Екатерина Шевченко - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
1–31 марта к 200-летию со дня рождения Тараса Шевченко 1 191.62kb.
Сценарий мероприятия, посвящённого 199-летию со дня рождения Т. 1 88kb.
Энцо Катаниа Андрей Шевченко – «дьявол» с Востока 11 1569.16kb.
Неспешные прогулки по Киеву Ведёт Анна Борисовна Островская 5 930.82kb.
Краткий очерк научной деятельности 1 40.73kb.
Екатерина Полльгуева. Екатерина Польгуева – поэт, заместитель главного... 1 203.07kb.
Герой советского союза шевченко владимир илларионович 1 184.35kb.
Россия во второй половине XVIII в. Екатерина II 4 547.73kb.
Т. Г. Шевченко рыбницкий филиал пгу им. Т. Г. Шевченко V международная... 40 7947.99kb.
Екатерина Медичи 1 19.26kb.
Зимина екатерина александровна 1 19.72kb.
Джеймс Редфилд – Селестинские пророчества 19 5110.95kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Екатерина Шевченко - страница №1/1

Екатерина Шевченко

СДВИГ
1


Ты посмотри, как всё повымерло в летние воскресенья в этих покатых отводах переулка, на асфальтовых покатышах проулков, в Капельском, например, в половине десятого. Вечер подтлевает. Колосники неба вот-вот погаснут, будут темны. Только у горизонта, в топках, тлеет багровый жар от безветренной гари. В переулке, по которому идёт девушка, как зверей в клетке, держат арбузы. Их стерегут тёмные, сами, как зверьки, немытые люди, ночуют при арбузах, как при лошадях в ночном. Уговаривают выкупить хоть один из-за решетки. Ей дали тот, про который сказали, что он - сахар. Она пронесёт его на руках до маленького, полногрудого, о двух балконах, дома. Подумает, что сейчас или подохнет, или сорвёт молодой живот. Опустит зелёный буй на тротуар. Толкнёт ногой. Арбуз покатится по тротуару. Надо будет остановить его и снести на мостовую, чтоб не разбить: по тротуару как ты покатишь? Тротуары пересекаются поперечными переулками, с бордюрного камня арбуз упадёт – надколется.

Гуталинщик уже полуспит, но как-то ещё стоит, подрёмывает у магазинчика со шнурками, смотрит горючими глазами. Ввёз Ассирию в Москву. Ассаргадон.

- Слюшай, дэвушк!

Она плавно, научившись как нужно катить, огибать то и это, прокатывает арбуз мимо.

- Эй, не хочешь слюшать… Дай почищу.

- На – почисть.

Щетка бегает туда-сюда по черно-зеленым зигзагам арбуза. Пыль сходит с полосатого купола. Желтая тонзура арбуза - как положено – наверху. Очищается, блестит светлым лоском, яркая в сумерках. Девушка толкает громаду арбуза носком сандалии, катит дальше. На ней - чёрные, из «чертовой кожи» шорты; блузки, считай, что нет, - одни ключицы, - ну, ещё, так – прозрачный лоскуток из арганзы на одной бретельке. Вокруг запястья намотан кожаный шнур с английским ключом. Босоножки – это просто подошвы, привязанные ремешками к щиколоткам, как в дреынем Рима. Если она докатит арбуз до лифта и поднимется, то сразу, с порога, съест гренок с сыром, выпьет свой аскорутин, арбидол, аспаркам. Съест, сколько съестся, абруза. А там, в половине второго, ночь сядет миру на нос, и можно будет распластаться на панцирной сетке железной кровати. Повернешь голову к распашному окну - вечер уже сотлел в переулке. Пустой переулочный вечер.

Арбуз катится. Покат мостовой сейчас кончится. Она всегда знала, что вот эта мечеть на пути – всегда стоит тут мечеть. Но что она такая синяя вечером!.. Купоросные едкие стены в прожекторах. На конце минаретного шпиля - золотой полумесяц Истамбула: у мусульманской дитяти в шёлковых шароварах с продольным пупком нет такой узкой ладони, как этот минаретный полумесяц. В стене низкой пристройки - крошечное окошечко, как отдушина. Лаз для кошки? Жёлто режется светом. Высоко от земли. Если подкатить арбуз, да встать на него, - как раз и заглянешь вовнутрь. Она встала на арбуз, как на шар. Для устойчивости обняла стену руками.

Внутри что-то вроде прихожей. Калошницы. Ячейки, ячейки. Крашены суриком. В одной - ботинки с калошами. Это ихняя прихожая, да? Старичок, - коричневый мальчик, - в носках идёт по коврам, проходит куда-то вглубь, куда – не видно. А ковриков на полу, а ковришечек!.. Один на другом. А в высоте – пустая высота. Под потолком - галерейки-балконы. Самое главное у них, наверно, – вон та голубая завеса. Она колышется, зыбится в нише. Шевелится завеса, ветер дует из ниши, развевается ткань.

«Вот увидят меня, ага, изнутри – заведут туда и съедят… Ой, да ну, прям уж съедят - отгрызут только палец».

Пошатнувшись, она спрыгивает на землю.

Арбуз катится. Вот всё-таки уже наконец её дом. Каменный, с гранитным циклопическим цоколем.  Темнеет. В скальной этой горе горит витрина закрытой на ночь аптеки. У аптечной витрины человек, просто какой-то, ну большой, с буйволиной шеей, в свободном, разгульно сидящем костюме, он, подняв руки, сцепив сзади на шее пальцы, расставив локти в стороны, стоит чересчур что-то близко к синеватой витрине, глядит, наверное, внутрь аптечного зала. «А что? Раз я застала кого-то, кто смотрит вон там внутрь закрытой аптеки, так же меня, поди, сейчас видели, как я подглядывала в мечеть». Остаётся перекатить арбуз через порог подъезда. На руках она пронесла его по ступенькам к лифту. Поднялась на четырнадцатый, слушая гудящие тросы.


2
Двадцать девять лет прошло с тех пор, как он перестал быть слитно-тревожной двойчаткой с той, что его родила. Он стоял теперь перед витриной аптеки, на улице глухой, в этот час непроезжей. Листья деревьев над головой в вышине - как потолок, и далеко за переулками в темноте - стучит поезд. Аптечная витрина освещена слабым дежурным светом, синевато-полужива. Две фигурки витринной рекламы из ламинированного картона: Кливия и Амориллис, застыли меж рам. У их ног - картонный глянцевый градусник. Волосы Кливии, каждая прядь, оканчиваются зеленым листом. Амориллис, с улыбкой, кудрявый, переливается. Позади влюбленных, в темной глубине аптечного зала белеет прилавок, шахматный кафельный пол, шкафы, уставленные бутылочками с суспензиями, а, может, с молоком волчицы; шеренги лекарственных вытяжек, фракции, экстракты; в прозрачном сосуде идёт шевеление чёрных телец - пиявки поднимаются и опускаются на дно в черных гидрокостюмах. За соседним окном, в провизорской, бледнеет темнота. На дальней стене белеют два ящика, на одном написано "красящие", на другом "пахучие". Длинный стол провизорской пуст, на взгляд холоден, как дорожка с искусственным льдом.

Он отступил от витринного стекла. В вышине выдавались и еле пестрели в темноте фасадные камни высотного дома. У кого-то горели, у кого-то были погашены окна. Пещера аптеки в темной скальной горе светилась осмысленно. Сознавала себя. Интересно, что значит быть закрытой на ночь аптекой? Что чувствует ночная аптека с картонными фигурками за стеклом? Что чувствует каменная скала дома, заключающая в себе ночной ум аптеки? "Ты отпустил порошок? - А ты дал, ты успел дать кислород?" А латынь сигнатур на листках рецептов: - Detur tales dozes numerum 10.., - как записочки с поминанием; куда их потом девают? Cамые одинокие места на свете - обсерватории, аптеки. Одни со звездой, другие - с крестом и чашей. Если до сих пор еще где-нибудь ищут Грааль, не продолжить ли поиски здесь, за аптечной витриной со светом сухим, синеватым? Не поискать ли Чашу за душой у католически-высокого шкафа?

Высокая девушка в кожаных шортах подкатила к освещённому лампой подъезду огромный арбуз. Он подумал, что завалится завтра туда, где наподдадут столько воя, светового моргания, рёва, где будут такие же ноги, как у этой, что перекатывает через порог круглую арбузную балду и темнеет силуэтом в раме подъездной двери, такие же ноги и, может, длинней и лианней, будут биться во вспышках огня, в эпилепсии света и тьмы, вялых выборов и мгновенных решений. Завтра ночью он зажжёт где-нибудь неподалёку от дома, например, в «Hungry Duck».

3

Он встречался с этой девушкой, потому что она жила одна. Правильнее будет сказать, что поэтому он остановился на ней. В её возрасте было необычным, что она живёт одна. Когда они подвалили к ней домой, он подумал: как же это совпало? - он тут видел её. Ей было восемнадцать, и она жила на четырнадцатом этаже. Когда они ночью вошли в её лифт, он посмотрел, какая кнопка залипла, и увидел: 14. Выше тринадцатого он никогда в гостях не был. Он подумал, что у неё кто-то здесь есть, но уехал, может быть, в отпуск. Но нет, она правда жила одна.



Они познакомились сейчас в "Hungry Duck", и, стоя ночью на пустом проспекте, он не знал, что с ней делать. И на краю тротуара, пока ждали, кто подвезёт, тоже нечего было делать. Они встали под крапчатое стекло остановки. Ему было и спокойно, и привычно, и лень. Он провёл сверху вниз по чужой овальной щеке, и девушка, взяв себе его руку, повернула её ладонью вверх и поцеловала. Он вскинулся, было, отнять, но подумал, что он ведь не дикий, и оставил. И она всё держала рот на его ладони, а потом не больно, часто и быстро, как кошка в детстве, покусала за безымянный палец и захотела его проглотить. Потом отдала. Девушка стала казаться ему ещё жальче, и в то же время он почувствовал: в чем, в чем, а в этом она его обошла.

Она стояла в лифте прямо под словом "RAP", помещённым в картуш, и, держа руки в карманах черных кожаных бриджей, касалась затылком стены. Когда она открыла висящим на запястье ключом свою дверь, с площадки в прихожую упал лестничный свет, потом от закрывшейся двери стало темно. Девушка, не трогая выключателя, повела его за руку в комнату. Он увидел открытое настежь окно без занавески. Прямо из-под окна очень далеко внизу уходила вдаль улица с фонарями. Светилась нитка огней на большом сухопутном мосту, наверно, там проходила железная дорога, - бело, бессонно светилась плазма удаленных расстоянием станционных юпитеров. Он спросил, что там за скопление света?

─ Это вокзалы. Три вокзала. ─ Сказала она. Он стоял и смотрел.

─ Хочешь, подвинем сюда кровать?

─ Да, давай.

По никелированным бликам он понял, что это железная общежитская койка. Она взялась за изножие, он - за изголовье, и они понесли её к подоконнику, ногами к батарее, головой к двери. Она обошла кровать, встала вплотную, он положил руки ей на лопатки. Cтоя внутри его рук, она сняла через голову лоскуток на бретельке, - двинулись углубления подмышек, он сочувственно подумал, что они, как и его подбородок, входят в соприкосновение с бритвой, и увидел пухлые, без клювов сосков, розовые круги посередине маленьких поднятых грудей, надо же, розовых даже в темноте. Как это они тёрлись под лоскутом калёного капрона и не образовали твёрдых точек сосков? Она высвободилась, но только чтобы наклониться и переложить подушку от изголовья кровати на середину, - «Мы провалимся иначе», - сказала и сразу легла крестцом на подушку, вытянув руки вдоль тела, будто позвала: «На. Вот. Просто на». Он был уже ей другом, и она не хотела вести разговоров, сделанных из искусственных длинных волокон. Он вошел в нее без волненья, бестрепетно, как входят в жену. Успел дать отчёт: он не дотянет до неизвестно где находящейся её далёкой какой-то там станции. Сейчас обмишурится. На голове, по затылку, от темени вперёд поехала расстёгиваться молния, как будто кожа головы была сумкой, сумка расстегнулась, посыпались книги с фотографиями космоса: звёзд, звёзд, звёзд, белой туманной струи, расходящейся надвое, как Млечный Путь.

Когда он садился курить, то облокачивался о спинку кровати и видел огни. Она тоже приподнималась, и он, обнимая её, смотрел то на подсветку двух дальних высоток, то на ближние башни домов; кое-где в домах голубели окна, словно кварцуемые операционные, ─ там кто-то смотрел ещё телевизор. Видна была чернота деревьев у длинного горизонта и стаи подергивающихся огней.
Ей исполнилось двадцать. Он всё приходил. Потом вдруг женился. Так получилось. Но приходил, хотя было и сложно. Ему хотелось быть в этой комнате, ночевать над огнями, обнимать эту девушку, курить и смотреть на огни, ─ зимой через стекло, и они моргали, как от попавшей в глаза сухой горчицы, а летом, не мигая, как закапанные атропином, расширенно смотрели сквозь сушь или дождь.

Потом она вышла замуж, но иногда говорила, когда можно придти.


Это кончилось вдруг, в одночасье. Он вошел в комнату и у порога наткнулся на то, чего никогда раньше не было: на низкую, почти что напольную, чёрного дерева большую кровать с зелёным полем, с голой полкой для книг вдоль всего изголовья, он таких огромных широких кроватей ещё не встречал. Кровать простиралась от самой двери до правой стены. Она здесь была поставлена как-то насильно. Они легли на футбольное поле. Окно было теперь не там. Всё было по другому, а подвинуть кровать уже было нельзя. Девушка лежала по отношению к подоконнику непривычно. Он всё так же любил её, но нельзя уже было, обнявшись, садиться и, отвалясь, смотреть на огни, из которых он выбрал раз навсегда два самых белых, плазменных, держащихся вместе, и отдельно – растёкшийся третий, расплывшийся, как туманность: всегда, когда он курил, то, казалось, он идёт по воздуху к ним на прямую.

С постели нельзя теперь было видеть огни, и он потом встал. За окном фонари были всё в тех же отношениях с ночью. Он смотрел вниз и думал: откуда и куда они всё-таки тянутся ─ с дальнего конца улицы навстречу дому или от дома ─ в сторону далёкой площади в конце улицы? В комнате ему не нравилось, не хотелось уже ночевать. Он вернулся на поле и обнял.

─ А где священная койка? ─ Он знал почти: её вынесли к мусорным бакам.

─ На даче, ─ услышал он вздох.



─ Ну, хоть на даче...
Спустя год, он подошёл глухим поздним вечером к скальному дому просто так постоять у освещенной витрины аптеки. Увидел картонную Кливию в лучезарном синеющем глянце. На неё по-прежнему, улыбаясь, все так же повёрнутый вправо, смотрел Амориллис.








Когда человек говорит, что деньги могут все, знайте: у него их нет и никогда не было. Эдгар Хау
ещё >>