Элизабет Джордж Ради Елены Инспектор Линли – 5 Ради Елены - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Элизабет Джордж Великое избaвление Инспектор Линли – 1 17 4636.43kb.
Элизабет Джордж Обман Инспектор Линли – 9 Элизабет Джордж 28 9698kb.
Элизабет Джордж Картина без Иосифа Инспектор Линли – 6 Элизабет Джордж 30 7160.15kb.
Элизабет Джордж в присутствии врага Инспектор Линли – 8 Элизабет... 27 7414.9kb.
Элизабет Джордж Великое избaвление Инспектор Линли – 1 Великое избaвление 17 4630.44kb.
Рептилии и люди 18 2316.36kb.
Отчет Елены Уайт об ответе на проповедь в Оттаве 6 1027.68kb.
От диктатуры к демократии 7 1013.7kb.
Одна заповедь 1 64.69kb.
Программа сольного концерта Анатолия Сивко (бас) при участии Елены... 1 30.19kb.
«здоровыймалы ш» 1 289.17kb.
О магических числах в солнечной системе 1 53.65kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Элизабет Джордж Ради Елены Инспектор Линли – 5 Ради Елены - страница №1/21

Элизабет Джордж

Ради Елены
Инспектор Линли – 5

Ради Елены

Элизабет Джордж
Дымно желтые волны угара,

Загадочные, без конца и без края,

Обволакивают все пространство земного шара,

Душат слабых и престарелых, несмелых.

Сильвия Плат
Глава 1
Елена Уивер окончательно проснулась, когда в спальне зажглась вторая лампа. Первая, стоявшая в двенадцати футах от кровати на столе, разбудила ее. Свет второй лампы на ночном столике бил прямо в лицо и действовал почище громкой музыки или будильника. Яркий свет вторгся в ее сон, словно незваный гость, прогнав ночные видения. Елена села на кровати.

Ночь началась для Елены совсем в другой постели и даже в другой комнате, поэтому какое то время она недоумевала, когда же простые красные шторы сменились на другие с отвратительным узором из желтых хризантем и зеленых листьев, разбросанных по какому то крапчатому полю. И даже окно было не на месте. И стол. Откуда вообще здесь взялся стол? Да еще заваленный бумагами, книгами и записными книжками, над которыми возвышался внушительных размеров компьютер.

Именно он, а также телефон вернули Елену к действительности. Она проснулась в своей собственной комнате, одна. Вернувшись около двух часов ночи, Елена наспех разделась, без сил упала на постель и проспала примерно четыре часа. Всего четыре часа… Девушка застонала. Не удивительно, что она не узнала собственную комнату.

Выбравшись из постели, Елена сунула ноги в пушистые тапочки и быстро облачилась в зеленый фланелевый халат, валявшийся вместе с джинсами на полу. Халат был старый и с годами приобрел удивительную мягкость. Год назад, когда Елена поступила в Кембриджский университет, отец подарил ей красивый шелковый халат, точнее, весь гардероб, но она почти ничего не носила. Шелковый халат оставила в доме отца во время очередного воскресного визита и носила его только там, чтобы доставить удовольствие папочке, внимательно следившему за каждым ее шагом, но ни разу не надела халат в другом месте. Ни в доме матери в Лондоне, ни в колледже. Старый зеленый был лучше: он словно бархат ласкал тело.

Обойдя письменный стол, Елена раздвинула шторы. На улице было еще темно, и туман, последние пять дней висевший над городом непроницаемой пеленой, в это утро казался еще плотнее; он будто давил на окна, стекая по ним струйками воды. На широком подоконнике стояла клетка с прикрепленной к ней бутылочкой воды: в центре клетки было колесо, а в дальнем правом углу–гнездышко из носка. В нем уютно свернулся меховой комочек темно коричневого цвета, размером со столовую ложку.

Елена легонько постучала по холодным прутьям клетки, приблизилась, уловила запах старых газет, можжевеловых опилок и мышиного помета и нежно подула на гнездышко.

– Мыша, – прошептала Елена, обращаясь к старому носку, и опять постучала кончиками пальцев по прутьям. – Мыша.



В коричневом комочке меха показался блестящий глаз. Мышка подняла голову и понюхала воздух.

– Малыш, – радостно улыбнулась Елена, глядя на шевелящиеся усики. – Доброе утро, мышка.



Мышка выбралась из гнезда и принялась обнюхивать пальцы хозяйки в ожидании утреннего угощения. Елена открыла дверцу клетки и вытащила маленького подвижного зверька длиной в каких нибудь три дюйма. Она посадила мышку на плечо, и та немедленно принялась исследовать хозяйкины волосы. Волосы были длинные и прямые, а их цвет почти сливался с цветом мышиной шерстки. Сообразив, что в них можно легко спрятаться, мышка юркнула за воротник халата, уютно устроилась там и принялась умываться.

Елена последовала ее примеру, открыла дверцу над раковиной и включила свет, почистила зубы, стянула волосы на затылке и извлекла из платяного шкафа теплый спортивный костюм и свитер. Натянув брюки, Елена отправилась на кухню.

Взглянула на полку над стальной мойкой: шоколадные пирожные, пшеничные батончики, кукурузные хлопья. От их вида у Елены заныло под ложечкой, она поспешно открыла холодильник, вытащила апельсиновый сок и стала пить прямо из упаковки. Мышка тотчас же прервала свой утренний туалет и перебралась на плечо в предвкушении завтрака. Продолжая пить, Елена кончиком указательного пальца нежно погладила зверька по голове. Крошечные зубки впились в ноготь. Мышка устала от нежностей и стала проявлять нетерпение.

– Ладно уж, – произнесла Елена. Пошарив в холодильнике и поморщившись от запаха прогоркшего молока, она достала банку арахисового масла. Каждый день мышку угощали крошечной порцией этого деликатеса, и она с удовольствием съедала его. Зверушка продолжала умываться после завтрака, когда Елена вернулась в комнату и посадила ее на стол. Затем скинула халат, натянула свитер и приступила к растяжке.



Елена знала, как важно размяться перед утренней пробежкой. Отец каждодневно внушал ей это с тех пор, как в первом триместре она вступила в университетский клуб любителей бега «Заяц и собаки». Однако утренняя разминка наводила на девушку скуку, и чтобы выполнить весь комплекс упражнений, ей приходилось чем то себя развлекать, например фантазировать, или глазеть в окно, или жарить тосты, или читать первую попавшуюся книгу. В это утро Елена жарила тосты и глазела в окно. Пока хлеб подрумянивался в тостере на книжной полке, она пыталась разработать мышцы ног и бедер, устремив взгляд на улицу. Туман причудливо извивался вокруг фонарей во дворе, предвещая весьма неприятную утреннюю пробежку.

Краем глаза Елена видела, как мышка бегала по столу, время от времени приподнимаясь на задние лапки и нюхая воздух. Мышку не проведешь: она чувствовала запах еды и требовала свою долю.

Елена посмотрела на книжную полку и поняла, что тост готов. Она отломила кусочек для мышки и сунула его в клетку. Зверек немедленно кинулся к лакомству–в утреннем свете его крошечные ушки казались будто сделанными из воска и почти прозрачными.

– Эй, – произнесла Елена, схватив мышку в ту минуту, когда та карабкалась через томики поэзии и книги о творчестве Шекспира. – Попрощайся, Малыш. – Она потерлась щекой о мягкий мех и посадила зверька в клетку. Кусочек тоста был почти размером с мышку, но она продолжала упрямо тащить его к своему гнезду. Елена улыбнулась, постучала по прутьям клетки, взяла свой тост и вышла из комнаты.



Когда стеклянная дверь на лестницу со свистом захлопнулась, Елена набросила спортивную куртку и натянула на голову капюшон. Она бегом преодолела первый лестничный пролет, легко прыгая через ступеньки и стараясь, чтобы вес тела приходился на лодыжки, а не на колени. Второй пролет она преодолела еще быстрее, помчалась к выходу и распахнула дверь. Окунувшись в холодный воздух, словно в ледяную воду, Елена напряглась всем телом, но усилием воли заставила себя расслабиться и несколько раз взмахнула руками, приплясывая на месте, а потом глубоко вздохнула. Воздух, насыщенный испарениями реки и болот, пах перегноем и оставлял на коже капельки воды.

Елена трусцой пробежала через южную часть Нью корта, а потом быстро преодолела два прохода к Принсипал корту. На улице не было ни души. Ни в одной комнате не горел свет. Елена, счастливая, летела как на крыльях. Ощущение небывалой свободы и восторга переполняло ее.

Она не знала, что жить ей оставалось меньше пятнадцати минут.
Туман, державшийся пять дней, оставил капли воды на зданиях, деревьях и окнах домов и лужи на дорогах. Около Сент Стивенз Колледжа в дымке блеснули фары грузовика–два маленьких оранжевых маяка, словно кошачьи глаза. У здания сената1 викторианские фонари рассекали туман длинными желтыми клинками света, а готические шпили Кингз Колледжа то исчезали, то появлялись вновь в полутьме пасмурного дня. Небо было словно ноябрьской ночью, хотя до рассвета оставался всего час. Елена свернула от здания сената к площади Кингз Колледжа. Каждое пружинистое соприкосновение ее ног с асфальтом отдавалось напряжением во всех мускулах ее тела. Она прижала ладони к бедрам, к тем самым местам, где прошлой ночью лежали его руки. Но теперь дыхание Елены было не таким быстрым и лихорадочным, как тогда, когда все ее существо так яростно стремилось к удовольствию, а спокойным и размеренным. Однако даже сейчас перед глазами возникала его запрокинутая голова, она ясно ощущала напор его тела, вспоминала охватившее ее желание. Елена видела, как губы его округлились, произнося: «О боже!» – в тот миг, когда его бедра приподнялись, а руки сильнее сжимали ее плоть. А потом она ощутила бешеное биение его сердца совсем рядом и тяжелое дыхание, как у быстро бежавшего человека.

Елене нравилось думать об этом. Когда утром в комнате зажегся свет, она все еще видела тот же сон.

Елена бегом свернула на Трампингтон, то ныряя во тьму, то выныривая на свет. Где то поблизости готовили завтрак, в воздухе чувствовался слабый аромат кофе и бекона. Елена почувствовала комок в горле и увеличила скорость, расплескав лужу; ледяная вода попала в левый носок.

Добежав до Милл лейн, Елена свернула к реке. В ее венах пульсировала кровь, и, несмотря на холод, ей стало жарко: пот струйками стекал по ее телу.

Если человеку жарко, значит, все его мышцы работают, говорил Елене отец. Он никогда не употреблял слово «вспотеть».

От реки повеяло прохладой; Елена уступила дорогу двум мусорным тележкам, которыми управлял единственный человек, встретившийся ей утром, – рабочий в зеленой куртке. Он взвалил мешок с мусором на одну из тележек и поднял термос, словно собираясь выпить за здоровье Елены.

В конце аллеи Елена свернула на пешеходный мостик через реку Кем. Ее ноги скользили по мокрым кирпичам. Несколько секунд Елена топталась на одном месте, отворачивая рукав куртки, чтобы взглянуть на часы. Обнаружив, что часов нет, она шепотом выругалась и побежала обратно – к Лондрес лейн.

Черт возьми! Где же она? Елена вглядывалась в туман, от раздражения шумно выдыхая. Ей не первый раз приходилось ждать, и, послушайся она своего отца, этот раз не оказался бы последним.

Я не хочу, чтобы ты бегала одна, Елена. Хотя ы не бегай утром вдоль реки. Это мое последнее слово. Потрудись выбрать другой маршрут…»

Но Елена знала, что дело не в маршруте. Если она выберет другой, у ее отца найдутся новые возражения. Не стоило вообще ему говорить, что она занимается бегом. Но разве можно было предвидеть, чем это обернется? «Папа, я вступила в клуб любителей бега». Отец решил вновь проявить заботу о дочери. Так же как в тот раз, когда раньше преподавателей просмотрел ее сочинения. Он, нахмурившись, читал их и всем своим видом будто говорил: посмотри, какой я заботливый отец, как я люблю тебя, как я благодарен за твое возвращение, я никогда не оставлю тебя, моя милая. А потом он критиковал сочинения, объясняя Елене, как нужно писать вступление и заключение, на какие вопросы обратить особое внимание, звал на помощь мачеху, а сам сидел, откинувшись на спинку кожаного кресла, его глаза блестели. Посмотрите, какая у нас дружная семья! У Елены по телу побежали мурашки.

Девушка шумно дышала, выпуская облачка ара. Она уже прождала больше минуты. Но из серой мглы Лондрес лейн так никто и не появился. К черту, подумала Елена и опять побежала к мосту. В маленькой запруде смутно вырисовывать очертания уток и лебедей, на противоположном берегу стояла плакучая ива, печально свесив в воду. Елена в последний раз оглянулась, но никого не увидела и побежала дальше.

При спуске с плотины она, не рассчитав угла наклона, слегка потянула мышцу, поморщилась, но не остановилась. Время летело незаметно; Елена не знала, который теперь час, но была уверена, что наверстает упущенные секунды, выбежав на главную дорогу. Она прибавила скорость.

Пешеходная дорожка перешла в узкую асфальтированную тропинку. Слева блестела река, а справа расстилались туманные поля Шипе Грин. Из дымки выступали мрачные силуэты деревьев, а перила набережной были единственным светлым штрихом на фоне неприветливого пейзажа. Потревоженные утки слетали с берега в воду; Елена нащупала в кармане остатки утреннего тоста и бросила крошки птицам.

Носки спортивных туфель все больше и больше сжимали Елене пальцы. От холода у нее заломило уши, и она потуже завязала капюшон, потом достала из кармана перчатки и натянула их на озябшие руки, которые уже не могла согреть дыханием.

Впереди река разделялась на два рукава – широкий и узкий, обтекая маленький участок земли, называвшийся островом Робинзона Крузо, южная сторона которого густо поросла деревьями и кустарниками, а северная была завалена нуждающимися в ремонте лодками, яликами, каноэ и плотами. Похоже, здесь недавно жгли костер: в воздухе ощущался запах дыма. Скорее всего, кто то ночью незаконно пировал на северной части островка и оставил после себя тлеющие угли, поспешно залитые водой. Если бы огонь погас сам, запах был бы другой.

Мчась вдоль острова, Елена с любопытством поглядывала на громоздящиеся там каноэ и плоты. Их деревянные бока лоснились от влаги. Вокруг не было ни души.

Около насыпи тропинка пошла в гору, значит, Елена пробежала первую половину пути. Как обычно, она без труда преодолевала пологий подъем. Ее дыхание было ровным, только слегка теснило грудь. Не успела Елена сменить темп, как увидела их.

Впереди на дороге возникла фигура человека, сидевшего на корточках рядом с кем то мохнатым, распростертым на земле. Очертания обоих расплывались в туманном воздухе, освещенные дрожащим неровным светом, источник которого находился на насыпи. Вероятно, услышав шаги, сидевший на корточках повернулся к Елене, поднял руку. Мохнатый не пошевелился.

Елена вглядывалась сквозь туман, пытаясь определить, кто перед ней.

Тауни, наконец решила она и бросилась вперед.

При виде приближающейся Елены сидевший вскочил и исчез в густом тумане. Елена с разбега рухнула на колени. Она протянула вперед руки и принялась лихорадочно ощупывать то, что лежало перед ней на земле, – всего навсего старое меховое пальто, набитое тряпьем.

Смутившись, Елена обернулась, оперлась рукой о землю и попыталась встать.

Внезапно тяжелый воздух словно раскололся надвое. С левой стороны что то мелькнуло. Елену оглушил первый удар.

Он пришелся в лицо, перед глазами будто сверкнула молния. Она упала навзничь.

Второй удар полностью размозжил лицо Елены, расколов кость, словно стекло.

Третьего удара она не почувствовала.
Было начало восьмого, когда Сара Гордон припарковала свой «эскорт» у здания инженерного факультета. Несмотря на туман и утренние пробки, путь из дома занял меньше пяти минут. По Болотному шоссе через насыпь Сара неслась с такой скоростью, словно за ней гнался целый отряд вампиров. Она поставила машину на ручной тормоз, вышла и захлопнула дверцу. Холодный сырой воздух окутал ее.

Из багажника Сара достала все необходимое: табурет, блокнот для набросков, деревянный ящик, мольберт, два холста. Сложив все это на землю, она заглянула в багажник, раздумывая, все ли взяла. «Угольные карандаши, простые карандаши, краски», – перебирала Сара в уме, пытаясь справиться с нарастающей тошнотой и дрожью в ногах.

Она постояла, склонив голову и глядя на пыльный капот, настраиваясь только на рисование. С самого детства Сара много раз задумывала, создавала и завершала свои работы, поэтому все этапы рисования стали ее близкими друзьями. Натура, свет, композиция, выбор техники требовали полной сосредоточенности. Сара предприняла еще одну попытку. Перед ней открывались прекрасные возможности. Это утро словно сошло с картин эпохи Возрождения.

Семь недель назад Сара отметила дату 13 ноября на своем календаре. На этом маленьком белом квадратике надежды она написала: «Сделай!» – и теперь должна была покончить с восемью месяцами депрессии, призвав вдохновение, без которого прежде не начинала ни одной работы. Если бы только у нее хватило духа преодолеть временный творческий спад.

Она захлопнула капот и собрала вещи. В ее руках они заняли привычное место. Не возникло даже секундного недоумения, как с ними со всеми справиться. Сара подумала, что есть вещи, которые никогда не разучишься делать, как ездить на велосипеде, и это наполнило ее душу минутной радостью. Она отправилась к насыпи и начала спускаться к острову Робинзона Крузо, убеждая себя, что прошлое уже не вернется, что именно здесь она окончательно простится с ним.

Сара долго молча стояла перед мольбертом, не смея думать о целительной силе творчества. Все эти месяцы ее мысли были заняты лишь придумыванием способов самоубийства: она собирала бесчисленные рецепты прописанных врачом таблеток, чистила и смазывала старое ружье, присматривалась к газовой плите, делала петлю из шарфов и все время была уверена, что ее талант мертв. Но теперь это было в прошлом, как и семь недель ужаса, потому что наступило 13 ноября.

Сара замедлила шаг на маленьком мостике через ручей, который отделял остров от просторных полей. Хотя наступил день, туман все еще не рассеялся и толстым серым одеялом окутывал окружающие предметы. Издалека слышалась песня вьюрка, и раздавался приглушенный шум моторов проходящих машин. Где то у реки крякнула утка. В поле послышался звонок велосипеда.

Слева виднелись запертые и заколоченные сарайчики для ремонта лодок. Впереди десять железных ступенек вели на мост Крузо, перекинутый к болоту на восточном берегу реки. Сначала Сара не заметила, что мост успели перекрасить. Раньше он был оранжево зеленый с пятнами ржавчины, а стал коричневым с блестящими сквозь туман перилами кремового цвета. Казалось, что под самим мостом ничего не было. Туман изменил все вокруг.

Сара вздохнула, и на миг решимость покинула ее. Невозможно. Ни света, ни надежды, ни вдохновения в этом блеклом, холодном дне. К черту ночные наблюдения за Темзой, которые так любил Уистлер2. Лучше не думать о том, что написал бы в такой день Тернер3. Никто ни за что не поверит, что она задумала запечатлеть на холсте эту муть.

Однако именно сегодняшнее число она выбрала. Ей нужно было приехать на этот остров, чтобы рисовать. И она будет рисовать. Сара направилась вперед и толкнула скрипучие железные ворота, полная решимости не обращать внимания на пронизывающий осенний холод.

Она почувствовала, как под легкими туфлями захлюпала грязь, и поморщилась. Ей было холодно. Сара двинулась к ивовым и буковым зарослям.

С веток капала вода. Капли гулко разбивались о бурый ковер осенних листьев. Перед глазами колыхнулась большая, упавшая с дерева ветка, и она заметила впереди лужайку с тополем. Сара направилась туда. Она прислонила к дереву холсты и мольберт, поставила на землю деревянный ящик и складной стульчик. Блокнот для набросков она прижимала к груди.

Делать зарисовки, наброски, работать с красками. У Сары заколотилось сердце. Она ощутила слабость, за которую презирала себя. Казалось, будто ее пальцы онемели и даже ногтям было больно.

Сара заставила себя сесть лицом к реке и устремила взгляд на мост. Она разглядывала каждую мельчайшую деталь, стараясь представить, как будет выглядеть готовая композиция со всеми ее линиями и углами. В ответ мозг принялся давать оценку увиденного. Три ветки ивы с жухлыми листьями, покрытыми каплями дождя, которые отражали тусклый осенний свет, служили прекрасным обрамлением моста. Они тройной диагональю нависали над сооружением и ниспадали прямо к ступеням, опускавшимся к Коу Фен, где в тумане мерцали неясные огни Питерхауса. Вода, казалось, сливалась с серым воздухом, и смутные силуэты двух лебедей и одной утки, казалось, скользили в пространстве.

Легкие мазки, подумала Сара, смелые пятна цвета, нежное прикосновение угольного карандаша, чтобы придать изображению объемность. Она начала делать набросок в блокноте, но тут карандаш выскользнул у нее из пальцев и, проехавшись по рисунку, упал ей на колени.

Сара уставилась на испорченный рисунок. Она вырвала страницу и попробовала еще раз.

Внезапно Сара ощутила приступ тошноты, который подкатывал к горлу, словно клубок. «Господи, только не это», – прошептала она и огляделась по сторонам, понимая, что не должна допускать того, чтобы ее вывернуло прямо здесь. Она посмотрела на рисунок, увидела какую то мазню и смяла листок.

Перейдя к третьему листу, постаралась, чтобы рука двигалась уверенно. Стремясь избавиться от охватившей ее паники, она решила изменить угол наклона ветвей ивы. Попыталась изобразить перекрещенные перила моста, рисунок листвы. Карандаш сломался в ее руке.

Сара резко вскочила. Этого она не ожидала. На нее должно было снизойти вдохновение. Время и место должны были исчезнуть, а желание творить вернуться. Но оно не вернулось, оно ушло навсегда.

«Ты сможешь, – яростно прошептала Сара, – сможешь и должна. Ничто тебя не остановит. Никто не помешает тебе».

Она сунула блокнот под мышку, схватила складной стул и направилась в южную часть острова. Выбранное ею место заросло крапивой, но оттуда открывался новый вид на мост. Она оказалась там, где нужно.

Глинистая земля была укрыта листвой. Ветки деревьев и кустарников сплелись в густую паутину, за которой в отдалении поднимался каменный мост. Сара опять установила табурет. Сделав шаг назад, она задела ногой за что то, наверное за ветку, засыпанную листьями. Ничего неожиданного в этом вроде бы не было, но ей стало как то не по себе.

– Черт! – воскликнула Сара и пнула предмет ногой, разворошив листья. К горлу подступила тошнота. Глазам открылась не ветка, а человеческая рука.


Глава 2
К счастью, рука не была отделена от тела. За двадцать девять лет службы в полиции Кембриджа суперинтендант Дэниел Шихан ни разу не сталкивался с расчленением и молил Бога избавить его от необходимости когда либо раскрывать это трудно раскрываемое преступление.

Услышав телефонный звонок в двадцать минут восьмого, он примчался на место из Арбери с включенной сиреной и фарами, довольный, что удалось вырваться из за стола, потому что десять дней подряд он ел на завтрак только дольки грейпфрута, вареное яйцо и тонкий ломтик тоста без масла и в результате постоянно отчитывал своего сына и дочку за их прически и манеру одеваться, словно они не облачались каждый день в школьную форму и тщательно не причесывались по утрам. Стивен и Линда украдкой бросали взгляды на мать. Молча поглощая завтрак, все трое сидели с видом мучеников, долго терпевших непредсказуемое поведение человека, придерживающегося строгой диеты.

На Ньюнем роуд движение было парализовано, и, только проехав часть пути по тротуару, Шихан добрался до моста на скорости, чуть превышающей черепашью. Он представлял, какие пробки должны были образоваться к этому моменту на всех въездах в город с юга, и когда притормозил за полицейским фургоном и вдохнул полной грудью сырой, холодный воздух, то приказал констеблю на мосту вызвать по рации людей, чтобы они помогли очистить дорогу от любопытных. Шихан ненавидел зевак и любителей острых ощущений. Несчастные случаи и убийства раскрывали худшие качества человеческой природы.

Плотно укутавшись шарфом, Шихан прошел под желтой лентой полицейского оцепления. На мосту, перегнувшись через перила, стояло около полудюжины студентов, пытающихся разглядеть, что происходит внизу. Шихан нахмурился и подозвал констебля. Если жертва училась в одном из колледжей, он не собирался раньше времени сообщать об этом. В местном полицейском управлении и в университете чувствовалось напряженное затишье после громкого расследования в Эмманьюэл Колледже в прошлом триместре. Шихан не хотел, чтобы эту тишину потревожили.

Шихан перешел через мост и увидел женщину констебля, склонившуюся над бледной как полотно женщиной. Та сидела на нижней железной ступеньке моста, держась одной рукой за живот, а другой подпирая голову. На ней был старый синий плащ чуть не до земли, на котором засохли какие то желтые и коричневые пятна. Вероятно, ее стошнило.

– Это она нашла тело? – спросил Шихан, и констебль кивнула. – Кто еще приехал?

– Все, кроме Плезанса. Дрейк задержал его в лаборатории.

Шихан фыркнул. Несомненно, очередной прилив судебного красноречия. Он резко обернулся к женщине в плаще:

– Принесите одеяло. Пусть она побудет здесь. Шихан вернулся к воротам и направился в южную часть острова.



Это место могло бы стать и райским уголком, и воплощением ночного кошмара. Кругом было полно следов пребывания людей: от рваных газет до полупустых смятых пластиковых пакетов. На мягкой почве виднелась по крайней мере дюжина отчетливых следов.

– Черт, – обронил Шихан.



На землю уже успели настелить деревянные доски. Они начинались у ворот и уходили на юг, теряясь в тумане. Шихан осторожно ступал по ним, стараясь не попасть под капли воды с ветвей. «Капли тумана » – так бы назвала их Линда с ее пристрастием к ярким и образным выражениям, которое всегда так поражало его, что он порой сомневался, не оставили ли его настоящую дочь в роддоме шестнадцать лет назад, подменив ее поэтом с ангельским личиком.

Шихан замедлил шаги на лужайке, заметив прислоненные к тополю мольберт и холсты, а на земле открытый деревянный ящик: на цветных карандашах и тюбиках с краской блестели капли тумана. Суперинтендант нахмурился, переводя взгляд с реки на мост, над которым клубился густой туман, похожий на болотные испарения. Пейзаж напомнил ему картину французского живописца, увиденную в галерее Куртолда много лет назад: пятна, блики и цветные полосы, которые можно рассмотреть, только стоя в сорока футах от картины и прищурившись, как человек с плохим зрением, забывший дома очки.

Дальше деревянные мостки сворачивали направо, и Шихан увидел полицейского фотографа и судебного эксперта. Они были в вязаных шапках и кутались в пальто, пританцовывая на месте, чтобы согреться. Фотограф был бледен, как и всякий раз, когда ему приходилось снимать убийство. Эксперт казалась раздраженной. Беспокойно потирая руки и переминаясь с ноги на ногу, она постоянно глядела на дорогу, словно ожидая увидеть притаившегося в тумане убийцу.

Когда Шихан подошел поближе и задал свой обычный вопрос: «Что на этот раз?» – то понял причину беспокойства эксперта. Из тумана появилась высокая фигура и медленно направилась к ним, внимательно разглядывая землю. Несмотря на холод, кашемировое пальто было небрежно наброшено на плечи, а отсутствие шарфа позволяло разглядеть тщательно отутюженный безупречный итальянский костюм. Это был Дрейк, глава отдела судебно медицинской экспертизы, один из двух соперничавших между собою ученых, который не давал покоя Шихану последние пять месяцев. Шихан отметил, что этим утром он тщательно выбрал костюм.

– Что нибудь есть? – спросил Шихан.



Дрейк остановился, чтобы зажечь сигарету. Он затушил спичку рукой в перчатке и положил ее в маленькую коробочку, вынутую из кармана пальто. Шихан промолчал. Этот чертов Дрейк никогда не приезжал, не подготовившись.

– Похоже, у нас нет орудия убийства. Придется прочесывать дно реки.



Отлично, подумал Шихан, мысленно подсчитывая, сколько на это потребуется времени и людей. Затем он подошел к телу.

– Девушка, – произнесла эксперт, – совсем ребенок.



Глядя на труп девушки, Шихан подумал, что в лесу нет той тишины, которая, по мнению многих, сопутствует смерти. С шоссе доносились автомобильные гудки, шуршали шины, скрипели тормоза, слышались голоса людей. В ветвях деревьев щебетали птицы, и где то далеко пронзительно взвизгнула собака то ли от боли, то ли от радости. Жизнь продолжалась, несмотря на близость смерти и жестокость совершенного преступления.

Убийство было жестоким, в этом не оставалось сомнения. Хотя труп был завален листьями, Шихан увидел достаточно, чтобы сделать выводы. Кто то ударил девушку в лицо. Капюшон ее спортивной куртки был обмотан вокруг шеи. Вскрытие покажет, умерла ли она от удушья или от травмы головы. Ясно было одно: опознать девушку невозможно. Ее лицо было изуродовано.

Шихан присел на корточки. Девушка лежала на правом боку, лицом к земле, длинные волосы разметались вокруг, руки вытянуты, ноги слегка согнуты в коленях.

Задумчиво покусывая нижнюю губу, Шихан поглядел на реку, блестевшую в пяти футах от места преступления, потом перевел взгляд на тело. На девушке был выпачканный в земле коричневый спортивный костюм и белые кроссовки с грязными шнурками. Ее тело было стройным и подтянутым. Она была словно страшный сон, в реальность которого детектив не хотел верить. Шихан поднял руку девушки, чтобы посмотреть, нет ли на куртке инициалов. Он с шумом выдохнул, увидев вышитые на груди слова «Сент Стивенз Колледж».

– Черт возьми, – пробормотал Шихан. Опустил руку девушки и кивнул фотографу: – Снимите ее.



Шихан вгляделся в туман. Казалось, начало проясняться, или, может, просто посветлело. Но ему было все равно, потому что он родился и вырос в Кембридже и знал, что находится за плотной, колеблющейся дымкой. Питерхаус. Через улицу Пембрук. Слева от Пембрука Корпус Кристи. Дальше к северу, западу и востоку раскинулись другие колледжи. Вокруг лежал город, который стал известен благодаря университету и жил за счет него. И все это – колледжи, факультеты, библиотеки, предприятия, дома и люди – представляло собой неразрывную связь, которой было более шестисот лет.

Сзади послышался шум, Шихан обернулся и встретился взглядом с сердитыми серыми глазами Дрейка. Очевидно, эксперт знал, чего можно ожидать. Он давно искал возможности сунуть палки в колеса своему подчиненному по лаборатории.

– Если только она сама не размозжила себе лицо дубиной, которую потом уничтожила, то самоубийство исключается, – заметил Дрейк.


В своем лондонском офисе суперинтендант Скотленд Ярда Малькольм Уэбберли разминал уже третью по счету сигару и рассматривал лица своих подчиненных, размышляя, заметит ли кто нибудь его неловкое положение. Принимая во внимание продолжительность его обличительной речи две недели назад, он понимал, что надо готовиться к худшему. Малькольм Уэбберли это заслужил. По крайней мере полчаса он разглагольствовал о тех, кого презрительно именовал странствующими крестоносцами, а теперь должен просить одного из своих людей присоединиться к ним.

Уэбберли размышлял о возможных последствиях. Его помощники сидели за круглым столом. Хейл, как обычно, нервничал, перебирая скрепки и собирая из них нечто вроде доспехов; очевидно, он ожидал сражения с врагами, вооруженными зубочистками. Стюарт использовал паузу в разговоре, чтобы написать отчет. Поговаривали, что он мог составлять отчеты, занимаясь любовью с женой, причем без ущерба для дела и удовольствия. Рядом со Стюартом Макферсон чистил ногти сломанным перочинным ножом, на его лице было философское выражение, а слева от него Линли протирал очки белоснежным носовым платком с вышитой в уголке буквой А.

Уэбберли невольно улыбнулся. Две недели назад он обличал слепую веру государства в странствующую полицию, в качестве наглядного примера цитируя выдержки из «Тайме», где говорилось о том, какая уйма общественных денег уходит на бессмысленные перекрестные проверки.
– Вдумайтесь! – гремел Уэбберли, яростно потрясая газетой. – Полиция Манчестера вмешивается в дела Шеффилда по подозрению во взяточничестве. В Манчестере полиция Йоркшира рассматривает жалобы на старшие полицейские чины. Западный Йоркшир вмешивается в расследование серьезных преступлений в Бирмингеме; Авон и Сомерсет наступают на Суррей; а Кембриджшир лезет в Северную Ирландию. Никто не хочет следить за своей собственной территорией, и пора положить этому конец!

Сторонники Уэбберли молча кивали, хотя он не верил, что кто нибудь из них слушает. Они работали целый день с невыносимой нагрузкой и были не в силах вынести полчаса политических словопрений своего суперинтенданта. Однако эта мысль пришла к нему позже. В тот момент его охватило непреодолимое желание спорить, люди слушали, и ему пришлось продолжать.

– Этого нельзя больше терпеть. Что с нами происходит? Полицейские инспекторы начинают суетиться по первому сигналу прессы. Они просят любого проверить своих людей, вместо того чтобы использовать собственные силы, самим проводить расследования, а прессу послать к чертям собачьим. Неужели этим идиотам не хватает смелости самим стирать свое грязное белье?



Слушатели согласно кивнули в ответ на этот риторический вопрос и терпеливо ждали, пока он сам не ответит на него.

– Пусть только попробуют попросить меня заняться этой чепухой. Я им покажу!



Но все же это случилось, и Уэбберли так и не сумел ничего «им» показать.

Уэбберли встал, направился к своему столу и нажал на кнопку вызова секретаря. В ответ послышался треск, сквозь который пробивались обрывки оживленной беседы. К первому он уже успел привыкнуть, поскольку связь работала плохо после урагана 1987 года. Что касается посторонних разговоров, то, к сожалению, к ним он тоже успел привыкнуть: его секретарша Доротея Харриман была занята обсуждением своего идола.

– Говорю тебе, она их красит. Уже много лет. Чтобы не бояться, что потечет тушь. – Последовал треск. – …только не уверяй меня, что Ферджи… Кому какое дело, захочет она еще рожать или нет.

– Харриман, – прервал Уэбберли.

– Лучше всего белые колготки…. Раньше ей нравились в эту ужасную крапинку. Слава богу, она их больше не носит.

– Харриман!

– Видела милую шляпку, в которой она была на «Королевском Аскоте»4? Лора Эшли? Нет! Да я лучше умру, чем…



Услышав эти слова, Уэбберли решился на более примитивный, грубый, но самый эффективный способ привлечения внимания своей секретарши. Он подошел к двери, распахнул ее и окликнул громовым голосом.

Когда он вернулся к столу, Доротея Харриман появилась в дверном проеме. Она недавно подстриглась – довольно коротко с боков и на затылке, а лоб прикрывала длинная блестящая челка белокурых волос. На Доротее было красное шерстяное платье, красные туфли и белые чулки. К сожалению, красный шел ей не больше, чем принцессе Уэльской. Но ножки у нее были такие же стройные, как и у Дианы.

– Суперинтендант Уэбберли? – произнесла Доротея, кивнув остальным офицерам, сидящим за столом. Она выглядела тихоней. Ее взгляд ясно говорил: «Меня интересуют только дела». Можно подумать, что каждый день Доротея работала не поднимая головы.

– Если вы можете оторваться от животрепещущей дискуссии о принцессе… – начал Уэбберли. Доротея была само простодушие. «О какой принцессе? » – было написано на ее невинном лице. Но Уэбберли слишком хорошо знал ее, чтобы вступать в открытую борьбу. За шесть лет ему не удалось научить Доротею менее бурно восхищаться своим кумиром. Поэтому Уэбберли лишь произнес:

– Пришел факс из Кембриджа. Посмотрите, что там. Если вам позвонят из Кенсингтонского дворца5, я передам.



Харриман плотно сжала губы, но лукавая улыбка приподняла уголки ее рта.

– Факс, – повторила она, – Кембридж. Ясно. Будет сделано, суперинтендант. – И, уходя, добавила: – Туда отправился Чарльз.



Джон Стюарт удивленно взглянул на секретаршу, задумчиво покусывая кончик ручки.

– Какой еще Чарльз? – несколько смущенно спросил он, словно недоумевая, действительно ли он так увлекся своим отчетом, что потерял нить разговора.

– Принц, – пояснил Уэбберли.

– Принц Чарльз в Кембридже? Но это дело спецслужб, а не наше.

– Господи! – Уэбберли вырвал из рук Стюарта отчет и, размахивая им, прорычал: – Никакого Чарльза. Никакого принца. Просто Кембридж. Ясно?

– Да, сэр.

– Наконец то. – Уэбберли с облегчением отметил, что Макферсон отложил перочинный нож, а Линли внимательно смотрел на него своими темными глазами, так не вязавшимися с его светлыми волосами.

– В Кембридже произошло убийство, которое нас попросили расследовать, – начал Уэбберли, отметая возможные вопросы и возражения резким движением руки. – Знаю. Не напоминайте мне. Беру свои слова обратно. Мне все это тоже не нравится.

– Хильер? – сообразил Хейл.

Сэр Дэвид Хильер был старшим суперинтендантом. Если именно он решил привлечь людей Уэбберли, то это была не просьба, а приказ.

– Не только. Но он согласен. Он знает об этом деле. Но попросили именно меня.



Трое офицеров с любопытством переглянулись. Четвертый, Линли, пристально посмотрел на Уэбберли.

– Я оттягивал время, – продолжал Уэбберли. – Знаю, что у вас сейчас полно дел, поэтому я мог бы использовать других людей. Но мне не хотелось бы этого делать. – Он вернул Стюарту отчет и увидел, как тот бережно разглаживает смятые страницы. Уэбберли продолжил: – Убита студентка. Она училась в Сент Стивенз Колледже.



Все четверо полицейских откликнулись на это сообщение. Движение на стуле, краткий вопрос, быстрый взгляд на Уэбберли, чтобы прочитать на его лице признаки тревоги. Все знали, что дочь суперинтенданта училась в Сент Стивенз Колледже. Ее фотография стояла на картотеке в кабинете Уэбберли: девушка с родителями сидела в ялике и, весело смеясь, пыталась вырваться из водоворота на реке Кем. Уэбберли увидел на лицах полицейских обеспокоенность.

– Это не имеет отношения к Миранде, – успокоил он подчиненных. – Но она знала убитую. Поэтому я вызвался ехать.

– Но это не единственная причина, – предположил Стюарт.

– Верно. Ко мне поступило две просьбы, и обе – не из управления криминальной полиции Кембриджа. Одна – от главы Сент Стивенз Колледжа, а другая – от вице канцлера университета. Могут возникнуть неприятности с местной полицией. Убийство произошло не на территории колледжа, поэтому кембриджская полиция имеет право расследовать преступление самостоятельно. Но поскольку жертва училась в Кембридже, полиции нужна помощь университета.

– Университетские власти против? – с недоверием спросил Макферсон.

– Они предпочитают вмешательство со стороны. Насколько я понял, они живут в постоянном напряжении с тех пор, как полиция взялась за расследование самоубийства в весеннем триместре в прошлом году. Полное отсутствие взаимопонимания, и к тому же некоторая часть информации, по словам вице канцлера, просочилась в печать. А поскольку убитая вроде бы дочь одного из кембриджских профессоров, они хотят, чтобы за дело взялись со всей осторожностью и тактом.

– Им нужен мистер Сочувствие, – презрительно отозвался Хейл. Все понимали, что это явный намек на внутренние разногласия и недостаток объективности. Никто из присутствующих не знал о семейных проблемах Хейла. Меньше всего ему хотелось сейчас уезжать из города и браться за сомнительное дело.

Уэбберли продолжил:

– Кембриджской полиции не по душе сложившаяся ситуация. Это их территория, и они предпочитают справляться сами. Поэтому не стоит ожидать, что к вашему приезду они заколют жирного тельца. Мне удалось поговорить с их суперинтендантом, парнем по имени Шихан… Кажется, он неплохой человек и пойдет вам навстречу. Он считает, что дело касается всего населения Кембриджа, и ему не по душе обвинение в том, что его команда с предубеждением относится к студентам. Но он понимает, что без помощи университета они могут год топтаться на месте.



Послышались легкие шаги Харриман. Она подала Уэбберли несколько листов, на которых были напечатаны слова «Полиция Кембриджшира», а в правом углу красовалась печать с короной. Доротея нахмурилась при виде пластиковых стаканчиков из под кофе и дурно пахнущих пепельниц, затертых среди папок и документов. Она фыркнула, бросила стаканчики в мусорную корзину у двери и вынесла пепельницы из комнаты, брезгливо держа их подальше от себя.

Прочитав факс, Уэбберли кратко передал его содержание.

– Информации пока немного. Ей двадцать лет. Зовут Елена Уивер.

– Почему не Хелен? Она иностранка? – спросил Стюарт.

– Похоже, нет, по словам мастера колледжа. Мать живет в Лондоне, а отец преподает в университете, – кажется, его должны избрать на должность главы Пенфордской кафедры истории, или как она там у них называется. Он старший научный сотрудник Сент Стивенза. Лучший ученый в своей области, так мне сказали.

– Значит, обращаться с ним со всем почетом, – прервал Хейл.

Уэбберли продолжал:

– Вскрытия еще не было, но, по грубым подсчетам, смерть наступила где то между полуночью и семью часами утра. Ударили в лицо тяжелым, тупым предметом…

– Как всегда, – вставил Хейл.

– …после чего, согласно предварительному осмотру, задушили.

– Изнасилование? – спросил Стюарт.

– Пока никаких признаков.

– Между полуночью и семью часами? – переспросил Хейл. – Вы сказали, ее нашли не в колледже?

Уэбберли покачал головой:

– Ее нашли у реки. – Он нахмурился, читая продолжение отчета кембриджской полиции: – На ней был спортивный костюм и кроссовки, поэтому они предположили, что она совершала утреннюю пробежку, когда убийца напал на нее. Тело засыпали листьями. Около четверти восьмого утра на труп наткнулась какая то художница. По словам Шихана, ее там же и вырвало.

– Надеюсь, не на труп, – заметил Макферсон.

Полицейские с улыбкой переглянулись. Уэбберли не возражал против небольших вольностей. Годы работы в полиции закаляли душу добрейшего из людей.

Уэбберли произнес:

– По словам Шихана, на месте преступления достаточно улик, чтобы занять работой две три команды экспертов на несколько недель.

– Как это понимать? – спросил Стюарт.

– Тело нашли на острове, который, очевидно, используется как место для свиданий. Поэтому экспертам придется проверить около полудюжины мешков с мусором. – Уэбберли швырнул отчет на стол. – Больше нам ничего не известно. Нет результатов вскрытия. Нет показаний свидетелей. Придется начинать с нуля.

– Простенькое дельце, – заметил Макферсон. Линли протянул руку к отчету. Надел очки, перечитал его и впервые заговорил:

– Я возьмусь за это дело.

– Я думал, ты работаешь над делом об убийстве на Мейда Вейл1 Мейда Вейл –широкая улица в северо западной части Лондона].

– Закончили его прошлой ночью. Точнее, сегодня утром. Задержали убийцу в половине третьего.

– Господи, дружище, надо же когда нибудь отдыхать, – высказался Макферсон.

Линли с улыбкой поднялся:

– Кто нибудь видел сержанта Хейверс?


Сержант полиции Барбара Хейверс сидела за одним из зеленых компьютеров в комнате информации на первом этаже Скотленд Ярда и пристально смотрела на экран. Ей нужны были сведения о людях, пропавших по меньшей мере пять лет назад, чтобы индентифицировать кости, найденные под фундаментом снесенного дома. Барбара вызвалась помочь коллеге из полицейского участка на Манчестер роуд, но сейчас не могла сосредоточиться на экране, не говоря уже о том, чтобы заняться обработкой полученных данных. Барбара провела рукой по лбу и бросила взгляд на телефон на соседнем столе.

Ей нужно позвонить домой. Необходимо поговорить с матерью или хотя бы с миссис Густафсон, чтобы убедиться, что в Актоне все в порядке. Но Барбара не могла заставить себя набрать семь цифр, ждать, затаив дыхание, ответа и, возможно, услышать, что все идет не так…

Барбара убедила себя, что звонить в Актон не стоит. Миссис Густафсон почти совсем глухая. Мать же живет в своем собственном полубезумном мире. Миссис Густафсон наверняка не услышит звонка, а престарелая миссис Хейверс, привлеченная в кухню непонятным дребезжанием, скорее откроет духовку, чем сообразит снять трубку. Но даже если она это сделает, то вряд ли узнает голос Барбары или вспомнит, кто она, без бесконечных, тягостных, раздражающих расспросов.

Матери было шестьдесят три, и она чувствовала себя великолепно, но ее сознание медленно умирало.

Барбара понимала, что нанимать миссис Густафсон для присмотра за матерью было глупым и бесполезным делом. Ей самой уже перевалило за семьдесят, и она не могла заботиться о женщине, за которой надо постоянно следить, как за ребенком. Уже трижды Барбара была почти готова отказать миссис Густафсон. Она два раза приезжала домой позже обычного и заставала миссис Густафсон спящей на диване в гостиной. Телевизор был включен на всю катушку, а мать Барбары то бесцельно слонялась на заднем дворе, то сидела на ступеньках крыльца, раскачиваясь из стороны в сторону.

Но всего два дня назад произошло нечто, ставшее серьезным испытанием для Барбары. Убийство на Мейда Вейл привело Барбару в родные места, и она без предупреждения зашла домой. Там никого не было. Сначала она не ощутила беспокойства, решив, что миссис Густафсон вывела мать на прогулку, и даже была благодарна старой женщине за то, что она решилась на этот серьезный шаг.

Но благодарность исчезла с появлением миссис Густафсон. По ее словам, она на несколько минут заскочила домой, чтобы покормить рыбок, и добавила:

– У мамы ведь все в порядке?



На мгновение Барбара потеряла дар речи.

– Разве она не с вами? – спросила она. Миссис Густафсон поднесла к горлу руку в старческих пятнах. Седые кудри ее парика задрожали.



– На минутку забежала домой, чтобы покормить рыбок. Всего лишь на минутку, Барби.

Барбара посмотрела на часы; ее охватил ужас. В мозгу завертелась дюжина возможных сценариев: мать лежит мертвая на Аксбридж роуд, пробирается в толпе в метро, пытается найти дорогу на кладбище Саут Илинг, где покоятся ее сын и муж, решает, что она на двадцать лет моложе и ей нужно в салон красоты. В конце концов мать могли убить, ограбить, изнасиловать.

Барбара бросилась из дома, а за ее спиной миссис Густафсон заламывала руки и причитала «Вышла покормить рыбок!», словно это могло служить ей оправданием. Барбара завела свой микролитражный автомобиль и на огромной скорости понеслась к Аксбридж роуд. Она прочесала две улицы и несколько переулков, расспрашивала людей, заходила в магазины и наконец нашла мать на территории местной начальной школы, где когда то учились Барбара и ее давно умерший младший брат.

Директор школы уже позвонил в полицию. Два констебля в форме – мужчина и женщина – разговаривали с миссис Хейверс, когда подоспела Барбара. В окнах школы она видела любопытные лица. Почему бы и нет, решила она. Ее мать представляла собой занятное зрелище – в легком домашнем платье, тапочках и очках, торчавших почему то у нее на макушке. Волосы миссис Хейверс были растрепаны, от нее исходил запах немытого тела. Она лепетала что то невразумительное. Когда женщина констебль протянула к ней руку, миссис Хейверс отпрянула и бросилась бежать к школе, зовя своих детей.

Это произошло всего два дня назад и еще раз доказывало, что миссис Густафсон не спасает положения.

В течение восьми месяцев после смерти своего отца Барбара испробовала множество способов уладить проблемы с матерью. Сначала она отвезла ее в дневной центр для пожилых людей – последний приют старости. Но там «клиентов» не могли держать после семи часов вечера, а работа в полиции означала ночные вызовы. Если бы старший офицер узнал, что Барбаре необходимо забирать мать домой после семи, то позаботился бы о том, чтобы она успевала к нужному часу. Но тогда на его плечи легла бы дополнительная нагрузка, а Барбара слишком ценила свою работу и напарника, Томаса Линли, чтобы ставить на первое место личные проблемы.

После этого Барбара пробовала нанимать сиделок – за двенадцать недель их сменилось четыре. Она обращалась за помощью в местный приход, нанимала социальных работников, связывалась с социальной службой и, наконец, как за соломинку ухватилась за соседку матери, миссис Густафсон. Несмотря на предостережения дочери этой пожилой дамы, Барбара согласилась на ее помощь. Но миссис Густафсон не смогла справиться с миссис Хейверс. А Барбара в свою очередь не смогла долго закрывать глаза на непозволительные промахи миссис Густафсон. Рано или поздно это должно было кончиться.

Барбара понимала, что единственный выход – дом престарелых. Но она была не в силах отправить мать в заведение, находящееся под сомнительным патронажем Государственной службы здравоохранения. Но в то лее время она не могла себе позволить платить за частную клинику.

Барбара нащупала в кармане карточку. На ней было написано: «Хоторн Лодж, Юнида драйв, Гринфорд». Один звонок Флоренс Мейджентри решит все ее проблемы.

– Миссис Фло, – представилась миссис Мейджентри, когда Барбара постучалась к ней в дверь в половине десятого утра, – так меня называют мои близкие. Просто миссис Фло.



Миссис Фло жила в двухэтажном невзрачном эсобняке послевоенных лет, который называла громким именем Хоторн Лодж. Его первый этаж был покрыт серой штукатуркой, с кирпичным орнаментом по фасаду, а второй представлял собой деревянную надстройку цвета бычьей крови с эркером, нависающим над передним двориком, заставленным фигурками троллей. Сразу за входной дверью находилась лестница. Справа виднелась гостиная, куда миссис Фло провела Барбару, не прекращая весело болтать о «радостях жизни», которые здесь доступны любому гостю.

– Я всегда говорю «приходить в гости», – откровенничала миссис Фло, хлопая Барбару по руке мягкой, белой и удивительно теплой ладонью, – создается впечатление, что они приходят не насовсем. Прошу за мной.



Барбара знала, что пытается найти в доме идеальное место для матери. Она мысленно перебирала увиденное. Удобная мебель в гостиной, старая, но добротная, телевизор, радио, две книжные полки и собрание больших цветных журналов; свежая краска и обои, веселые занавески на окнах; чистая кухня и обеденный уголок с выходящими на задний двор окнами; четыре спальни наверху, одна – миссис Фло и три – «старичков», как она называла своих постояльцев. Две уборные – наверху и внизу – со сверкающими раковинами. И сама миссис Фло в больших очках, с модной стрижкой и в милом платье спортивного покроя с ярко лиловой брошкой у горла. Она была похожа на римскую матрону, и от нее пахло лимоном.

– Вы позвонили как раз вовремя, – произнесла миссис Фло. – На прошлой неделе мы потеряли нашу дорогую миссис Тилберд. Ей было девяносто три. Язычок у нее был острый, как жало. Скончалась во сне, да хранит ее Господь. Дай бог каждому умереть так спокойно. Она прожила здесь почти десять лет, недотянула какого нибудь месяца. –



Глаза миссис Фло затуманились слезами. – Что ж, все мы не вечны. Хотите увидеть моих постояльцев? Жильцы Хоторн Лоджа грелись на утреннем солнце на заднем дворе. Их было всего двое: восьмидесятичетырехлетняя слепая старуха улыбнулась и кивнула в ответ на приветствие Барбары, после чего немедленно уснула, и женщина лет пятидесяти с испуганным лицом, которая схватила миссис Фло за руку и забилась поглубже в свое кресло. Барбара узнала знакомые симптомы.

– Вы справляетесь с обеими? – откровенно спросила она.



Миссис Фло провела рукой по волосам испуганной женщины:

– Они для меня не обуза, милая. У каждого свой крест. Бог никогда не посылает испытаний, которые невозможно вынести.



Барбара вспомнила эти слова, дотронувшись до визитной карточки в кармане. Неужели и она пытается скинуть с плеч свою ношу из за лени или эгоизма?

Барбара уклонилась от ответа, пытаясь найти позитивные стороны в отправке матери в Хоторн Лодж. Рядом Гринфорд стейшн, и Барбаре придется делать только одну пересадку – на Тоттенхем Роуд, если она поместит мать в этот дом, а сама снимет маленький домик на ферме; прямо у Грин рорд стейщн лавка зеленщика, где можно покупать матери свежие фрукты; через улицу, поросшую кустами боярышника, находится детская площадка с качелями, каруселью и скамейками, где они могут сидеть вдвоем и любоваться играми детей; поблизости все необходимое – аптека, супермаркет, винная лавка, булочная и даже китайский ресторанчик, где продаются на вынос любимые блюда матери.

Но даже теперь, взвесив все преимущества и собираясь уже набрать номер миссис Фло, Барбара понимала, что намеренно закрывает глаза на два момента. Она убеждала себя, что с доносящимся до Хоторн Лоджа шумом машин ничего нельзя поделать и что никто не виноват, если Гринфорд зажат между железной дорогой и шоссе. Кроме того, она заметила во дворе трех сломанных троллей. Зачем она это вспомнила, ведь в них нет ничего особенного, если не считать, что облупленный нос одного, скособоченная шляпа другого и безрукость третьего производили удручающее впечатление. Выло что то леденящее душу в блестящих залысинах на диване, куда так долго склонялись головы стариков с маслянистыми волосами. И крошки на губах слепой старухи…

Все это мелочи, уверяла себя Барбара, просто незаметные уколы совести. Все идеально не бывает. Кроме того, эти маленькие неудобства не сравнить с неудобствами их теперешней жизни в Актоне.

Однако дело не сводилось к выбору между Актоном и Гринфордом. Барбара должна была решиться на то, чтобы признать – ей хочется освободиться от тягот, выносить которые она, в отличие от миссис Фло, не имела сил.

Продав дом в Актоне, Барбара сможет платить за пребывание матери у миссис Фло. Она сможет поселиться в домике на ферме. Не важно, что в длину он не больше двадцати пяти футов, а в ширину – двенадцать и что от небольшого сарайчика его отличают лишь керамическая печная труба и полуосыпавшаяся черепица на крыше. У Барбары появлялся шанс. А это единственное, чего она теперь ждала от жизни.

У нее за спиной открылась дверь. Оглянувшись, она увидела Линли, который выглядел отдохнувшим, несмотря на ночную погоню за убийцей с Мейда Вейл.

– Получается? – спросил он.

– Когда в следующий раз захочу оказать коллеге услугу, дайте мне в глаз, ладно? Я почти ослепла от этого компьютера.

– Значит, мимо.

– Мимо. Но я не все время занималась только этим. – Барбара вздохнула, сделала пометку на бумаге, закрыла программу и с силой потерла затылок.

– Как Хоторн Лодж? – спросил Линли. Он пододвинул стул и сел рядом с Барбарой.



Барбара отвела глаза в сторону:

Неплохо. Но Гринфорд в кольце дорог. Не знаю, приживется ли там мама. Ей нравится Актон, дом. Она привыкла к своим вещам.

Барбара кожей ощутила взгляд Линли, но знала, что он не будет ничего советовать. Для этого они были слишком разные. Однако Барбара знала, что Линли понимает ее.

– Я чувствую себя преступницей, – глухо произнесла Барбара. – Почему?

– Она подарила вам жизнь.

– Я об этом не просила.

– Верно. Но мы обязаны отплатить дарителю за его дар. Мы спрашиваем себя: «Какое решение лучшее? » И для кого оно лучшее? Не только ли для нас?

– Бог не посылает испытаний, которые нельзя вынести, – тихо прошептала Барбара.

– Это банально, ХеЙверс. Даже банальнее, чем присказка: «все к лучшему». Чепуха. Обычно все бывает к худшему, и Бог, если Он существует, постоянно насылает испытания, которые вынести невозможно. Вам ли этого не знать.

– О чем вы?

– Вы полицейский. – Линли резко встал. – У нас появилась работа в другом городе. Понадобится несколько дней. Я поеду первым. Присоединяйтесь, когда сможете.

Предложение Линли вызвало у Барбары раздражение, потому что в нем слышалось понимание и сочувствие. Он готов работать за нее, пока она не сможет присоединиться. Как это похоже на него! Барбара ненавидела эту щедрость. Она чувствовала себя в долгу и понимала, что никогда не сможет отплатить ему сполна.

– Нет, – ответила она, – я все улажу. Буду готова через… Сколько у меня времени? Час? Два? –Хейверс…

– Я поеду.

– Хейверс, это в Кембридже.



Барбара увидела радость в его добрых карих глазах. Прошептала:

– Вы дурак, инспектор. Он кивнул и усмехнулся:

– Только ради вас.


следующая страница >>



Сначала освободили секс, теперь начинают освобождаться от секса. Катрин Пьер
ещё >>