Евгений Добрушин Меню Юрий Моор-Мурадов Она сказала, что ее хотят убить - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Выпуск 38 Содержание: Яцек Йоахим Бридж Мориарти Крэйг Ночь слепых... 10 1966.56kb.
Художественный 1 25.43kb.
Решение математических задач 6 Ввод данных с клавиатуры. Оператор... 1 165.44kb.
Евгений Добрушин Нацело не делится 7 1012.6kb.
Юрий Мухин За что убит Сталин? 11 1428.37kb.
Выпуск 67 Содержание: Павел Амнуэль Человек, придумавший машину времени... 6 762.22kb.
Передача знаний на расстоянии 1 98.63kb.
Переводчики 24 3535.68kb.
Благословит тебя Бог, брат 1 254.62kb.
Премии завершения 1 88.19kb.
Юрий Лотман, Роман Пушкина "Евгений Онегин" (комментарии). Ленинград... 1 30.51kb.
Ii. Национальная идентичность в коллективных представлениях 4 1324.96kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Евгений Добрушин Меню Юрий Моор-Мурадов Она сказала, что ее хотят убить - страница №1/7

Сверхновый литературный журнал «Млечный Путь»
Выпуск 16
Содержание:

Петра  Хаммесфар Сестра, окончание


Юрий  Нестеренко Энтропия

Евгений  Добрушин Меню

Юрий  Моор-Мурадов Она сказала, что ее хотят убить

Ульяна  Глебова Долететь до Земли

Марина  Ясинская Venenum transformatium


Александр  Тарнорудер Послать подальше

* * *

Петра  Хаммесфар

Сестра


    Седьмая глава
    
     Я слышала, как они разговаривали. Низкий голос Лучии, с выраженным акцентом, плаксивый орган Изабель и в промежутках – бас Йонаса. Когда я больше не могла этого выдержать, я позвонила Олафу, чтобы напомнить о его обещании.
     Он был все также отстранен, попытался сначала уклониться и сослался на время. Было только девять часов. Наконец он сказал: «Хорошо, я приеду. Я все равно должен поговорить с тобой».
     Когда, около десяти, появился Олаф, я уже частично держала себя под контролем. Сначала я предоставила ему рассказать о том, что Волберт поинтересовался всем, имеющим хоть какое-нибудь значение, от деловой и до личной жизни.
     Так, как это преподносил Олаф, было похоже на то, что полиция предполагала финансовый крах. По крайней мере, в присутствии Олафа, они дали понять, что считают смерть Роберта последним шагом человека, не видевшего другого выхода из своего положения. Я не постигала этого. Ведь Волберт должен был признать, что не было найдено оружие. Как могли они тогда предполагать самоубийство?
     Олаф тоже не знал, что он должен об этом думать. Он предоставил им все возможные сведения и дал многократные заверения, что большие потери на спекуляциях и самоубийство считает исключенными. Они все равно хотели получить доступ к компьютеру Роберта и послать эксперта по финансам, чтобы исключить эту возможность. Но для этого им нужно было мое согласие.
     Олаф настоятельно отсоветовал мне это делать. Я же не видела никакой причины, почему я должна им в этом отказать.
     «Ты должна это сама решать, Миа», сказал он. «Я хочу только, чтобы ты знала, что ты это делать не обязана».
     «Хорошо, теперь я это знаю. Но дай им составить собственное представление. Тогда, по крайней мере, они сами увидят, что ошибаются. И пока они этим занимаются, у них не будет времени на другую деятельность».
     Олаф сразу сделался недоверчивым. «Что это означает, Миа?»
     Я рассказала ему, в соответствии с последовательностью, только очевидное. Пара напитков, капсула клирадона, черный провал и безупречная парочка на втором этаже, которая неделями усиленно готовилась к такой ситуации и ловко ею воспользовалась.
     Когда я замолчала, Олаф смотрел на меня больше минуты. Ему было определенно тяжело задавать мне такой вопрос. И то, что он вообще это сделал, я никогда ему не прощу. «Миа, это ты застрелила Роберта?»
     Я встала, подошла к двери, открыла ее и демонстративно показала на выход в зал.
     Олаф вздохнул, что было отчетливо слышно. «Миа, то, как ты мне описала ситуацию - полиция рано или поздно спросит тебя о том же. И для тебя было бы хорошо, если б тогда у тебя нашелся лучший ответ».
     Конечно, он был прав, только у меня не было лучшего ответа. Там, где должны быть ответы, в моей голове была дырка, большая, чем у Роберта.
     «Ты мне поможешь?». Мне было нелегко его об этом спросить.
     Он пожал плечами и выглядел при этом не особенно радостным. «Как же я могу тебе помочь, Миа? Посмотрим на все еще раз трезво. Все эти годы тебе всегда удавалось отговорить Роберта от женщин, которые ему нравились. Если у тебя не было аргументов, тогда у тебя были головные боли. Потом появилась Иза. Ты боролась против нее всеми средствами».
     «Против нее», объяснила я жарко, «а не против Роберта. У меня не было мотива его убивать».
     Олаф рассмеялся, что прозвучало скорее, как плач. «Я не хочу тебя обидеть, Миа, но как часто ты сидишь здесь и рассматриваешь своего наполовину законченного Циклопа, или как еще тебе всегда хотелось назвать эту штуку? Как часто на дню, проходишь ты мимо зеркала? Почему ты уже давно не сделала себе операцию? Я скажу тебе это. Ты хотела сохранить свои шрамы. Тебе нужен был хорошо видимый знак, который бы ежедневно напоминал Роберту о его вине. А когда он больше уже не хотел напоминаний, то ты потеряла нервы. У тебя был мотив, Миа. Ты вынашивала его целых десять лет».
     Он вошел в раж и не мог уже остановиться. Как следующее, он пошел говорить о четверге и о часах, которые он провел с Робертом. Роберт был так угнетен и расстроен, объяснил он - как будто я сама этого не знала. Он не хотел конкретно говорить о своих проблемах, делал только намеки. Он больше не знает, что ему думать о моих диких заявлениях и подозрениях против Изабель и Йонаса.
     «Он разговаривал с Пилем», подошел Олаф к концу своей литании. «Только Пиль сослался на свою обязанность сохранения врачебной тайны и не предоставил никакой информации».
     «И что же он хотел от Пиля услышать?», спросила я.
     Олаф пожал плечами. «Я его не спросил. Когда он прощался, то сказал, что нашел другую возможность удостовериться. Что он должен, наконец, что-то делать. Ему в последнее время кое-что бросилось в глаза, что он не может дольше игнорировать».
     Он внимательно смотрел на меня, как будто ожидал реакции. Кое-что бросилось в глаза! Что собственно он хотел от меня услышать? Что мне тоже кое-что бросилось в глаза? Что я видела Хорста Фехнера, крадущимся вокруг дома, как майский кот? Или что я видела маленьких зеленых человечков в бассейне, или белых мышей в моей постели?
     И поскольку я молчала, Олаф считал: «Ты должна признаться, Миа, что Роберт был более чем терпелив с тобой. Он всегда пытался проявлять понимание к твоей ситуации. И за то, что он начал, наконец, о себе самом думать, на него нельзя было обижаться».
     «Надеюсь, что Волберту ты это точно так же объяснил», сказала я. «Тогда он знает, по крайней мере, на каком он свете со мной».
     На последних словах я стала уже немного горячиться. Олаф оставался спокойным и смотрел через открытую дверь в зал. «Ты не можешь еще громче? А то наверху понимают, наверное, недостаточно отчетливо».
     Я, наконец, закрыла дверь и прошла обратно к дивану. Потом я спросила его про субботний вечер. Но чего-либо необычного он тоже не заметил. Роберт очень интересовался проектом орошения, над которым работал Йонас. Как Олаф это описывал, похоже было на тоску по приключениям. Лагерь в пустыне, тяжелые машины, а вечером – костер, удалые мужчины едят фасоль прямо из банок и пьют свой кофе из алюминиевых кружек. Возможно, каждый мужчина мечтает о приключениях.
     Олаф говорил приглушенным голосом. Он предложил мне попросить Пиля о помощи. Я должна дать себя загипнотизировать, чтобы получить ясное представление о недостающих часах.
     Я больше не должна была получать никакого представления. Я точно знала, что произошло. Роберт, наконец, понял, что я свои подозрения не высосала из пальца. Если он сам кое-что заметил, то должен был понять. Он долго боролся сам с собой и тогда, в прошедшую среду, уехал во Франкфурт и встретился там с Биллером, кем бы тот ни был. А когда он вернулся обратно, то запер свой кабинет.
     Это было точно так, как предполагал Волберт. Роберт хотел предотвратить, чтобы Изабель взяла трубку, когда позвонит Биллер. Ошибка, большая ошибка. Комната никогда раньше не запиралась, это должно было ее насторожить. И тогда, когда позвонили, она была уже начеку. Она слышала, что Роберт мне объяснял, поехала на стоянку, застрелила его, а Йонас дал ей на это время алиби. И чтобы совершенно отвести от себя подозрение, они попытались повесить это на меня.
     У меня не получалось больше спокойно и по-существу аргументировать. Чем дальше я заходила со своими толкованиями, тем убедительнее они мне казались. И по понятной причине, я заводилась. Мой голос вышел из-под контроля и приобрел пронзительный истерический оттенок. Олаф отстранялся больше и больше. Я отчетливо это чувствовала.
     Когда я снова замолчала, он коротко сжал зубы. «Миа, ты во что-то влезаешь. Я тебе это уже неоднократно говорил. Сначала ты месяцами фантазируешь о Хорсте Фехнере. Потом появился Йонас в доме и тебе не нужен больше фантом, тогда уже он стал злодеем, действующим заодно с Изой. Но зачем бы Изе это делать? Смерть Роберта является для нее катастрофой. Теперь она может надеяться только на твои милость и сострадание. И тут ей, пожалуй, многого ожидать не приходится, как я понимаю».
     Я могла только еще прошептать: «Больше, чем ты можешь себе представить. Она нашла способ добраться до наших денег. Больше ей ничего не было нужно. Но теперь Роберт ее, наконец, раскусил. Еще пару дней назад он сказал мне, что мы должны быть очень осторожны. Он боялся, что Иза его убьет, если поймет, что он хочет с ней расстаться. Он нанял одного детектива и получил в течение кратчайшего времени доказательства, что она ему изменяла. Той ночью детектив предоставил ему по телефону первый отчет. На стоянке он хотел передать ему фотографии. Когда мы ехали домой, Роберт сказал, что он сразу в понедельник пойдет к адвокату».
     «Я думал, ты не помнишь, что Роберт сказал тебе той ночью», сказал Олаф скептически.
     Почему же он мне не помогал? Почему тогда он не шел сразу наверх и не поздравлял бродячих котов с их успехом?
     «Ты действительно должна поговорить с Пилем», предложил он снова. Это звучало очень холодно и безлично. Это звучало окончательно.
     Перед тем, как попрощаться, он снова вернулся к просьбе Волберта. Он непременно хотел мне что-то объяснить. Может, он хотел только сменить тему. Мы прошли в кабинет Роберта, который Волберт больше уже не опечатал. Он сел за компьютер и начал пространную речь о подоходном налоге и налоге на капитал.
     Он казался мне таким холодным, как будто между нами никогда ничего не происходило. Но я, наконец, поняла, что он хотел предотвратить. Только это было настолько неважно... Я была утомлена, еще только лишь утомлена...
     «Мы что, надули финансовое управление?», спросила я.
     Так бы он не стал выражаться. Ничего не выходило за рамки легальности, мы только исчерпали без остатка все наши возможности. И при этом у нас были потери, что, в таком сочетании, сводило к нулю наше налоговое бремя. В такое не обязательно было тыкать носом плохо оплачиваемого полицейского. Если бы они послали финансового эксперта, то мы были бы быстро разоблачены, как экземпляры того сорта, которые вынуждают государство подавлять нормально зарабатывающего, именно потому, что мы не хотим проявить солидарность и внести свою часть.
     Мне хотелось, чтобы он наконец ушел. Роберт определенно не по собственному побуждению записался в этот клуб отмазчиков. Без сомнения это была заслуга Олафа.
     «Просто удали этот хлам», сказала я, чтобы его выпроводить. «Все документы есть у тебя в конторе, этого вполне достаточно».
     Казалось, он испытал облегчение от моего предложения, но прежде, чем уничтожить важные и, может быть, незаменимые данные, он контролировал каждый файл. И при этом он наткнулся на информацию, которая была намного обстоятельнее той маленькой записи в карманном компьютере. Размеры жилой площади в квадратах, площадь участка, количество комнат, цена, величина комиссионных и имя маклера.
     Мы увидели это одновременно, но Олаф еще и констатировал без надобности: «Роберт купил в среду во Франкфурте дом».
     Не просто дом, а бунгало, где все комнаты расположены на одном уровне, где нет никаких лестниц, которые для человека в инвалидном кресле являются непреодолимым препятствием.
     Олаф пристально смотрел на меня. Я могла на его лбу прочесть, о чем он думал. Сумасшедшая, которая не умела держать себя под контролем. Которая годами ходила к душевному ассенизатору, потому что она не могла получить единственного мужчину, которого любила. Которая лезла на стенку от головных болей, если она только предполагала, что ее любимый лежал с другими в постели. Которая, в своей панике, что ее брат однажды может сделать выводы из ее пьянок и сцен, которые она ему регулярно закатывала, не знала больше выхода. Когда она выяснила, что брат хочет ее окончательно покинуть, то выпустила ему в голову пулю.
     Нужно только быть достаточно сумасшедшим и тогда не было никакого антагонизма между живым и мертвым. Если я не могла его иметь, то и она не должна была.
     Почему Роберт не упомянул о покупке в четверг, почему он, вместо этого, говорил о том, что должен что-то предпринять, этого вопроса Олаф себе не задавал.
    
    
    
    
    
     Когда, на следующее утро, я пришла в зал, Лучия уже хлопотала в кухне. Было еще очень рано, только начало шестого. Я не могла спать и не выдержала дольше лежания на софе. Нужно было еще очень многое сделать.
     Сообщение на мониторе разлилось, как горячее масло по моим внутренностям. А взгляд Олафа и еще больше его последующий, теперь уже действительно торопливый уход, глубоко это масло распределил. Тошнота чувствовалась еще сильнее, чем днями недостающий сон.
     Лучия тоже выглядела не выспавшейся. Она как раз готовила кофе. «Ты же позавтракаешь со мной, Миа?»
     «Конечно», пробормотала я. Меня это не очень устраивало. Сначала я должна была поговорить с маклером, прежде чем я могла разговаривать с Лучией. Данные о бунгало Олаф стер очень неохотно, по моему настоянию. И прежде, чем он это сделал, мне пришлось надавить на него с его налоговыми манипуляциями. Но я записала себе номер телефона этого маклера.
     Роберт, конечно, ему объяснил, для кого он купил этот дом. Не для себя! Он бы меня никогда не покинул. Он знал, что я бы этого не перенесла. И он ведь меня любил. Он только для Изабель с Йонасом купил бунгало, потому что хотел выставить их из дома.
     Я уже говорила, что он был слишком добродушным, что он даже уличного кота не смог бы за дверь выставить, даже тогда, если бы этот кот постоянно на него наскакивал. Я же говорила это, не правда ли? Я имею в виду, что уже об этом упоминала. Но это не так важно.
     Факт в том, что оба эти кота там, наверху, терлись у ног Роберта, с восторгом рассказывали ему о смелых мужчинах у костра в пустыне и наскакивали только на меня, когда он этого не видел. Они это действительно очень ловко придумали. Они месяцами должны были это планировать.
     И потом, медленно и систематически они стали приводить этот план в исполнение. И при этом воображали, что Роберт крепко сидит на крючке, и о нем не нужно беспокоиться. Они думали, что целиком и полностью могут сконцентрироваться на мне. Это они и сделали - в последние пять недель речь шла только о том, чтобы оттеснить меня на задний план. Но они недооценили Роберта. Они не учли, насколько хорошо он меня знал, и как много я для него значила.
     После того, как пять недель назад, я отказалась принять извинение Йонаса, несколько дней в доме было спокойно. Но это было только поверхностное спокойствие, а изнутри происходило мощное брожение. Ни одной ночи не проходило, чтобы я не слышала шепота Изабель. Иногда я разбирала свое имя, иногда слышала имя Йонаса.
     Изабель разыгрывала перед Робертом озабоченную, ничего не подозревавшую простушку. Но озабоченную не о Йонасе. Озабоченную обо мне. Под маской любящей жены, верно заботящейся сестры и опасливо старающейся невестки, она обрабатывала Роберта и требовала от него невозможного.
     О том, что касалось моего несчастного случая, Изабель давно уже была во всех подробностях проинформирована. И теперь она, мало-помалу, нащупывала почву. Через шрамы на лице – к Олафу, от Олафа к стоящей в углу каменной колоде и оттуда к бесполезно висящей руке. От руки к Ателье оставался только один маленький шажок.
     И внезапно это было нехорошо для меня, что я проводила в Ателье столько времени. Изабель показала себя практичной и экономной. Можно было одним ударом двух мух прихлопнуть – освободить меня от моих тягостных воспоминаний и предоставить Йонасу свободу передвижения.
     Почти две недели понадобилось ей на то, чтобы уговорить Роберта, что она только моего блага хотела. В истинном смысле этого слова. Говорилось даже, что возможно я только потому избегала Йонаса, что он напоминал мне о моем несчастном случае. Мне она высказывала это совсем по-другому. Но она совершенно точно знала, что с автокатастрофой можно задеть Роберта за его самое больное место.
     Три недели назад он пришел ко мне. Он выглядел смертельно уставшим. Мне было больно видеть его таким. Ему было трудно представить нашептывания Изабель, как свое собственное мнение. Он точно знал, чего он от меня требует. И он не очень-то верил во все, что она ему преподнесла.
     Сначала он осведомился, не вел ли Йонас себя по отношению ко мне не совсем корректно. «Миа, ты не хочешь мне рассказать, что произошло между Йонасом и тобой? В первые дни вы так хорошо понимали друг друга, а теперь уже две недели ты ведешь себя так, как будто он олицетворение нечистой силы».
     «Может быть, мне не нравится его характер», ответила я.
     На это Роберт не поддался. Он пустился в пространные объяснения, что такой несчастный случай может сильно изменить личность человека. Сделать его неудовлетворенным, угрюмым, возможно даже агрессивным. И с этим подошел он, тогда, вплотную к теме. Каменная колода в углу.
     «В последние дни я так часто слышал, как ты бьешь по ней», сказал он. «Не считаешь ли ты, что мы должны наконец избавиться от этой штуки? Ты же этим мучаешь себя только, Миа. Если она не будет больше у тебя перед глазами, тебе наверняка станет легче. Возможно, было бы даже лучше всего, если б ты отказалась от Ателье».
     «Ты это несерьезно», сказала я.
     Но Роберт кивнул. «Конечно, Миа, я это серьезно. Лучше всего было бы, если мы переделаем помещение так, чтобы Йонас мог там жить. Ему нужно помещение на первом этаже. Мы были уже согласны друг с другом, что он не может надолго быть запертым там, наверху. Это как тюремное заключение. Мы могли бы пристроить наклонный въезд к террасе и к входной двери. Иза могла бы иногда ездить с ним в город. Это было бы для него некоторым разнообразием, понимаешь?»
     Когда я отказалась, Роберт коротко сжал губы. «Я не хочу тебя принуждать», сказал он. «Может, ты поговоришь об этом с Пилем? Я забочусь здесь не о Йонасе. Что касается его, то есть и другие возможности, например лестничный лифт. Но что до тебя, Миа, это не может так дальше продолжаться. Ты прячешься здесь, ты часами колотишь по этой штуке. С Изой ты не хочешь иметь дела, с Йонасом тоже больше нет. Ты даже меня избегаешь. Может быть, я должен поискать дом, как ты считаешь? Тогда тебе будет спокойно».
     Как же я ненавидела эту мерзость наверху в эти минуты. Искать дом! Роберт был, естественно, очень осторожным и не сказал, что это должен быть дом только для обеих крыс.
     «Не утруждай себя», сказала я. «Найми только двоих сильных мужчин, которые могут снести его вниз. Только не в сад. И ее пошли, лучше всего, сразу вслед. Попробуй, установи лифт, и ты увидишь, что ты с этого будешь иметь. Позаботься только, чтобы они могли вместе поехать в город. Кого, как ты думаешь, встретят они там первым? Не понимаешь ты, что ли, что происходит за твоей спиной? Они настраивают нас друг против друга. Если у них это получится, то ты будешь один, и я буду одна. И тогда начало будет положено».
     Потом я немного выпила и поехала к Сержу, дрожа от злости и беспомощности. Искать дом! Мне было страшно, ужасно страшно потерять Роберта.
     У Сержа я пила дальше, чтобы побороть этот страх. В конце концов, Серж позвонил Роберту в тот вечер три недели назад, скорее даже ночью, так как он думал, что я не могу больше вести машину. Но вести машину я могла, я не могла только ждать Роберта. Я не смогла бы этого вынести, еще раз видеть его раненый взгляд и слышать тоску в его голосе. «Но что-то должен же я делать, Миа».
     Я тоже должна была что-то делать. Только я не знала, что. Поэтому я не могла ехать домой той ночью, во всяком случае, не сразу. Это было, вероятно, то, что Йонас имел в виду, когда говорил об одном случае, три недели назад.
     Только, при всем желании, я не могла представить, что Роберт действительно хотел послать мне вслед полицию. Этого бы он никогда не сделал. Он знал, что означает для меня иметь машину и вместе с ней, немного свободы.
     За завтраком на следующее утро, мы разговаривали об этом. Я не была ни в своей кровати, ни в Ателье на софе. Когда мне удалось, в конце концов, поставить машину в гараж, я заснула за рулем. Я была полностью обессилена.
     Роберт тоже выглядел переутомленным. «Я пол ночи тебя искал», сказал он. «Где ты была, Миа?»
     Я не знала этого точно. Я просто ездила вокруг, просто так. Чтобы с самой собой прийти к согласию, чтобы выработать план, стратегию защиты или, еще лучше, прямого наступления. Мне бы хотелось суметь повернуть время назад, хотя бы на пару недель.
     Первые месяцы, когда мне приходилось иметь дело только с невидимым Хорстом Фехнером, были значительно проще и легче переносимыми. Тогда я, по-крайней мере, знала, как я должна была оценивать Изабель и чем она занималась, когда покидала дом. Сейчас же она пряталась за этим колоссом в инвалидной коляске и за спиной Роберта.
     Мне было абсолютно ясно, какое впечатление она производила на окружающих. Пиль достаточно часто мне это демонстрировал. Бедная молодая дама, вторгшаяся без злого намерения в сообщество, сцементированное чувством вины и расплаты. Она могла свой безупречный лоб разбить в кровь и обломать красные когти при попытке снести мою стену - это бы ей никогда не удалось. Мне было ясно, также, какое я сама производила впечатление, когда я напивалась из-за беспомощного гнева и страха, когда я не могла ничего другого делать, как только лишь возвращаться постоянно к одной и той же теме. Она изменяет тебе! А для этого у нее просто не было больше возможности.
     Роберт был очень обеспокоен обо мне, потянулся через стол за моей рукой и попросил: «Миа, пообещай мне кое-что. Пообещай мне, что ты больше никогда не будешь этого делать. Я испытал тысячи страхов, что с тобой что-нибудь случится. Я бы не смог этого вынести, ты понимаешь?»
     И при этом он хотел меня покинуть, чтобы жить в бунгало с Изабель и Йонасом? Да никогда!
    
    
    
     Почему он скрыл от меня свою покупку, мне было уже ясно к тому времени, когда я сидела с Лучией за кухонным столом. Для того чтобы меня поберечь, чтобы избавить меня от новых волнений и ложных выводов. Но ко всему, он хотел предотвратить, чтобы я, необдуманным замечанием, не предупредила обоих прежде времени.
     Лучия настояла на том, чтобы я что-нибудь поела. Она считала, что я стала слишком тощей, собственноручно сделала мне два бутерброда, хотя сама только тост грызла.
     Сначала мы обе молчали, предавшись своим мыслям и воспоминаниям. Лучия пила, с низко опущенной головой, свой кофе и посматривала на меня, поверх чашки. И внезапно она пробормотала: «Она всю ночь провела в его комнате».
     «Я знаю», сказала я. «Она со времени его приезда почти исключительно в его комнате, так что только по ночам у нее еще оставалась пара часиков для Роберта. Но сейчас, когда Роберт не стоит на дороге, зачем ей стесняться? Она ежедневно моет ему задницу и кое-что еще. И ты можешь мне поверить, что природа щедро его наградила. Думаю, что он может с жеребцом потягаться. Возможно, ей пришлось это по вкусу».
     «Она его сестра», сказала Лучия. Это прозвучало, как резкое замечание.
     Я небрежно пожала плечами. «Ну и что? Тебе бы поговорить об этом разок с психологом. Она была бы не первой сестрой, которая хочет своего брата. Для большинства женщин в такой ситуации существуют границы. Но есть, однако и такие, которые не обременены никакими комплексами».
     «Миа, хватит», сказала Лучия, и это прозвучало еще строже. «Она боится тебя».
     Она продолжала дальше очень обстоятельно. Ей было нелегко открыто говорить со мной. Часто она не знала, как ей это выразить, заботилась только, чтобы меня не нервировать, чтобы не привести меня в живо описанное Йонасом, неистовое бешенство, в состоянии которого, я была на все способна.
     Бедная Лучия.
     Изабель и Йонас основательно использовали прошедший вечер в своих целях. Чего только они ей не понарассказывали. Это означает, что Йонас рассказывал, а бедный ребенок только то и дело всхлипывал, иногда, также, кивал.
     Бедный Роберт между двумя фронтами, старающийся сделать счастливой свою маленькую жену и угодить своей сумасшедшей сестре, и одновременно обеспечить беспомощному Йонасу достойное существование. Это походило на драму в трех актах. В последнем акте герой заплатил за свое усердие жизнью. После него осталось полностью растерянное существо, которое не знало выхода из своих боли и горя. Мужчина, прикованный к инвалидному креслу, проклинающий свою беспомощность, который полностью осознавал свою неспособность оказать поддержку и защиту растерянному существу. И я осталась после него, больная от ненависти к Богу, к миру и ко всем, хотевшим оспорить у меня моего Роберта. Алкоголичка. Непредсказуемая. Агрессивная.
     Лучия пригубила снова свой кофе, когда подошла к концу. Я почти ожидала, что она задаст мне известный вопрос. Но она даже не спросила, была ли я той ночью пьяна. Так далеко они, очевидно, не зашли, чтобы прямо обвинить меня перед ней. Они ограничились только тем, чтобы довести до ее понимания, что после смерти Роберта им приходилось бояться потерять кров. При этом они совсем и не собирались здесь долго оставаться.
     «Ты знала, что Роберт собирался искать дом, Миа? Для себя, своей жены и своего деверя?»
     «Естественно», сказала я, «мы подробно говорили об этом. И он не только искал дом, он его уже нашел, правда, не для себя, а только для своей жены и своего шурина. То, что они ничего об этом не знают, должно быть для тебя достаточным доказательством. Он хотел расстаться с Изабель. Но он не хотел их предупреждать прежде времени, потому что он знал, на что они способны».
     Лучии понадобился момент, чтобы это переварить. Это не вписывалось в ее мировоззрение. «Она беременна», объявила она после нескольких секунд молчания, с оттенком смущения в голосе.
     «Это являлось предпосылкой», сказала я. «Тебе же известно отцовское завещание».
     Мы все еще сидели в кухне, когда около восьми пришла фрау Шюр. Произошла сцена сердечной встречи между ней и Лучией, пролились и слезы. Я использовала эту возможность, чтобы из своего Ателье позвонить маклеру.
     Служащего по имени Биллер у него не было. Роберт сделал заказ по телефону три недели назад. Он должен был это сделать вскоре после того, как он открыто сказал мне, что собирается искать дом. Роберт высказал определенные пожелания, но осматривать предложенные объекты не считал необходимым.
     Это до сих пор льстило маклеру, что Роберт выказал ему такое доверие. Только на встрече с нотариусом в прошлую среду, он должен был лично присутствовать. Но нотариуса звали тоже не Биллером. Маклер считал, что речь может идти о каком-нибудь мастере. Роберт говорил, что он должен произвести различные перестройки, расширить дверные проемы, сделать наклонный съезд с террасы в сад, одну из двух ванных комнат, по-новому оборудовать. Сделал ли уже Роберт заказ на эти работы и кого он для этого нанял, маклер сказать не мог.
     В половине десятого я с этим закончила, прошла наверх в свою комнату, приняла ванну и переоделась. До встречи с Пилем еще было время, и я не знала, куда себя девать. Фрау Шюр и Лучия были в кухне, говорили о Роберте и плакали о нем. Изабель с Йонасом были в комнате на конце галереи. Во всяком случае, я слышала, как они разговаривали друг с другом, но о чем они говорили, я не понимала.
     И я ходила от окна к двери, от двери к окну и снова обратно. В конце концов, я вышла на галерею и пошла к последней комнате. Я ступала совсем осторожно и подошла вплотную к двери так, что они меня не заметили.
     Дверь была закрыта, но сейчас я была достаточно близко, чтобы понять, что за ней происходило. Они говорили о Лучии, о предложениях, которые она сделала, о приобретении электрического инвалидного кресла и о специальной подушке, чтобы Йонас не просидел себе задницу до ран. Он находил идею хорошей и хохотал, как будто это было отличной шуткой.
     Бедная Лучия, если бы она знала, что ее искренние предложения послужили только развлечением для обоих, то была бы, наверное, немного сдержаннее.
     Потом Изабель и Йонас разговаривали о проспектах, которые еще Роберт достал. Лестничный лифт и другой подъемник, который должен быть постоянно вмонтирован возле ванны и позволял бы Йонасу и без помощи Изабель продолжительно купаться.
     Йонас громко обдумывал, стоит ли еще делать подобные вложения средств, не лучше ли будет, если они подыщут себе что-нибудь поменьше, пока Лучия была еще рядом, чтобы их поддержать. Они действительно не имели понятия об этом бунгало, это точно. Было очень содержательно их слушать.
    
    
    
    
     В начале одиннадцатого перед дверью объявились Волберт и еще один неизвестный, и спугнули меня с моей позиции по прослушиванию. До того я все же узнала, что Изабель с Йонасом и не думали о том, чтобы еще долго осложнять мне жизнь. Они хотели покинуть мой дом настолько быстро, насколько возможно, мечтали о солнечном юге. Возможно, Лучия их пригласила.
     Волберт представил мне своего спутника. Эксперт по финансам. Они не хотели меня долго задерживать. Как уже сообщал Олаф, Волберт хотел высказать свою просьбу. Я дала согласие, и он был доволен и благодарен.
     Мы пошли в кабинет Роберта. Волберт сказал: «Мы рассчитываем, что тело вашего брата завтра можно будет забрать для похорон. Вы получите тогда сообщение из прокуратуры, фрау Бонгартц».
     До того все это было еще каким-то образом ирреальным, а теперь внезапно стало конкретным. Тело моего брата! Похоронная контора, гроб, могила, цветы, венки и панихида. В течение нескольких минут я думала, что задохнусь от этого. Волберт дал мне время, чтобы снова собраться.
     «Я хочу», потребовала я, «чтобы вы провели над телом моего брата все исследования, необходимые для установления отцовства».
     Минуту он смотрел на меня. Я видела, как мысль работает за его лбом. Он сразу понял, что это означало, но не стал это комментировать. Зачем? Нам не нужно было обсуждать это дальше, мы понимали друг друга. Наконец был кто-то, кто видел положение вещей так же, как и я. Я чувствовала себя немного лучше.
     «С вашей машиной - это займет еще пару дней», объяснил он. «С записью на автоответчике мы тоже еще не ушли далеко. Мы ищем Биллера, но пока безуспешно. Мы не знаем даже, настоящее ли это имя».
     «Забудьте этого человека», сказала я. «Речь идет о детективе, которого нанял мой брат».
     «Ах», удивился Волберт. «Разве вы не говорили, что это вы подключили детектива?»
     «Здесь, на месте», сказала я. «Но здесь, к сожалению, не было никаких результатов. Я уже объясняла вам это. Поэтому мой брат посчитал нужным перенести наблюдение во Франкфурт».
     «А что, для вашей невестки всегда существовал только этот Фехнер?», спросил Волберт. «Никаких других мужчин?»
     «Только клиенты бара, в котором подвизалась Иза», сказала я. Потом подошло время ехать к Пилю. Я хотела заказать себе такси. Волберт предложил взять меня в город. В пути мы могли бы продолжать разговаривать, считал он.
     После того, как Волберт коротко переговорил с Лучией, мы вместе вышли из дома. У него не было дальнейших вопросов ни к ней, ни к Изабель с Йонасом. Его финансовый эксперт остался, он был полностью занят тем, что делал себе заметки об инвестиционных фондах и участии в акционерном капитале.
     Отъезжая, Волберт поинтересовался, как долго может продолжаться мой визит к врачу. «Если вас это устраивает», сказал он, «я вас также заберу. Я хочу, чтобы вы прослушали раз эту запись. Возможно, вы узнаете голос мужчины».
     «В это я почти не верю», возразила я. «Я не знакома лично с господином Биллером. И я, также, никогда с ним не разговаривала. Я знаю только, что он должен был раздобыть доказательства, что не Роберт был в ответе за эту беременность. И это господину Биллеру удалось. Он сделал предварительный отчет по телефону. На стоянке он хотел только вручить Роберту фотографии, которые показывали мою невестку вместе с Хорстом Фехнером».
     «Интересно», пробормотал Волберт. «Тогда, значит, вы снова помните о последнем разговоре с вашим братом. Когда же были сделаны эти фотографии?»
     «Девять или десять недель назад», сказала я.
     «Интересно», пробормотал Волберт снова. «Что-нибудь еще пришло вам на ум?»
     Я объяснила ему, как я представляла себе происходившее той ночью: Изабель на галерее и так далее. Когда я закончила свои выкладки, Волберт осведомился дружелюбно:
     «Значит, вы не настаиваете больше на том, что ваш брат заходил к вам еще раз, ранним утром?»
     «Нет», сказала я. «Мне ведь это только приснилась».
     Волберт задумчиво покачал головой. «Жаль», считал он. «Это было бы интересным аспектом».
     Я не знала, что он хотел этим сказать. А он поглядывал на меня искоса, с чем-то, вроде сочувствия во взгляде и одновременно вырулил к правой обочине. И там, рядом с входной дверью, была табличка.
     Доктор Харальд Пиль, специалист по неврологии и психотерапии.
     «Из-за чего вы, в конце концов, на лечении?», осведомился Волберт. Но адрес Пиля он у меня не спрашивал. Это только сейчас до меня дошло. Неожиданно я показалась самой себе такой прозрачной. Это было отвратительное чувство.
     И потом я разговаривала с Пилем о гневе, ненависти, бессилии, ревности и недоверии, как уже сотни раз прежде. Я знала точно, как мне нужно себя вести, чтобы держать его на безопасной дистанции. Я рассказала ему даже о полицейском, который водил меня за нос и хладнокровно предоставлял мне наскочить на мель в то время, пока держал меня в уверенности, что верил мне и был на моей стороне.
     Я коротко рассказала, также, об отсутствии горя по Роберту и о предложении Олафа дать себя загипнотизировать и таким способом узнать, как я действительно провела выпавшие из моей памяти часы в ночь на пятницу.
     Так, постепенно, я подошла к существу вопроса. Мне понадобились только пара фраз. Пиль сразу же попался на мою удочку. «Ваша невестка не могла воспользоваться вашей машиной, Миа. Она была ночью дома, Миа».
     «Сколько она вам за это заплатила?», спросила я.
     Он даже не наморщил лоб, сидел там, как всегда – гном, в слишком большом для него кресле. «Как должен я это понимать, Миа?»
     «Так, как я это сказала», отвела я. «Волберт сказал, что вы подтверждаете алиби Изы. Но Вас не было ночью в доме, я это знаю».
     «Естественно, нет», сказал Пиль. «Ваша невестка позвонила мне ночью, в начале третьего».
     Изабель была расстроена и сильно нервничала, сказал Пиль. Истерически звучавшим голосом, доложила она ему об ожесточенной ссоре между мною и Робертом и потребовала, чтобы он немедленно приехал, пока я всех не поубивала.
     Но Пиль делал домашние визиты только в исключительных случаях, а в два часа ночи – вообще никогда. Он был ограниченным идиотом и видимо не понимал, в какую телегу его впрягли. Мне было трудно сохранять спокойствие в то время, пока я его слушала.
     Он пытался успокоить Изабель. Она не должна волноваться ни о своем муже, ни о своем брате или о себе самой. В том, что касалось этого вопроса, он был в себе полностью уверен. Он ведь верил, что знает меня и может во сне предсказать мои реакции.
     Телефонный разговор не был для меня доказательством. Изабель могла позвонить откуда угодно, даже с автозаправки. Что я и сказала ему вполне отчетливо.
     Пиль покачал головой. Разговор с моей невесткой внезапно оборвался, сказал он, после ужасного крика и сильного грохота. Тогда он все-таки забеспокоился и перезвонил. И он застал ее дома. Правда не сразу, это длилось около десяти минут, пока она подошла к телефону.
     За эти десять минут Роберт, по словам Изабель, покинул дом, я исчезла в своем Ателье, а она заперлась с братом. А у Йонаса в комнате телефона не было. Она услышала, как он звонил в спальне, доказывала она Пилю, и она не решалась сразу выйти. Она была вместе с Йонасом и испытывала панический страх, что я могу прийти, перерезать ей горло, а ее беспомощного брата скинуть с лестницы вниз. Якобы, я этим угрожала.
     Телефонный разговор продолжался почти час. Пиль посоветовал ей уведомить полицию, если она воображает себя в опасности. Но Изабель не хотела делать этого своему бедному мужу. Чтобы его любимую сестру забрал патруль и запер в камере - вытрезвителе (Прим. переводчика: камера - вытрезвитель – камера в полицейском участке, для задержанных пьяных), это бы разбило ему сердце.
     Эта проклятая стерва! Изе снова удалось умело сходить с козырей к своей выгоде. Битый час умасливала она Пиля, чтобы держать его на линии и обеспечить себе алиби. Зачем доставлять хлопоты полиции и причинять еще большее горе измученному Роберту, когда есть ведь компетентный специалист, который может укротить дикого зверя.
     Я не смогла удержаться и фыркнула. Но представление это было таким комическим. Значит, я должна была кровожадно ворваться в спальню, и она хотела ткнуть мне навстречу телефонную трубку. А в трубке бы Пиль пел колыбельную или бормотал заклинание. Пиль не видел здесь ничего смешного. «Миа, вы находились той ночью в исключительной ситуации».
     «В такой ситуации я нахожусь уже девять месяцев», сказала я. «А в прошедшие дни у меня были все причины и дюжина возможностей для того, чтобы перерезать глотку этой бабе и запустить в полет ее калеку. И что же случилось? Ничего, потому что я ничего не смогла сделать. И вы еще хотите мне внушить, что я убила своего брата».
     «Этого я и не пытался, Миа», возразил он. «Чувствуете вы, что вы могли это сделать?»
     «Оставьте меня в покое с вашими «чувствами»», сказала я. «Вы присутствовали при финале, но были слишком глупы, чтобы понять, куда это должно привести».
     Господь милостивый, как же я была рада, что уже давно поговорила с Волбертом о Хорсте Фехнере. До меня дошли, наконец, истинные масштабы плана. Изабель знала, что она автоматически попадает под подозрение и одного только показания ее брата недостаточно, чтобы исключить ее из числа подозреваемых. Она нуждалась в безотказном алиби. И она его раздобыла, причем именно у моего терапевта.
     Как бы это выглядело, если б я только сейчас вытащила Хорста Фехнера перед Волбертом, как кролика из шляпы. Изабель должна была только всучить Фехнеру мой кольт. Это она сделала, наверное, за те десять минут, когда Пиль пытался ей дозвониться.
     Но он просто не хотел этого понимать. А я понимала все больше. Неожиданно до меня дошло, о чем сожалел Волберт, когда я сказала, что мне это только приснилось. Не приснилось мне это! Волберт понял это намного раньше меня. Хорст Фехнер заходил ко мне ранним утром. Убийца Роберта положил мне руку на плечи и поинтересовался: «Ты спишь, Миа?»
     Я должна была намного раньше до всего этого дойти. Странный тон, каким он констатировал, что они могли бы целую неделю праздновать с того, чем я накачалась. Роберт так никогда обо мне не говорил.
     Я хотела сказать еще об этом Пилю. Но он уже бросил украдкой взгляд на часы. Мое время истекло. А внизу перед домом ждал Волберт. Значит, я должна была объяснить это ему. Он и без того мог больше предпринять, чем психотерапевт.
     Но я еще не была готова уйти. Тут было еще кое-что. «Роберт был у вас», сказала я. «Я знаю это из одного достоверного источника. Что он от вас хотел?»
     «Информацию о вашем душевном состоянии», ответил Пиль по-существу. «Он поинтересовался, рассказывали ли вы мне о галлюцинациях. Ему казалось, что я могу судить, описывали ли вы мне реально-происшедшее или свое ирреальное восприятие».
     «А этого вы не могли», констатировала я.
     На это он не ответил. Он провел меня к двери, как делал это всегда, пожал мне на прощание руку и улыбнулся, излучая глубокое убеждение. «Мы увидимся в четверг, в обычное время, Миа. Может быть, мы сможем тогда вернуться к предложению господина Вехтера. Это было бы разумно и желательно для вас самой - внести ясность. Очень вероятно, что вы просто не хотите помнить. Вы понимаете, что я имею в виду. Вы склонны к тому, чтобы оттеснять нежелательные факты. И вы знаете, что о том, что мы на наших встречах обсуждаем или обнаруживаем, я не имею права предоставлять информацию даже в суде».
     Если бы в моем распоряжении были две здоровых руки, я бы скрутила его морщинистую шею. Он мог бы мне по-другому объяснить, что он отказался дать Роберту информацию, а меня считал Каином.
     Волберт смотрел мне на встречу со своей неизменной улыбкой. Он открыл мне дверь автомобиля. Он сразу же отъехал, влился в поток машин, его взгляд был устремлен прямо.
     Ему понадобились двадцать минут, чтобы доехать до полицейского управления. Во время поездки он не сказал почти ни слова, но он по-крайней мере слушал, пока я рассказывала, что мне это не приснилось, что Хорст Фехнер – убийца Роберта, и что сразу после убийства он был в моем Ателье. По его реакции, однако, можно было ясно понять, что точно с таким же успехом я могла ему втолковывать, как осуществляется прогноз погоды. Он только пожал раз коротко плечами и улыбнулся своей всезнающей улыбкой доброго дедушки.
     Потом он шел впереди меня через длинный вестибюль к своему бюро или комнате дежурного, или как там еще это могло называться. Меня даже не удивило, что маленький геркулес нас уже поджидал. Подозреваемых ведь всегда допрашивают двое следователей, один из которых разыгрывает добродушного, а другой – злого. Что, я действительно воображала, что Волберт на моей стороне?
     Возможно! Но тогда было самое время что-то понять. На моей стороне не было никого, даже Олафа или Лучии. Волберт не нуждался в этом парне для поддержки. Он был уверен в себе и сказал ему только, что мы пройдем сейчас в лабораторию. С этим он один справится. Снова он вел меня по коридорам и лестницам, на этот раз вниз, в одно помещение в подвале. Там была целая масса техники, и один из его специалистов уже стоял, готовый к увертюре.
     Прежде, чем они проиграли мне ленту на автоответчике Роберта, кое-что Волберт считал нужным мне объяснить. Я должна сначала только внимательно прислушаться к голосу и не обращать пока внимания на звучание фона. Если бы он специально не обратил на это мое внимание, возможно, что я бы вообще не заметила никаких фоновых звуков, возможно, я бы считала это шумом пленки. Но это был другой шум.
     На пленке было не много. Запись автоответчика оборвалась в тот момент, когда Роберт поднял трубку. Был слышен мужской голос. «Это Биллер». Потом последовали еще немногие фразы, да и они были сжатыми, как будто он очень спешил.
     Я пробовала сконцентрироваться на голосе. Но сразу после того, как он представился, мужчина произнес два слова, от которых кровь бросилась мне в голову и пропала всякая концентрация.
     «Привет, Роб, жаль, что я не застал тебя лично. Я собрал все, что тебе нужно, чтобы избавиться от проблемы. Пошло быстрее, чем я думал. Я позвоню тебе снова, и мы можем тогда...»
     На этом месте прервалось.
     Привет, Роб! Это звучало эхом в моей голове. Это было ощущение льда, сковавшего мне сердце. Я знала только одного человека, который так обращался к Роберту. Сержа.
    
    
    

следующая страница >>



Теперь я мог бы наконец позволить себе все то, чего я был лишен в детстве, — если бы у меня не было детей. Роберт Орбен
ещё >>