просто отлично будет, если придет Уоллес. Уж он покажет «всем этим», от которых одни неприятности, потому что Уоллес — свой. Он не какой-нибудь политикан вроде Никсона или Хэмфри.

Вот и все. Надежда темного, униженного, забитого рабочего человека — придет Уоллес, и всё образуется. Станет легко и хорошо жить.



  • Я стану президентом, и вы сможете спокойно ходить в Центральный парк. Вас никто не убьёт и не ограбит!.. — говорит с трибуны Уоллес.

И рёв, просто восторженный рёв людей, съевших только что по цыплячьему филе.

Действительно — так просто. Надо лишь выбрать Уоллеса…

О, это бешеная приманка — простое решение всего, что тревожит не дает спать. Этих выгнать, тех посадить за решетку, задать перцу «вообще всем этим». И больше не будет тревог, и сон будет спокойный и уверенный.

И потому громадный, на 20 тысяч мест, великолепный зал нового «Мэдисон-сквер гардена», переполненный людьми, истерически орёт, приветствуя Уоллеса и его речь, в которой почти слово в слово повторяется то, что сказано было час назад в «Американе».

И под улюлюканье всего зала человек двадцать бьют в партере пятерых негров в чёрных костюмах. Один из негров — священник. Так и надо решать все вопросы — просто и решительно. Дать в зубы — вот и вся расовая, чёрт бы её побрал, проблема. Ведь неспроста негры пришли в этот зал. Значит, что-то замыслили… Толпа в «Мэдисон-сквер гардене» — это отборная политическая темень и наивность Нью-Йорка.

О, какой ненавистью, переполняется зал, когда сверху, с галерки, две или три сотни человек «букают» Уоллесу!

И десятки людей без пиджаков, с засученными рукавами белых рубашек мчатся вверх по ступеням, чтобы врукопашную схватиться с теми, кто «букает». И их подгоняют, крича: «Убейте, убейте, убейте!..»

Впрочем, драки в зале возникают не только из-за политических разногласий. Иногда и на основе политической общности. Например, когда вносят в зал огромный картонный ящик, в котором лежат бесплатные канотье с именем Уоллеса, то стремительная драка идёт уже между единомышленниками. Настоящее прямое мордобитие за право бесплатно получить дурацкое канотье (за которое в ином случае пришлось бы заплатить доллар).

И когда полиция расшвыривает дерущихся, то кто-то обиженно кричит:. «Я свой! Я свой! Не видишь?!»

Копов считают своими. Копы — за Уоллеса.

На улице они прижимают тяжелыми крупами коней к стенам домов людей, которые кричат: «Долой Уоллеса!», «Уоллес — позор Америки!»

Они рвут плакаты на которых написано: «Гитлер не умер. Гитлер просится в президенты США».

Они расшвыривают ребят, которые скандируют: «Чикаго! Чикаго! Чикаго!»

Копы за Уоллеса, потому что если придет Уоллес, то полицейским повысят зарплату и разрешат стрелять в городе. Все будет спокойно и хорошо, если придет Уоллес. Все будут слушать полицию. И уж полиция непременно покажет «всем этим»…

Мой приятель, корреспондент одной из местных радиостанций, уходя с обеда в честь Уоллеса, стащил со стола чайную ложку с надписью «Отель «Американа» и сунул в карман.


  • Зачем? — спросил я.

  • Когда Уоллес станет фюрером Америки, этот сувенир будет цениться на вес золота… — ответил он с улыбкой.

В «Мэдисон-сквер гардене» шутка не показалась мне смешной.


ОСТАЛОСЬ 12 ТОРГОВЫХ ДНЕЙ
Железнодорожная станция небольшого городка полна народу. Три, может быть, четыре тысячи человек. Стоят толпой на перроне около путей. Ждут поезда.

Станционный колокол возвещает о его прибытии. Два тепловоза и 15 вагонов. На каждом большими буквами три слова: «Специальный победный — Никсона!» Кандидат республиканской партии в президенты США появляется в открытом заднем тамбуре последнего вагона, точно таком полукруглом тамбуре, который помнится мне по первым кадрам кинофильма «Цирк». Никсон берет в руки микрофон. Два репродуктора на крыше вагона доносят его голос до 6 или 8 тысяч ушей толпы.



  • Я умею играть на рояле, — говорит Никсон. — Впервые за двадцать лет в Белый дом придёт человек, играющий на фортепьяно…

На перроне смеются. Кое-кто даже аплодирует. И в тамбуре тоже посмеиваются.

Никсон совершает однодневное предвыборное турне по штату Огайо на старомодном поезде.

15 вагонов. Кандидат с семьей. Проводники. 210 журналистов, сто никсоновских штабистов, 24 предвыборные девицы, которых называют «никсонерочками». Их задача — демонстрировать себя публике во время митингов. А в дороге — подавать кофе. Не привыкшие к поездной качке никсонерочки то и дело разливают кофе на костюмы пассажиров.

9 остановок, 9 митингов, 9 речей. Каждая — вариант одной и той же. Несколько шуток — в начале, «колор локаль» — в первой трети, две-три уничижительные реплики в адрес конкурента — в середине. Затем коротко по существу — что я сделаю, когда стану президентом, и в конце — ещё две-три шутки (на местные темы).

Ах, новые формы, новые формы — где вы?

Поезд, старый добрый поезд, напоминающий о добрых временах, когда, все в Америке было просто и ясно. Поезд — это хорошо. Но ведь было, было, было. Был поезд. Точно такое путешествие Никсон совершил в 1960 году, когда проводил кампанию, имея соперником Джона Кеннеди. И даже речи, как свидетельствуют журналисты-ветераны, повторяются через 8 лет…

То ли по этой причине, то ли по каким-то другим, но только люди на железнодорожных станциях маленьких городков слушают кандидата довольно безучастно. Собирается их, правда, всегда приличное число. От четырех до восьми тысяч. И шуткам смеются все охотно. Но все остальное воспринимают без энтузиазма, даже равнодушно.

Это отмечают все 210 журналистов, штабисты Никсона, сам Никсон и даже 24 никсонерочки.

Почему? Что происходит? А как дела у Хэмфри?

У Хэмфри, оказывается, то же самое. Толпа на митингах есть, а энтузиазма нет. Особенно в маленьких городах. Впрочем, в больших — тоже.

Демократический кандидат на этот счёт выразился весьма мрачно: «У нас сейчас гораздо больше средств связи, чем раньше; и каждый из нас говорит значительно больше, чем раньше, но мне кажется, что никогда не было так трудно разговаривать с людьми или заставить их слушать. Может быть, это оттого, что слишком много говорено, и люди просто решили отключиться от нас…»

Это справедливо в отношении обоих кандидатов основных партий. Многие американские специалисты предвыборной борьбы считают, что после съездов обеих партий рядовой американский избиратель потерял интерес к позициям обоих кандидатов основных партий, потерял интерес к «вопросам». Но не из-за того, что больные вопросы сегодняшней Америки — расовая проблема, война во Вьетнаме, преступность — перестали волновать избирателя.

* * *
Время от времени журнал «Юнайтед стейтс ньюс энд Уорлд рипорт» печатает справки «Кто за что стоит» — о позициях кандидатов по основным вопросам. Эти справки напоминают валютный курс при весьма неустойчивой экономической конъюнктуре. «Валюта», которую стараются продать два основных кандидата, весьма изменчива. В начале кампании позиция Хэмфри по вопросам «порядка и закона» несколько напоминала позицию конного, полицейского, но затем демократический кандидат спешился и принялся убеждать избирателей, что только ОН может создать в Америке расовую гармонию.

На войну во Вьетнаме взгляды Хэмфри не были одинаковыми даже в течение одной недели предвыборной борьбы. Весьма непостоянен, мягко говоря, был в отношении войны во Вьетнаме и Никсон.

В конце концов оба кандидата настолько сблизили, переплели и перепутали своя позиции в обоюдном стремлении придать им наиболее товарный вид для продажи избирателям, что очень многие «покупатели» потеряли к ним интерес.

Как водится, журналисты кинулись проводить исследование на тему: что происходит с энтузиазмом рядовых избирателей в рядовых американских городишках.

Вот ответы.
Хозяйка мотеля (штат Пенсильвания):

«Мы город маленький. И очень хорошо. Конечно, мы говорим, о чем и все говорят, — о выборах. Но хотелось бы забыть о них. И мы меняем тему. Толкуем о школьном футболе. Или о том, кто кому изменяет и с чьей женой…»

В этом городе 26 тысяч человек, и корреспондент «Нью-Йорк тайме» делает вывод, что большинство будет, как видно, голосовать за Никсона. По двум причинам: во-первых, по традиции город голосует за республиканцев, а во-вторых, нынешняя администрация мало кому нравится. Надеются, что Никсон будет другим. Что касается городской полиции, то она полна энтузиазма и будет голосовать за Уоллеса.
Продавец табака (штат Северная Каролина):

«Тут у нас живут люди бывалые. Кругом — простор, и мы привыкли смотреть на жизнь спокойно... Вот с табаком в 1968 году плохо. Цены, правда, ничего, но урожай легковат… На свои деньги зиму не протянем. Придётся занимать…»

Официальные лица в городе сообщают, что большинство горожан проголосует за Уоллеса.

Некто из штата Нью-Хэмпшир:

«Если бы у нас случился лесной пожар — вот тогда да. А политика… Я вообще не разговариваю о политике и могу поспорить, вы не найдете здесь таких, кто бы много говорил о политике... Я просто не обращаю внимания на выборы и даже выключаю телевизор, если передают о выборах».


Редактор местной газеты в маленьком городке (штат Канзас):

«У нас есть поговорка: даже если дьявол соберется в президенты от республиканцев, все равно проголосуем за него».


В общем, как заметил один нью-йоркский журналист, торговля позициями уже не пользуется успехом; на заключительном этапе выборов кандидатам остается торговать лишь собой.

Сейчас — заключительный этап. До выборов остались считанные дни.

Хюберт Хэмфри, выступая на митинге возле большого универмага, сказал: «До выборов осталось двенадцать торговых дней».

Идёт последняя распродажа.

Кандидаты принялись торговать собой, вернее, своим кандидатским образом — имидж.

О, имидж — это сложнейшая штука.

Требуется великое искусство, чтобы создать нужный имидж.

Ещё в конце 1967 года гримёры, режиссёры и драматурги политической борьбы начали создавать имидж Никсона для продажи избирателю в ноябре.

Лучшие рекламные умы работали над произведением политического искусства. Главным автором или, точнее сказать, художественным руководителем образа называют Харри Трелевана из крупнейшего в США рекламного агентства Уолтера Томпсона.

Трелеван рассказывает, что, прежде чем приняться за работу над образом Никсона, он тщательнейшим образом просмотрел все кино- и телевизионные документы, которые касались проведения Никсоном избирательной кампании в 1960 году. Он изучал его манеры, жесты, дикцию, выражение глаз, улыбку, процентное соотношение острот и серьезности в предвыборных речах.

Трелеван увидел, что Никсон казался напряжённым на экране, что он небрежно брился перед телевизионными выступлениями и потому лицо его имело сероватый оттенок.

Трелеван пришёл также к неутешительному выводу, что образ неудачника, создавшийся в результате проигрыша на выборах, приобрел в глазах избирателей еще и черты, характерные для честолюбивого политического манипулятора. Надо было создать образ «нового Никсона»: искреннего, задушевного человека, который умеет быть милым, общительным, даже обсуждая вопросы общенациональной важности. «Новый Никсон» должен держаться свободно и просто, но при этом все время находиться в «контексте» будущего президентства. Бриться тщательно. Грима не снимать с лица ни при каких обстоятельствах. Телеоператорам приказывали показывать Никсона крупным планом, чтобы публика убедилась в том, что «Никсону нечего скрывать».

Трелеван решил, что Никсон в 1960 году несколько переборщил с речью «бедного простого парня, которому не угнаться за миллионными возможностями богатого соперника». Тему эту, правда, оставили (для борьбы с Рокфеллером), но авторы речей теперь разрабатывали её с известной долей иронии, чтобы она не звучала чересчур пессимистически.

Образ кандидата — это очень сложное сооружение. Его возводят люди самых неожиданных профессий и занятий. На приёмах у Никсона я несколько раз видел знаменитого американского бейсболиста, возвышавшегося над толпой гостей головы на четыре. Он присутствовал на приеме и тем создавал имидж кандидата. Знаменитый комик в сером костюме в крупную клетку старательно веселил в зале гостей кандидата, отпускал остроты, давал автографы. Он был тоже частью образа. И дочери Никсона, и жена, и будущий зять, внук Эйзенхауэра, — все это строители имиджа, создаваемого под художественным руководством Трелевана из рекламного агентства…

У Хюберта Хэмфри с его образом все оказалось значительно сложнее. Ему так и не удалось создать свой собственный имидж. Четырёхлетнее служение верой и правдой Джонсону, одному из самых непопулярных президентов в истории Соединенных Штатов, оставило на демократическом кандидате несмываемую печать.

В последние дни перед выборами люди Хэмфри делают все возможное, чтобы привлечь на сторону своего босса как можно больше знаменитостей.

Знаменитых артистов просят сфотографироваться с вице-президентом. Род Стайгер, отличный голливудский киноактер, по просьбе Хэмфри снялся в телевизионной рекламной политминутке, известный певец Эд Эймс пел на обеде в честь Хэмфри (то ли случайно, то ли по какой-нибудь иной причине, он спел песню под названием «Несбывшаяся мечта»). К любому мало-мальски популярному человеку обращается Хэмфри за поддержкой. Газета «Нью-Йорк пост» утверждает, что человек не может считать себя знаменитым, если Хэмфри не попросил у него помощи в предвыборной борьбе.

Переход от «продажи идей» к «продаже образов» ознаменовался изменением тона предвыборных выступлений. От «позиционного» спора кандидаты перешли, так сказать, к личным атакам.

Вице-президент, надо сказать, начал первым. Он уже несколько раз называл Никсона обидным прозвищем «трики Дики», что значит «Дики-трюкач», и уличал его в разных грехах. Никсон долго терпел, не желая разрушать созданного под руководством Трелевана образа благородного, спокойного человека. Он лишь говорил на митингах, что Хэмфри бьёт ниже пояса только потому, что пребывает в панике.

Но когда Хэмфри назвал Никсона «Ричардом цыплячье сердце», человеческое сердце республиканского кандидата не выдержало. Он решил отвечать.

На девяти станциях вдоль железной дороги в Огайо, в девяти речах Никсон непременно посвящал несколько слов своему конкуренту.

В Мидтауне:



  • Хэмфри — самый дорогой сенатор в Америке, — кричал Никсон сквозь, репродукторы на крыше вагона. — Он тянет из казны и не верит, что у нее есть дно…

В Марионе:

  • Голосуйте за меня и управляйте своим районом сами. Или голосуйте за Хэмфри, который будет управлять вашим районом за ваш же счёт. Выбор у вас один. Или Никсон — и деньги в вашем кармане, или Хэмфри — и тогда в вашем кармане его рука!

Продажа имиджей вступила в решающую стадию. До выборов остается лишь 12 торговых дней.


следующая страница >>



Не стоит бояться старости. Старость бессильна. Збигнев Холодюк
ещё >>