Достоевский Федор Преступление и наказание - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Преступление и наказание 1 57.24kb.
Достоевский «преступление и наказание» 1 352.83kb.
Федор Михайлович Достоевский Преступление и наказание 32 6998.09kb.
Федор Михайлович Достоевский Преступление и наказание 34 6511.93kb.
Федор Михайлович Достоевский Преступление и наказание 34 6329.65kb.
Об аналогии «Наполеон-Магомет» в романе «Преступление и наказание» 1 172.17kb.
Федор Михайлович Достоевский Преступление и наказание Роман в шести... 41 6111.27kb.
Достоевский ф м. Обличение преступного общества в романе «преступление... 1 42.86kb.
Достоевский ф м. Нравственно-философские аспекты в романе ф м. 1 70.32kb.
Достоевский ф м. Психологические двойники р раскольникова в романе... 1 139.03kb.
Достоевский ф м. Критика индивидуалистического бунта в романе ф м. 1 65.05kb.
Последний путь Часть Сумерки Глава 1 6 1231.86kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Достоевский Федор Преступление и наказание - страница №1/49

_

Достоевский Федор

Преступление и наказание

Роман в шести частях с эпилогом

* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *

I

В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой



человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С-м переулке,

на улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К-ну мосту.

Он благополучно избегнул встречи с своею хозяйкой на лестнице. Каморка

его приходилась под самою кровлей высокого пятиэтажного дома и походила

более на шкаф, чем на квартиру. Квартирная же хозяйка его, у которой он

нанимал эту каморку с обедом и прислугой, помещалась одною лестницей ниже, в

отдельной квартире, и каждый раз, при выходе на улицу, ему непременно надо

было проходить мимо хозяйкиной кухни, почти всегда настежь отворенной на

лестницу. И каждый раз молодой человек, проходя мимо, чувствовал какое-то

болезненное и трусливое ощущение, которого стыдился и от которого морщился.

Он был должен кругом хозяйке и боялся с нею встретиться.

Не то чтоб он был так труслив и забит, совсем даже напротив; но с

некоторого времени он был в раздражительном и напряженном состоянии похожем

на ипохондрию. Он до того углубился в себя и уединился от всех, что боялся

даже всякой встречи, не только встречи с хозяйкой. Он был задавлен

бедностью; но даже стесненное положение перестало в последнее время тяготить

его. Насущными делами своими он совсем перестал и не хотел заниматься.

Никакой хозяйки, в сущности, он не боялся, что бы та ни замышляла против

него. Но останавливаться на лестнице, слушать всякий взор про всю эту

обыденную дребедень, до которой ему нет никакого дела, все эти приставания о

платеже, угрозы, жалобы, и при этом самому изворачиваться, извиняться,

лгать, - нет уж, лучше проскользнуть как-нибудь кошкой по лестнице и

улизнуть, чтобы никто не видал.

Впрочем, на этот раз страх встречи с своею кредиторшей даже его самого

поразил по выходе на улицу.

"На какое дело хочу покуситься и в то же время каких пустяков боюсь! -

подумал он с странною улыбкой. - Гм... да... все в руках человека, и все-то

он мимо носу проносит, единственно от одной трусости... это уж аксиома...

Любопытно, чего люди больше боятся? Нового шага, нового собственного слова

они всего больше боятся... А впрочем, я слишком много болтаю. Оттого и

ничего не делаю, что болтаю. Пожалуй, впрочем, и так: оттого болтаю, что

ничего не делаю. Это я в этот последний месяц выучился болтать, лежа по

целым суткам в углу и думая... о царе Горохе. Ну зачем я теперь иду? Разве я

способен на это? Разве это серьезно? Совсем не серьезно. Так ради фантазии

сам себя тешу; игрушки! Да, пожалуй что и игрушки!"

На улице жара стояла страшная, к тому же духота, толкотня, всюду

известка, леса, кирпич, пыль и та особенная летняя вонь, столь известная

каждому петербуржцу, не имеющему возможности нанять дачу, - все это разом

неприятно потрясло и без того уже расстроенные нервы юноши. Нестерпимая же

вонь из распивочных, которых в этой части города особенное множество, и

пьяные, поминутно попадавшиеся, несмотря на буднее время, довершили

отвратительный и грустный колорит картины. Чувство глубочайшего омерзения

мелькнуло на миг в тонких чертах молодого человека. Кстати, он был

замечательно хорош собою, с прекрасными темными глазами, темно-рус, ростом

выше среднего, тонок и строен. Но скоро он впал как бы в глубокую

задумчивость, даже, вернее сказать, как бы в какое-то забытье, и пошел, уже

не замечая окружающего, да и не желая его замечать. Изредка только бормотал

он что-то про себя, от своей привычки к монологам, в которой он сейчас сам

себе признался. В эту же минуту он и сам сознавал, что мысли его порою

мешаются и что он очень слаб: второй день как уж он почти совсем ничего не

ел.

Он был до того худо одет, что иной, даже и привычный человек,



посовестился бы днем выходить в таких лохмотьях на улицу. Впрочем, квартал

был таков, что костюмом здесь было трудно кого-нибудь удивить. Близость

Сенной, обилие известных заведений и, по преимуществу, цеховое и ремесленное

население, скученное в этих серединных петербургских улицах и переулках,

пестрили иногда общую панораму такими субъектами, что странно было бы и

удивляться при встрече с иною фигурой. Но столько злобного презрения уже

накопилось в душе молодого человека, что, несмотря на всю свою, иногда очень

молодую, щекотливость, он менее всего совестился своих лохмотьев на улице.

Другое дело при встрече с иными знакомыми или с прежними товарищами, с

которыми вообще он не любил встречаться... А между тем, когда один пьяный,

которого неизвестно почему и куда провозили в это время по улице в огромной

телеге, запряженной огромною ломовою лошадью, крикнул ему вдруг, проезжая:

"Эй ты, немецкий шляпник!" - и заорал во все горло, указывая на него рукой,

- молодой человек вдруг остановился и судорожно схватился за свою шляпу.

Шляпа эта была высокая, круглая, циммермановская, но вся уже изношенная,

совсем рыжая, вся в дырах и пятнах, без полей и самым безобразнейшим углом

заломившаяся на сторону. Но не стыд, а совсем другое чувство, похожее даже

на испуг, охватило его.

- Я так и знал! - бормотал он в смущении, - я так и думал! Это уж всего

сквернее! Вот эдакая какая-нибудь глупость, какая-нибудь пошлейшая мелочь,

весь замысел может испортить! Да, слишком приметная шляпа... Смешная, потому

и приметная... К моим лохмотьям непременно нужна фуражка, хотя бы старый

блин какойнибудь, а не этот урод. Никто таких не носит, за версту заметят,

запомнят... главное, потом запомнят, ан и улика. Тут нужно быть как можно

неприметнее... Мелочи, мелочи главное!.. Вот эти-то мелочи и губят всегда и

все...


Идти ему было немного; он даже знал, сколько шагов от ворот его дома:

ровно семьсот тридцать. Как-то раз он их сосчитал, когда уж очень

размечтался. В то время он и сам еще не верил этим мечтам своим и только

раздражал себя их безобразною, но соблазнительною дерзостью. Теперь же,

месяц спустя, он уже начинал смотреть иначе и, несмотря на все

поддразнивающие монологи о собственном бессилии и нерешимости, "безобразную"

мечту как-то даже поневоле привык считать уже предприятием, хотя все еще сам

себе не верил. Он даже шел теперь делать пробу своему предприятию, и с

каждым шагом волнение его возрастало все сильнее и сильнее.

С замиранием сердца и нервною дрожью подошел он к преогромнейшему дому,

выходившему одною стеной на канаву, а другою в -ю улицу. Этот дом стоял весь

в мелких квартирах и заселен был всякими промышленниками - портными,

слесарями, кухарками, разными немцами, девицами, живущими от себя, мелким

чиновничеством и проч. Входящие и выходящие так и шмыгали под обоими

воротами и на обоих дворах дома. Тут служили три или четыре дворника.

Молодой человек был очень доволен, не встретив ни которого из них, и

неприметно проскользнул сейчас же из ворот направо на лестницу. Лестница

была темная и узкая, "черная", но он все уже это знал и изучил, и ему вся

эта обстановка нравилась: в такой темноте даже и любопытный взгляд был

неопасен. "Если о сю пору я так боюсь, что же было бы, если б и

действительно как-нибудь случилось до самого дела дойти?.." - подумал он

невольно, проходя в четвертый этаж. Здесь загородили ему дорогу отставные

солдаты-носильщики, выносившие из одной квартиры мебель. Он уже прежде знал,

что в этой квартире жил один семейный немец, чиновник: "Стало быть, этот

немец теперь выезжает, и, стало быть, в четвертом этаже, по этой лестнице и

на этой площадке, остается, на некоторое время, только одна старухина

квартира занятая. Это хорошо... на всякой случай..." - подумал он опять и

позвонил в старухину квартиру. Звонок брякнул слабо, как будто был сделан из

жести, а не из меди. В подобных мелких квартирах таких домов почти все такие

звонки. Он уже забыл звон этого колокольчика, и теперь этот особенный звон

как будто вдруг ему что-то напомнил и ясно представил... Он так и вздрогнул,

слишком уж ослабели нервы на этот раз. Немного спустя дверь приотворилась на

крошечную щелочку: жилица оглядывала из щели пришедшего с видимым

недоверием, и только виднелись ее сверкавшие из темноты глазки. Но увидав на

площадке много народу, она ободрилась и отворила совсем. Молодой человек

переступил через порог в темную прихожую, разгороженную перегородкой, за

которою была крошечная кухня. Старуха стояла перед ним молча и вопросительно

на него глядела. Это была крошечная, сухая старушонка, лет шестидесяти, с

вострыми и злыми глазками, с маленьким вострым носом и простоволосая.

Белобрысые, мало поседевшие волосы ее были жирно смазаны маслом. На ее

тонкой и длинной шее, похожей на куриную ногу, было наверчено какое-то

фланелевое тряпье, а на плечах, несмотря на жару, болталась вся истрепанная

и пожелтелая меховая кацавейка. Старушонка поминутно кашляла и кряхтела.

Должно быть, молодой человек взглянул на нее каким-нибудь особенным

взглядом, потому что и в ее глазах мелькнула вдруг опять прежняя

недоверчивость.

- Раскольников, студент, был у вас назад тому месяц, - поспешил

пробормотать молодой человек с полупоклоном, вспомнив, что надо быть

любезнее.

- Помню, батюшка, очень хорошо помню, что вы были, - отчетливо

проговорила старушка, по-прежнему не отводя своих вопрошающих глаз от его

лица.


- Так вот-с... и опять, по такому же дельцу... - продолжал

Раскольников, немного смутившись и удивляясь недоверчивости старухи.

"Может, впрочем, она и всегда такая, да я в тот раз не заметил", -

подумал он с неприятным чувством.

Старуха помолчала, как бы в раздумье, потом отступила в сторону и,

указывая на дверь в комнату, произнесла, пропуская гостя вперед:

- Пройдите, батюшка.

Небольшая комната, в которую прошел молодой человек, с желтыми обоями,

геранями и кисейными занавесками на окнах, была в эту минуту ярко освещена

заходящим солнцем. "И тогда, стало быть, так же будет солнце светить!.." -

как бы невзначай мелькнуло в уме Раскольникова, и быстрым взглядом окинул он

все в комнате, чтобы по возможности изучить и запомнить расположение. Но в

комнате не было ничего особенного. Мебель, вся очень старая и из желтого

дерева, состояла из дивана с огромною выгнутою деревянною спинкой, круглого

стола овальной формы перед диваном, туалета с зеркальцем в простенке,

стульев по стенам на двухтрех грошовых картинок в желтых рамках,

изображавших немецких барышень с птицами в руках, - вот и вся мебель. В углу

перед небольшим образом горела лампада. Все было очень чисто: и мебель, и

полы были оттерты под лоск; все блестело. "Лизаветина работа", - подумал

молодой человек. Ни пылинки нельзя было найти во всей квартире. "Это у злых

и старых вдовиц бывает такая чистота", - продолжал про себя Раскольников и с

любопытством покосился на ситцевую занавеску перед дверью во вторую,

крошечную комнатку, где стояли старухины постель и комод и куда он еще ни

разу не заглядывал. Вся квартира состояла из этих двух комнат.

- Что угодно? - строго произнесла старушонка, входя в комнату и

по-прежнему становясь прямо перед ним, чтобы глядеть ему прямо в лицо.

- Заклад принес, вот-с! - И он вынул из кармана старые плоские

серебряные часы. На оборотной дощечке их был изображен глобус. Цепочка была

стальная.

- Да ведь и прежнему закладу срок. Еще третьего дня месяц как минул.

- Я вам проценты еще за месяц внесу; потерпите.

- А в том моя добрая воля, батюшка, терпеть или вещь вашу теперь же

продать.

- Много ль за часы-то, Алена Ивановна?

- А с пустяками ходишь, батюшка, ничего, почитай, не стоит. За колечко

вам прошлый раз два билетика внесла, а оно и купить-то его новое у ювелира

за полтора рубля можно.

- Рубля-то четыре дайте, я выкуплю, отцовские. Я скоро деньги получу.

- Полтора рубля-с и процент вперед, коли хотите-с.

- Полтора рубля! - вскрикнул молодой человек.

- Ваша воля. - И старуха протянула ему обратно часы. Молодой человек

взял их и до того рассердился, что хотел было уже уйти; но тотчас одумался,

вспомнив, что идти больше некуда и что он еще и за другим пришел.

- Давайте! - сказал он грубо.

Старуха полезла в карман за ключами и пошла в другую комнату за

занавески. Молодой человек, оставшись один среди комнаты, любопытно

прислушивался и соображал. Слышно было, как она отперла комод. "Должно быть,

верхний ящик, - соображал он. - Ключи она, стало быть, в правом кармане

носит... Все на одной связке, в стальном кольце... И там один ключ есть всех

больше, втрое, с зубчатою бородкой, конечно, не от комода... Стало быть,

есть еще какая-нибудь шкатулка, али укладка... Вот это любопытно. У укладок

все такие ключи... А впрочем, как это подло все..."

Старуха воротилась.

- Вот-с, батюшка: коли по гривне в месяц с рубля, так за полтора рубля

причтется с вас пятнадцать копеек, за месяц вперед-с. Да за два прежних

рубля с вас еще причитается по сему же счету вперед двадцать копеек. А

всего, стало быть тридцать пять. Приходится же вам теперь всего получить за

часы ваши рубль пятнадцать копеек. Вот получите-с.

- Как! так уж теперь рубль пятнадцать копеек!

- Точно так-с.

Молодой человек спорить не стал и взял деньги. Он смотрел на старуху и

не спешил уходить, точно ему еще хотелось что-то сказать или сделать, но как

будто он и сам не знал, что именно...

- Я вам, Алена Ивановна, может быть, на днях, еще одну вещь принесу...

серебряную... хорошую... папиросочницу одну... вот как от приятеля ворочу...

- Он смутился и замолчал.

- Ну тогда и будем говорить, батюшка.

- Прощайте-с... А вы все дома одни сидите, сестрицы-то нет? - спросил

он как можно развязнее, выходя в переднюю.

- А вам какое до нее, батюшка, дело?

- Да ничего особенного. Я так спросил. Уж вы сейчас... Прощайте, Алена

Ивановна!

Раскольников вышел в решительном смущении. Смущение это все более

увеличивалось. Сходя по лестнице, он несколько раз даже останавливался, как

будто чем-то внезапно пораженный. И наконец, уже на улице, он воскликнул:

"О боже! как это все отвратительно! И неужели, неужели я... нет, это

вздор, это нелепость! - прибавил он решительно. - И неужели такой ужас мог

прийти мне в голову? На какую грязь способно, однако, мое сердце! Главное:

грязно, пакостно, гадко, гадко!.. И я, целый месяц..."

Но он не мог выразить ни словами, ни восклицаниями своего волнения.

Чувство бесконечного отвращения, начинавшее давить и мутить его сердце еще в

то время, как он только шел к старухе, достигло теперь такого размера и так

ярко выяснилось, что он не знал, куда деться от тоски своей. Он шел по

тротуару как пьяный, не замечая прохожих и сталкиваясь с ними, и опомнился

уже в следующей улице. Оглядевшись, он заметил, что стоит подле распивочной,

в которую вход был с тротуара по лестнице вниз, в подвальный этаж. Из

дверей, как раз в эту минуту, выходили двое пьяных и, друг друга поддерживая

и ругая, взбирались на улицу. Долго не думая, Раскольников тотчас же

спустился вниз. Никогда до сих пор не входил он в распивочные, но теперь

голова его кружилась, и к тому же палящая жажда томила его. Ему захотелось

выпить холодного пива, тем более что внезапную слабость свою он относил и к

тому, что был голоден. Он уселся в темном и грязном углу, за липким

столиком, спросил пива и с жадностию выпил первый стакан. Тотчас же все

отлегло, и мысли его прояснели. "Все это вздор, - сказал он с надеждой, - и

нечем тут было смущаться! Просто физическое расстройство! Один какой-нибудь

стакан пива, кусок сухаря, - и вот, в один миг, крепнет ум, яснеет мысль,

твердеют намерения! Тьфу, какое все это ничтожество!.." Но, несмотря на этот

презрительный плевок, он глядел уже весело, как будто внезапно освободясь от

какого-то ужасного бремени, и дружелюбно окинул глазами присутствующих. Но

даже и в эту минуту он отдаленно предчувствовал, что вся эта восприимчивость

к лучшему была тоже болезненная.

В распивочной на ту пору оставалось мало народу. Кроме тех двух пьяных,

что попались на лестнице, вслед за ними же вышла еще разом целая ватага,

человек в пять, с одною девкой и с гармонией. После них стало тихо и

просторно. Остались: один хмельной, но немного, сидевший за пивом, с виду

мещанин; товарищ его, толстый, огромный, в сибирке и с седою бородой, очень

захмелевший, задремавший на лавке и изредка, вдруг, как бы спросонья,

начинавший прищелкивать пальцами, расставив руки врозь, и подпрыгивать

верхнею частию корпуса, не вставая с лавки, причем подпевал какую-то ерунду,

силясь припомнить стихи, вроде:

Целый год жену ласкал, Цел-лый год же-ну лас-кал...

Или вдруг, проснувшись, опять:

По Подьяческой пошел, Свою прежнюю нашел...

Но никто не разделял его счастия; молчаливый товарищ его смотрел на все

эти взрывы даже враждебно и с недоверчивостью. Был тут и еще один человек, с

виду похожий как бы на отставного чиновника. Он сидел особо, перед своею

посудинкой, изредка отпивая и посматривая кругом. Он был тоже как будто в

некотором волнении.

II

Раскольников не привык к толпе и, как уже сказано, бежал всякого



общества, особенно в последнее время. Но теперь его вдруг что-то потянуло к

людям. Что-то совершалось в нем как бы новое, и вместе с тем ощутилась

какая-то жажда людей. Он так устал от целого месяца этой сосредоточенной

тоски своей и мрачного возбуждения, что хотя одну минуту хотелось ему

вздохнуть в другом мире, хоть бы в каком бы то ни было, и, несмотря на всю

грязь обстановки, он с удовольствием оставался теперь в распивочной.

Хозяин заведения был в другой комнате, но часто входил в главную,

спускаясь в нее откуда-то по ступенькам, причем прежде всего выказывались

его щегольские смазные сапоги с большими красными отворотами. Он был в

поддевке и в страшно засаленном черном атласном жилете, без галстука, а все

лицо его было как будто смазано маслом, точно железный замок. За застойкой

находился мальчишка лет четырнадцати, и был другой мальчишка моложе, который

подавал, если что спрашивали. Стояли крошеные огурцы, черные сухари и

резанная кусочками рыба; все это очень дурно пахло. Было душно, так что было

даже нестерпимо сидеть, и все до того было пропитано винным запахом, что,

кажется, от одного этого воздуха можно было в пять минут сделаться пьяным.

Бывают иные встречи, совершенно даже с незнакомыми нам людьми, которыми

мы начинаем интересоваться с первого взгляда, как-то вдруг, внезапно, прежде

чем скажем слово. Такое точно впечатление произвел на Раскольникова тот

гость, который сидел поодаль и походил на отставного чиновника. Молодой

человек несколько раз припоминал потом это первое впечатление и даже

приписывал его предчувствию. Он беспрерывно взглядывал на чиновника,

конечно, и потому еще, что и сам тот упорно смотрел на него, и видно было,

что тому очень хотелось начать разговор. На остальных же, бывших в

распивочной, не исключая и хозяина, чиновник смотрел как-то привычно и даже

со скукой, а вместе с тем и с оттенком некоторого высокомерного

пренебрежения, как бы на людей низшего положения и развития, с которыми

нечего ему говорить. Это был человек лет уже за пятьдесят, среднего роста и

плотного сложения, с проседью и с большою лысиной, с отекшим от постоянного

пьянства желтым, даже зеленоватым лицом и с припухшими веками, из-за которых

сияли крошечные, как щелочки, но одушевленные красноватые глазки. Но что-то

было в нем очень странное; во взгляде его светилась как будто даже

восторженность, - пожалуй, был и смысл и ум, - но в то же время мелькало как

будто и безумие. Одет он был в старый, совершенно оборванный черный фрак, с

осыпавшимися пуговицами. Одна только еще держалась кое-как, и на нее-то он и

застегивался, видимо желая не удаляться приличий. Из-под нанкового жилета

торчала манишка, вся скомканная, запачканная и залитая. Лицо было выбрито,

по-чиновничьи, но давно уже, так что уже густо начала выступать сизая

щетина. Да и в ухватках его действительно было что-то солидно-чиновничье. Но

он был в беспокойстве, ерошил волосы и подпирал иногда, в тоске, обеими

руками голову, положа продранные локти на залитый и липкий стол. Наконец он

прямо посмотрел на Раскольникова и громко и твердо проговорил:

- А осмелюсь ли, милостивый государь мой, обратиться к вам с разговором

приличным? Ибо хотя вы и не в значительном виде, но опытность моя отличает в

вас человека образованного и к напитку непривычного. Сам всегда уважал

образованность, соединенную с сердечными чувствами, и, кроме того, состою

титулярным советником. Мармеладов - такая фамилия; титулярный советник.

Осмелюсь узнать, служить изволили?

- Нет, учусь... - отвечал молодой человек, отчасти удивленный и

особенным витиеватым тоном речи, и тем, что так прямо, в упор, обратились к

нему. Несмотря на недавнее мгновенное желание хотя какого бы ни было

сообщества с людьми, он при первом, действительно обращенном к нему слове

вдруг ощутил свое обычное неприятное и раздражительное чувство отвращения ко

всякому чужому лицу, касавшемуся или хотевшему только прикоснуться к его

личности.

- Студент, стало быть, или бывший студент! - вскричал чиновник, - так я

и думал! Опыт, милостивый государь, неоднократный опыт! - и в знак похвальбы

он приложил палец ко лбу. - Были студентом или происходили ученую часть! А

позвольте... - Он привстал, покачнулся, захватил свою посудинку, стаканчик,

и подсел к молодому человеку, несколько от него наискось. Он был хмелен, но

говорил речисто и бойко, изредка только местами сбиваясь немного и затягивая

речь. С какою-то даже жадностию накинулся он на Раскольникова, точно целый

месяц тоже ни с кем не говорил.

- Милостивый государь, - начал он почти с торжественностию, - бедность

не порок, это истина. Знаю я, что и пьянство не добродетель, и это тем паче.

Но нищета, милостивый государь, нищета - порок-с. В бедности вы еще

сохраняете свое благородство врожденных чувств, в нищете же никогда и никто.

За нищету даже и не палкой выгоняют, а метлой выметают из компании

человеческой, чтобы тем оскорбительнее было; и справедливо, ибо в нищете я

первый сам готов оскорблять себя. И отсюда питейное! Милостивый государь,

месяц назад тому супругу мою избил господин Лебезятников, а супруга моя не

то что я! Понимаете-с? Позвольте еще вас спросить, так, хотя бы в виде

простого любопытства: изволили вы ночевать на Неве, на сенных барках?

- Нет, не случалось, - отвечал Раскольников. - Это что такое?

- Ну-с, а я оттуда, и уже пятую ночь-с...


следующая страница >>



Актер должен заставить публику забыть о существовании автора, о существовании режиссера и даже о существовании актера. Пол Скофилд
ещё >>