Что ты такой расстроенный? спросил он - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Кришнаяджурведа; группа упанишад – саньяса 1 74.06kb.
Книга о благовоспитанности г лава Кто более всех остальных людей... 2 556.62kb.
М-12 Авиаком Три и два – сочетаемо ли? 1 171.84kb.
Текст «Чатурашитта Сиддхаправритти», «Жизнеописание 84 Махасиддхов». 1 18.2kb.
Синтаксические фразеомодели 1 159.73kb.
Шри Раманы Махариши 1 29.66kb.
1 Возможности ит. Выгоды бизнеса от ит 1 34.41kb.
Притча о близости сердец Один раз Учитель спросил у своих учеников 1 30.19kb.
Ну и что ты, тёмный пёс,- спросил охотник,- что ты здесь забыл? 1 20.5kb.
Александр Блок. Балаганчик 1 143.24kb.
Жан поль сартр. Стена 1 215.73kb.
Организационный комитет Почётный президент – Сергей Алексеевич Данкверт 1 10.74kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Что ты такой расстроенный? спросил он - страница №1/1

Сослуживцы

Поначалу я думал назвать эту главу «Коллеги», но это было бы не совсем корректно по отношению к лю­дям различных профессий. «Соратники»? Да, на каком-то этапе мы делали одно общее дело и, как мне тогда казалось, самоотверженно, искренне, с товарищеским взаимопониманием и взаимовыручкой. Но, как говорит­ся, время не только лучший врач, но и лучший судья, мерило человеческих отношений.

Еще во время службы в Кремле я знал в лицо майора Барсукова. Потом Михаилу Ивановичу присвоили под­полковника. Ближе мы познакомились в 79-м, получив квартиры на «Юго-Западной» в одном доме, в одном подъезде. Встречаясь случайно в лифте, мы обменива­лись ничего не значащими приветствиями, по-соседски здоровались.

Как-то перед моей командировкой во Францию Бар­суков зашел ко мне домой и попросил передать подарки другу, с которым он вместе учился. Я отвез в Париж селедку, икру, черный хлеб, еще какие-то сувениры. Привез в ответ музыкальный центр, еще какую-то тех­нику, тряпки. После приезда Барсуков пригласил меня к себе, посидели... У него была обычная двухкомнатная квартира. Сын Михаила Ивановича учился с моей стар­шей дочерью в одном классе и, кажется, по-мальчишески был в нее влюблен. Но у Игоря с Галиной серьезного романа не получилось,

Барсуков в ту пору являлся начальником сержант­ской школы кремлевского полка. В этом полку он слу­жил уже давно, с начала 70-х, и очень добросовестно. Достаточно сказать, что его рота три года подряд зани­мала первое место в соцсоревновании, за что майор Бар­суков был награжден орденом Красной Звезды. Зато под­чиненные окрестили стахановца «Пиночетом».

После празднования дня рождения Ельцина, в 89-м, мне предложили уволиться по собственному желанию из КГБ. Как раз тогда я встретил Михаила около Арсе­нала.



  1. Что ты такой расстроенный? — спросил он.

  2. Выгоняют...

  3. Как?! Ты же молодой еще... тридцать девять лет.

  4. Увольняют... За выслугой лет...

  1. Слушай, давай я тебя возьму к себе. У меня должность начальника смены свободная, — предложил, не раздумывая, Барсуков. В то время он занимал должность коменданта комендатуры 14-го корпуса Кремля.

И я почувствовал, что он действительно готов был взять меня на работу. Этот эпизод положил начало на­шим более близким отношениям.

...Переехав в сердце России — Кремль, Ельцин, ког­да в декабре 1991 года стал единовластным правителем державы, снял с должности начальника Главного управ­ления охраны генерал-майора В.С. Редкобородого. На то были вполне объективные причины. Возник вопрос: кого назначить вместо него?!

— Только Барсукова, — застолбил я.

При Редкобородом Михаил Иванович стал по моей протекции комендантом Московского Кремля. Для него Кремль — святое место. Барсуков знал там каждый закоулочек, каждый камень брусчатки... Он часами мог рассказывать об истории любой башни, о кремлевских палатах. Более того, комендант Барсуков был прекрасно осведомлен обо всех коммуникациях, чердаках, люках...

Тогда, в 92-м, указом Ельцина совместили две долж­ности — коменданта Кремля и начальника ГУО. Гене­рал-лейтенант Барсуков стал начальником, а я его пер­вым заместителем и одновременно руководителем СБП. И так продолжалось до 11 ноября 1993 года.

Октябрьские события привели к новым назначениям в спецслужбах. Как-то Филатов зашел перед Советом безопасности к Президенту и сказал:

— Сегодня у Степашина день рождения, и было бы неплохо сделать ему подарок — назначить из замов ми­нистром безопасности РФ.

Должность министра безопасности РФ была уже не­сколько месяцев вакантной после отставки Голушко.

Борис Николаевич не испытывал к Сергею Вадимо­вичу особого доверия, но попал Филатов не как Щукарь под горячую руку Макару Нагульнову из «Поднятой це­лины», а после хорошего ланча. Настроение у шефа было отменное, и он подписал указ, а затем огласил его на Совете безопасности. При новом министре МБ было переименовано в ФСК — Федеральную службу контр­разведки, — что действительно более соответствовало функциям, оставшимся при ней после нескольких «ре­организаций» самой сильной спецслужбы мира. Време­ни проявить себя генералу Степашину было дано слиш­ком мало. Но даже при этом наша СБП очень конструк­тивно сотрудничала с ФСК. Через несколько месяцев после назначения Сергея Вадимовича, по его рапорту, пришлось снять из-за событий в Буденновске.

Ельцин меня «достал» вопросом:



  1. Ну, кого вместо Степашина поставим?

Черномырдин с Илюшиным предлагали свою канди­датуру, ФСК выдвигала свою. Я же посоветовал назна­чить Барсукова. Но генерал-лейтенант отказался — не хотел идти в то ведомство, где не прекращается служебная чехарда. То одного руководителя назначат, то друго­го. Каждый приводит своих людей, по-своему определя­ет задачи. В Кремле же у Барсукова служба была налажена и работала без сбоев. Я пытался неоднократно его уговорить:

— Миша, что же делать?! Надо кому-то идти: или тебе, или мне. Деваться некуда. Ведь могут подсунуть м...ка — с кем будем работать? :

Но он был категорически против: видимо, считал, что я пытаюсь одного из двух медведей из берлоги выш­вырнуть. Наверно, это был первый звонок к нашему окон­чательному разрыву в будущем.

Ельцин уже в лоб меня спрашивал:

— Ну, кого будем назначать на КГБ? (Это ведомство между собой мы всегда называли КГБ.)

Я привел шефу пример, как Хрущев назначал на дол­жность председателя КГБ Семичастного:



  1. Завтра поезжай на Лубянку и принимай дела, - напутствовал Хрущев бывшего комсомольского руководителя союзного масштаба.

  2. Никита Сергеевич, но у меня совершенно другое образование, я не разведчик, не контрразведчик и ни­когда этим делом не занимался.

Никита Сергеевич обрезал:

— В КГБ разведчиков и контрразведчиков без тебя хватает. А мне там нужен свой человек.

И семь лет преданный лично Хрущеву СемичастныЙ руководил Комитетом государственной безопасности при Совете министров СССР (при Ю.В. Андропове стал КГБ СССР).

— Поэтому, Борис Николаевич, неважно, кто там будет. Важно, чтобы это был ваш человек, — констатировал я.

Ельцин забеспокоился:


  1. Но о вас и речи не может идти. Как я без вас?

  2. Ну, будем с вами пореже встречаться.

  3. Да вы что!

  4. Тогда Барсуков...

  5. Да я с ним говорил, а он отказывается...

  6. Он действующий генерал, а вы — Верховный глав­нокомандующий, Борис Николаевич, можете и приказать...

  7. Действительно что же я думаю? Ну-ка, давайте его сюда. Приглашайте на обед, за столом я и прикажу.

Ровно в полдень сели обедать. Ельцин попросил офи­цианта принести бутылочку. Пропустили по рюмочке за здоровье Президента. Мы пили стоя, а Президент, есте­ственно, сидя. Миша уже сам все понял и сказал:

— Борис Николаевич, раз вы решили, я согласен. Но поймите, что мне будет тяжело, мне потребуется ваша помощь.

Шеф просто засиял от счастья. Наконец-то подобрал надежного человека на ведомство, которого всегда опа­сался. Эта элитарная спецслужба погибала от отсутствия сильного руководителя, способного выбить для офице­ров хотя бы бюджетные деньги, добавить зарплату, вер­нуть элементарные льготы, несправедливо отобранные.

Увы, генералу Барсукову не хватило времени, чтобы кардинально изменить ситуацию. Но зато он первым делом заасфальтировал давно требующий ремонта двор в новом здании на Лубянке, за что тут же получил про­звище «завхоз». Меня же он много раз потом упрекал за это назначение...

Кстати, именно в этот день случился первый инфаркт у Ельцина. Через полчасика во время обеда я отпросился, чтобы оставить их двоих поговорить тет-а-тет. К де­серту подали «новинку»: французский апельсиновый ликер «Куантре» — сорок градусов. Он так понравился шефу, что вдвоем они пили рюмку за рюмкой, заедая ранней клубничкой. Через пару часов я прихожу в бу­фет, спрашиваю у Самарина: как дела? Он в ужасе! Они допивают уже второй литр — а это же огромная концен­трация сахара — смертельная доза для поджелудочной. Я вошел, быстренько «помог» им прекратить это безоб­разие и отправил «тяжелейшего» шефа в Барвиху. В три часа ночи дежурный реаниматор Андрей Котов решил заглянуть в спальню Президента: что-то он их давно не беспокоит. В спальне — никого, но в санузел дверь не заперта. Андрей постучал: тишина. Тогда он вошел и обомлел: Президент без сознания валяется на кафель­ном полу. Что творилось вокруг, может себе представить каждый мало-мальски сведущий медик и «несведующие» уборщицы. Диагноз: на фоне тяжелейшего приступа под­желудочной железы возник обширный инфаркт миокар­да. Дальше — реанимация, ЦКБ, санаторий «Барвиха», долгая «работа с документами». Спасибо ангелу-спаси­телю Андрею. Только в санатории через месяц Верхов­ный подписал указ о назначении Барсукова директором ФСК и присвоении ему звания генерал-полковника. Барсуков вместо себя на ГУО предложил своего зама Крапивина и подготовил соответствующие указы, в том числе и о присвоении генерал-майору Ю.В. Крапивину звания генерал-лейтенанта. Меня вызывает шеф:

— Подготовьте указ о присвоении вам звания гене­рал-лейтенанта.



Я категорически возразил:

  1. Борис Николаевич, не надо этого делать, еще рано.

  2. Это что же, какой-то Крапивин будет вами коман­довать?!

  3. Нет, Борис Николаевич, никакому такому Кра­пивину я собой командовать не позволю, поскольку подчиняюсь только вам. А вот проблемы в службе вы мне создадите: все замы сразу станут проситься в ге­нералы.

  4. Ерунда все это. Готовьте указ.

Пришлось подчиниться. Первый зам и начальник Центра спецназа отнеслись к этому спокойно, но два моих зама до сих пор на меня имеют «большой зуб»: должности генеральские, а на пенсию ушли полковни­ками. Ну что ж, я и сейчас считаю, что не заслужили. Слишком рано — мало было сделано. «Много брали — мало отдавали»...

...Пресса резко и жестко обрушилась на Барсукова после операции в селе Первомайском. Но до сих пор никто из журналистов толком и не знает, что там про­изошло на самом деле.

Сначала чеченские террористы зашли в Кизляр, захва­тили больницу и взяли в плен заложников. Потом бое­вики потребовали автобус. Доехав до Первомайского, тер­рористы оккупировали поселок. Мужчины-заложники, а среди них были и милиционеры, копали окопы. Ук­репления они построили серьезные. Более того, из Пер­вомайского заранее был прорыт ход на ферму, которая находилась метрах в ста от поселка. Когда обстреливали террористов с вертолетов, они по замаскированному про­ходу уходили на ферму и там благополучно отсижива­лись. Только на второй день операции, благодаря радио­перехвату разговоров террористов, стало ясно, где обо­рудовано укрытие.

Бандиты прорывались из окружения глубокой ночью. Бежали группой и босиком, чтобы не топать. На предго­рье в это время опускается абсолютная темень. А прибо­ров ночного видения ни у кого не было. Да какие там приборы! Барсуков у Грачева два дня выпрашивал две гаубицы. Уже хотел Президенту звонить.

Служба безопасности Президента направила в Пер­вомайский пятьдесят пять человек во главе с контр-ад­миралом Захаровым. В операции принимали участие Группа «А», милиция — ОМОН и СОБР, МО, десантни­ки. Вооруженные до зубов боевики в десять раз больше потеряли людей, чем наши подразделения. Один боец «Альфы» вообще погиб от случайного выстрела. Уже построили танковую колонну, и солдат решил сделать контрольный спуск из пушки. А до этого кто-то заслал в ствол снаряд. В итоге офицеру оторвало голову. «Альфисты» хотели виновного разорвать. Началось расследова­ние и выяснилось: снаряд в пушку зарядил не рядовой, а кто-то еще. И подобных страшных накладок хватало.

Барсуков вернулся из Первомайского в час ночи. Мы его ждали в Кремле. Генерал подробно описал ситуа­цию, нарисовал схемы, привел все цифры, в том числе и потерь. Я его никогда прежде таким не видел — какой-то опаленный, обветренный, чудной... Мы проговорили до трех ночи и только на рассвете добрались до дома.

Пресса уже вовсю возмущалась — не так провели операцию, не так блокировали район, проворонили бое­виков... Хотя никто из журналистов близко к Первомай­скому не подошел — их просто могли убить или взять в плен. А генерал Барсуков не смог дать нормального ин­тервью — трое суток не спал, сам руководил атакой...

Об Олеге Николаевиче Сосковце я впервые услышал после первого путча, когда начальник Хозяйственного управления при Президенте РСФСР решил дать мне квар­тиру побольше. Но я к обмену жилплощади не стремился и, как мог, тянул с переездом. Олег Николаевич яко­бы собирался переезжать, и мне предложили вселиться в его просторную квартиру.

Сосковец в ту пору был самым молодым экс-мини­стром (металлургии) СССР. Он выделялся среди осталь­ных членов павловского кабинета — стройный, энергич­ный, образованный. Борис Николаевич, видимо, знал его раньше. Ельцин даже хлопотал перед Назарбаевым, чтобы тот отдал своего советника по экономике в Моск­ву. Перевод состоялся, и за это Олег был особенно при­знателен шефу. Он часто повторял:

— Вы не представляете, что такое работать не в Рос­сии. И какое счастье работать здесь. Все это можно по­знать только в сравнении.

Познакомил меня с Олегом Тарпищев. Сосковца толь­ко-только назначили вице-премьером, курирующим во­енно-промышленный комплекс. Шамиль сказал:


  1. Олег Николаевич хочет с тобой увидеться и позна­комиться.

  2. Ладно, назначай время.

Мы приехали на служебную дачу. Хозяин принял нас в небольшой комнатке. Сидели втроем. Еду и напитки подавал грузин. Оказывается, этот человек пострадал во время свары между грузинами и абхазцами, превратился в беженца. Олег Николаевич взял его в помощники по дому. Поэтому я понял, почему приглашающий потче­вал нас грузинской кухней.

За столом мы рассказывали друг другу о себе. Тарпи­щева с Сосковцом, оказывается, сблизил теннис — Олег Николаевич помогал где-то строить корты. За это тре­нер по теннису пытался приобщить Сосковца к игре, но тот предпочитал футбол. Шамиль тоже обожал погонять мяч на футбольном поле. Одного футбола Тарпищеву ка­залось мало, и он все-таки вытаскивал Олега на корт.

Тот приезжал, переодевался, брал в руки ракетку, раз­минался и уходил обратно в раздевалку.

После того грузинского застолья мы начали регуляр­но встречаться, перезваниваться. Олегу было абсолютно все равно, кто первым выйдет на связь. Это не Илюшин, который всегда высчитывал, чья очередь настала делать очередной реверанс.

Постепенно отношения переросли из приятельских в дружеские. Позднее мы познакомились семьями.

В 94-м Олег Николаевич попросил меня стать крест­ным отцом его первого внука. На дачу привезли свя­щенника — отца Феофана. Сейчас, кстати, он занимает высокий пост в церкви — служит заместителем митро­полита Кирилла.

Окрестив внука, батюшка поинтересовался:

— Олег Николаевич, а вы сами-то крещеный?


Оказалось, что нет.

  1. Тогда давайте и вас окрестим. А кто крестным от­цом будет?

  1. Да вот, Александр Васильевич и будет.

Чубайс врал, когда называл Сосковца нашим с Бар­суковым «духовным отцом». Наоборот, я — крестный отец Олега Николаевича.

Отец Феофан совершил обряд. Прослушав положен­ные в таких случаях молитвы, окропленные святой во­дой, мы расселись за столом. Состоялись настоящие рус­ские православные крестины. До песен, правда, не дош­ло, хотя мой крестник поет неплохо. Получив в подарок от друзей караоке, я пригласил на испытания Олега. Мы до утра пели с ним песни, пока Ируха не намекнула, что пора идти спать, уже рассвело.

В день отставки мы опять собрались попеть под ка­раоке, только теперь у Сосковца на представительской даче. Предусмотрительно пригласили жен. К нам присоединился композитор и певец Игорь Крутой. Вечер по­лучился великолепный: с песнями и танцами. Игорь так умело подыгрывал нашему разноголосому хору, что мы задумались: а не организовать ли нам свой музыкальный коллектив, какую-нибудь поп-группу «Кремлевские со­ловьи»? Любимая песня Олега — из кинофильма «Весна на Заречной улице». Он знает ее полностью так же, как и я. Выяснилось, что еще в студенческие годы наш вице-премьер играл в ансамбле на ударных инструментах, раз­вил слух и чувство ритма.

Сосковец — доктор технических наук и однажды по­дарил мне и Барсукову по экземпляру своей научной работы — докторской диссертации. Барсуков потом шу­тил по этому поводу.

— Олег, — говорил он абсолютно серьезно, — ты из­бавил меня от необходимости принимать снотворное. Как только у меня бессонница, я беру твое «Тонколистовое производство», начинаю читать и мгновенно засыпаю.

Олег Николаевич, когда было смешно, хохотал гром­че всех. Чувство юмора его никогда не покидало. Он, например, мастерски изображал Березовского (тот посе­щал не только Коржакова). Брал потертый кожаный пор­тфельчик, выходил за дверь, а потом тихонечко скребся, просачивался сквозь дверную щель и, затравленно шар­кая, пробирался бочком к столу в кабинете. Это так силь­но напоминало повадки Бориса Абрамыча, что мы валя­лись от хохота.

Иногда наши шутки приобретали политический от­тенок. Теперь уже вся страна знает, что Виктор Степа­нович Черномырдин слегка косноязычен. А тогда толь­ко члены правительства могли наслаждаться перлами премьера. Первым начал записывать своеобразные выс­казывания Виктора Степановича министр путей сооб­щения Геннадий Матвеевич Фадеев. Потом он их воспроизводил в узком кругу. Его поддержал Сосковец. Вечером они на пару зачитывали вслух крылатые выраже­ния премьера, и мы смеялись, словно находились на вы­ступлении Гены Хазанова.

Вместе справляли праздники, дни рождения, посто­янно подкалывали друг друга. Олег был душой компа­нии. В честь его 46-летия я даже специально передернул песенку, в стиле обожаемого Сосковцом ансамбля «Ле­соповал»:



  1. С днем рожденья, Сосковец!

  2. Да мы его вроде справили.

  3. С днем рожденья, говорю:
    Тебе год добавили...

Так вот, одной из шуток бывших друзей я хотел бы поделиться с читателями. Было это в 1996 году во время предвыборной поездки кандидата в Президенты России Ельцина в Башкирию. То, что он там сразу «слег», это всем известно, жалко, только на один день. Вечер этого дня мы не стали терять: собрались у меня в коттедже дачного комплекса президента Башкортостана под Уфой. Сосковец, Бородин, Барсуков, Фадеев (как министр МПС он должен был перерезать ленточку вместе с Ельциным в Уфимском метрополитене) и ваш покорный слуга. Ес­тественно, хозяева постарались: холодильник был пол­ный, и мы начали трапезничать. Где-то после четвертого тоста железнодорожный министр стал «клевать носом». Сосковец его поднимает: дескать, Геннадий Матвеевич, мы уже сказали добрые слова в адрес Александра Васи­льевича, а ты даже не поддержал. А Фадеев, надо ска­зать, относился ко мне очень хорошо, но с некоторой робостью. Он встал, извинился, сказал в мой адрес теп­лые слова, выпил и сел. Через несколько секунд он опять «выпал»... Сосковец его снова разбудил с тем же вопро­сом. Геннадий Матвеевич опять извинился, опять сказал хорошие слова в мой адрес, опять выпил и снова заснул. И так в течение вечера Олег с ним проделал этот своеобразный элемент зомбирования несколько раз. Мы падали со стульев, а Матвеич не понимал, в чем дело (в общем, «мы опять так и не успели заслушать начальника транспортного цеха...»)...

Утром после торжественного мероприятия в метро я подошел к министру путей сообщения и, едва сдержи­вая душивший меня изнутри хохот, с серьезной физио­номией сказал:



  1. Геннадий Матвеевич, спасибо вам, что вы вчера приняли мое приглашение и мы прекрасно провели ве­чер, но одно меня смущает: что я вам плохого сделал?

  2. А что такое, Александр Васильевич, я что-нибудь натворил?

  3. Вчера был такой замечательный стол, все ребята сказали мне большое спасибо за приглашение, несколько раз произносили за меня тосты, а вы так и отмолчались.

Мне стало жалко дорогого Геннадия Матвеевича — с ним стало плохо, он еле удержался на ногах:

— Александр Васильевич, простите меня, видимо, я вчера перебрал, но я обязательно исправлюсь в ближай­шее же время, я к вам очень, очень хорошо отношусь!

Через пару лет я ему пересказал этот розыгрыш. Он от души смеялся. Все-таки добрый он человек... Порой журналисты меня спрашивали:

— Почему у Сосковца всегда такое свирепое выра­жение лица во время интервью? Он когда-нибудь улы­бается?

Я специально посмотрел на Олега Николаевича по телевизору. Брови насуплены, глаза строгие. Олег при­вык руководить жестко. Слишком резко, на мой взгляд, разговаривал с подчиненными, явно обижая их. Как-то я деликатно намекнул ему на это.

— Да ты просто не знаешь, кто есть кто, — парировал Олег. — А я знаю наверняка, с кем и как надо разговари­вать.

Спустя некоторое время я убедился, что он где-то прав. Сосковец иногда действительно умел добиться от подчиненного нужного результата.

Быстрее остальных эту способность Олега Николае­вича оценил Президент. Самое тяжелое дело он поручал первому вице-премьеру. При этом звонил ему:

— Олег Николаевич, надо помочь, я вас прошу, лич­но возьмите на контроль.

И Борис Николаевич уже не проверял, как там его поручение. Он знал, что Сосковец постарается выпол­нить все и точно в срок.

Когда Чубайса тоже назначили первым вице-премье­ром, он тут же пришел к Сосковцу и «присягнул»:

— Олег Николаевич, вы — старший среди нас двоих.


Я преклоняюсь перед вами.

Сосковец, честно говоря, недоумевал: зачем Чубайсу потребовалось это признание в любви? Почему он по­обещал советоваться по любому вопросу? Отчего клялся не подсиживать старшего товарища? Сосковец ведь не верил в клятвы сослуживцев...

К сожалению, после общей отставки наша дружба как-то постепенно охладела, реже встречались, реже об­менивались мнениями и тем более хохотали.

Когда вышла книга, Олег меня восторженно поздра­вил. Мы посидели в японском ресторане в компании политолога Андроника Миграняна. Крестник мой за сто­лом все листал подаренный экземпляр, но уже с заклад­ками, подчеркиваниями, восклицательными знаками на полях, упоенно зачитывал то одно, то другое место, рас­катисто хохотал. Но спустя год я узнал, что в других за­стольях, в том числе и в присутствии Барсукова, поли вал меня за ту же книгу почем зря: мол, из-за этого гребаного Коржакова нас теперь обратно на службу к Пре­зиденту не возьмут. А я, не зная этого, еще изредка об­ращался в его Ассоциацию металлопроизводителей по тем или иным депутатским делам. Олег Николаевич ни­когда не отказывал и никогда... ничего не делал, каждый раз радушно таща меня на очередное застолье.

Не раз уже я слышал мнение читателей, что в первой книге уделил мало внимания такой для многих загадоч­ной и колоритной фигуре, как Павел Павлович Боро­дин. Поверьте, сделал я это всего-навсего из-за того, что для меня он на всех этапах наших отношений был доста­точно ясен, С готовностью восполняю пробел, тем более что и в этом случае время добавило немало штрихов в портрет «героя нашего времени».

Познакомились мы с ним, тогда еще председателем исполкома горсовета Якутска, в 1990 году на Съезде народных депутатов РСФСР. Симпатичный, веселый, спортивный (сейчас хочется еще добавить «прицель­ный»), хороший рассказчик— этого вполне хватило, чтобы мы быстро сошлись. Он бывал у меня дома, по­нравился моей семье. Я-то его семью узнал попозже. Как попозже он дал мне знать и о своем стремлении попасть в столицу, причем сразу по классическому ад­ресу: «Москва, Кремль».

Каноническая точка зрения — вертикальный карьер­ный взлет якутского мэра произошел после того, как в период первой президентской предвыборной кампании он проявил не просто восточное, а восточно-сибирское гостеприимство по отношению к Ельцину. Действитель­но, принимал он нас шикарно, но поездку-то эту я рекомендовал Борису Николаевичу не случайно. Ведь, как говорится, Якутск на карте генеральной кружком отме­чен не всегда. Еще будучи в Белом доме, Ельцин захотел сменить завхоза, для чего выписал из Свердловска Фе­дора Михайловича Морщакова. Я только уговорил шефа, чтобы предыдущему было предоставлена устраивающая его альтернатива. Таковой была названа должность ру­ководителя Управления по обслуживанию дипломати­ческого корпуса МИДа. Вопрос был решен, и этот чело­век много лет успешно возглавлял УПДК. Но вот для Морщакова, возраст которого перешагнул за семьдесят, новая, незнакомая, масштабная и суетная работа была едва ли по плечу.

Я, как и многие, был удивлен таким назначением и однажды напрямую спросил шефа, в чем заслуги этого человека. «В сверхчестности», — был ответ. «А точнее?» — «Когда мы собирались на мальчишники, наутро он всем раздавал записочки, кто сколько должен за съеденное и выпитое. И никто не возражал — платил как милень­кий».

Но, как и все новоселы, будь то уральские или пи­терские, Федор Михайлович начал с резких реформ.

Именно Бородин, приходя ко мне, неизменно поте­шался над нововведениями «кремлевского старосты», переименовавшего традиционное ХОЗУ в некое ГСПТУ. Руководил Федор Михайлович довольно оригинально. Завел себе два кабинета. Один — в Кремле, через стенку от меня, другой — на Старой площади. Человек, пытаю­щийся дозвониться до него, мог в лучшем случае оце­нить уникальную маневренность завхоза.

В Кремле от­вечают, что он на Старой площади, а там, соответствен­но, наоборот. Но это качество, незаменимое для руководителя партизанского соединения, не очень под­ходило к хозяйственной работе. Потом я его «явку» провалил. Позвонил - «его нет», зашел - дремлет. А как раз в окно его кабинета Царь-пушка нацелена была. «Не боитесь?» - говорю. «Она вроде никогда в истории не стреляла». - «Так ведь в истории часто что-то бывает в первый раз, вспомните "Аврору"». Шутка шуткой, а он после этого стал обходиться кабинетом на Старой площади, пока его не сменил Бородин.

На это назначение Президента пришлось уговаривать в несколько заходов. За кадры тогда отвечал Бурбулис, твердивший, что в Вер­ховном Совете депутат Бородин не раз голосовал против инициатив Ельцина. Я объяснял, что занятый хозяйствен­ными делами председателя исполкома Якутска Бородин просто часто отсутствовал на заседаниях, а за него по решению фракции нажимал кнопки нынешний экс-пре­зидент Якутии Николаев. Напоминал поездку в Якутию. Кстати, с того времени мы с Павлом Павловичем сошлись еще ближе. Приезжал он всегда с диковинными тогда гостинцами - мороженой рыбой нельмой, песцовыми шкурками. А когда подружились семьями, первый тост в любом застолье он, или его жена Валентина, или его дочь Катерина всегда с благодарностью и характер­ным навернувшимся блеском в глазах поднимали за Алек­сандра Васильевича: мол, если бы не он, так и торчали бы они в своем Мухосранске (так они любовно переименовали родной Якутск). При нем Управление делами Президента превратилось в могучую организацию, решавшую хозяйственные дела не только Президента, но и Госдумы, и Совета Фе­дерации, и Конституционного суда, и Верховного с Арбитражным. Сотня тысяч подчиненных, множество объектов, вплоть до совхозов, недвижимость за рубежом Ельцин об этом назначении пожалеть не мог. Бородин действительно был предан ему всегда. Чего, увы, не могу сказать об отношении ко мне.

Первый звоночек прозвучал еще до появления моей первой книги, когда в 1996 году управделами Президен­та справлял свое пятидесятилетие и на «большой хурал» опального благодетеля, то есть меня, не пригласил. Схит­рил, и эту же хитрость, кстати, через год повторил Бар­суков, Снимается небольшой ресторанчик на пару де­сятков человек, и будто «впервой» празднуется юбилей, а некоторые подвыпившие гости начинают сравнивать, как было вчера и как сегодня. Честь, которой удостаива­ют, устраивая второе празднество специально для тебя, слишком сомнительна. А для непосвященного все как бы нормально, «дружба» продолжается. Мы и домой, и на дачу при случае нагрянем. Только вот случаи все реже, покров тайны гуще, разговоры короче.

Во второй раз зазвонил уже пожарный колокол. Од­нажды, в 1999 году, я заглянул к нему в гости. К тому времени Бородин обзавелся охраной. В начале разговора он, как всегда, жаловался, как его вызывает «на ковер» Татьяна, как помыкает им Юмашев, затем неожиданно объявил, что идет в мэры Москвы и, наконец, попросил, чтобы я так открыто к нему не ходил. Видимо, в своей борьбе с Лужковым он рассчитывал на то, что раз Семья Юрия Михайловича не любит, стало быть, может прой­ти известный вариант — не важно, как проголосуют, важ­но, как посчитают.

Спустя некоторое время возвращаюсь я из очеред­ной поездки, а жена встречает меня фразой: «Мы с то­бой потеряли Бородина навсегда, я с этой мразью даже на километр находиться не хочу, знать его не знаю!» Она была искренне расстроена. Оказывается, перед вы­борами мэра кремлевский претендент, беседуя в теле­эфире с популярным тогда ведущим Урмасом Оттом, поливал меня грязью почем зря, выслуживаясь перед Татьяной и собравшимся его уволить Юмашевым. Угодил, остался на должности. А выборы, как известно, с треском продул.

В конце декабря этого же года мы встретились на большом приеме в Госдуме по случаю ухода старых де­путатов. Бородин присутствовал в качестве гостя. Ко мне подошел тогдашний руководитель аппарата Государствен­ной думы Николай Никитич Трошкин и завел разговор о Бородине — мол, что это вы, такие друзья были и раз­ругались. Я спокойно отвечаю, что никогда нигде пло­хого о нем не говорил и не писал, в том числе и в книге. Тогда наш миротворец стал уговаривать меня подойти к Пал Палычу, выпить по рюмочке и наладить отноше­ния. Я отказался, поскольку испортил отношения имен­но Бородин. Кажется даже, упомянул про полное соот­ветствие человека своему знаку по китайскому гороско­пу — Бородин (1946 года рождения) — собака-скорпион, что в переводе с китайского на русский, если коротко, означает: грязная, подлая собака. Тогда опытный аппа­ратчик предложил другой вариант. Он у себя в кабинете собирает узкий круг, и, как бы ненароком, мы нос к носу встречаемся с Бородиным. В общем, уломал. Вхожу я в кабинет, за мной идут человек восемь-десять, Пал Палыч даже ухом на меня не повел, углубившись с трид­цати сантиметров в огромный экран «Панасоника»: там как раз показывали актуальный мультшедевр «Жил-был пес». Только когда хозяин кабинета, подойдя вместе со мной, произнес: «Ну, пожмите же друг другу руки!», Бо­родин встал. Голова опущена, глаза сосредоточенно ищут пылинку на лацкане собственного пиджака. А я ему про­сто говорю: «Паша, что я тебе хренового в жизни сде­лал?» Он что-то невнятно буркнул в ответ, быстро пожал потной лапой мою протянутую руку. За столом мы сиде­ли рядом, но за полтора десятка тостов наши рюмки ни разу не встретились...

Когда Бородина арестовали в Америке, очень многие журналисты пытались узнать мое мнение. Только корреспонденты двух изданий услышали мой ответ, суть которого была в том, что человек этот настолько был мне близок и это настолько болезненная для меня тема, что я боюсь быть слишком субъективным. Короче, не могу хорошо, значит — ничего.

В книге упоминается Александр Иванович Лебедь. Но эта незаурядная личность и наши взаимоотношения, безусловно, заслуживают отдельного повествования.

Познакомились мы с ним летом 1991 года, когда Ель­цин приехал в Тулу и посетил 106-ю гвардейскую воздуш­но-десантную дивизию, начальником штаба которой в то время был генерал-майор Лебедь. Дальнейшие встречи были уже во время путча. Затем во время выборов Президента. Особенно близких отношений у нас, пожалуй, не было. И многих удивило, что он как бы представил меня своим преемником на депутатском посту от Тулы.

На самом деле все было несколько иначе. Инициа­тивная группа туляков во главе с Виктором Ивановичем Власюком- директором Тульского геологоразведочно­го предприятия - предложила мне стать кандидатом в депутаты Государственной думы на освобождаемое место и пригласила приехать в их город. Мой при­езд совпал с празднованием Дня города, и я оказался на площади среди зрителей.

Напротив меня была почетная трибуна на которой стояли все руководство области и Александр Иванович, М их, естественно, видел хорошо, но меня в толпе отыскать было трудно, поэтому я удивился, когда ко мне подошел человек и передал приглашение Лебедя подняться к нему на трибуну. Я подошел, но подниматься не торопился, считая это не очень удобным. Есть даже фотографии и видеозапись, запечатлевшие нас разговаривающими на двух разных уровнях. Но Лебедь приказным тоном насто­ял (он же был секретарем Совбеза, а я отставным начальни­ком СБП), чтобы я поднялся, а поднявшись, занял место между ним и местным владыкой православной церкви.

В толпе чиновников прошел характерный шепоток, многим, в первую очередь губернатору Севрюгину, нео­жиданно приспичило проявить демократичность, поки­нув трибуну ради общения с соскучившимся по ним на­родом. Так мы оказались на трибуне втроем — Лебедь, я и владыка. Неожиданно для меня Александр Иванович попросил микрофон и, поздравив собравшихся с празд­ником, заявил, что вовсе их не бросает, что как был де­путат — генерал, так и будет, что как работала генераль­ская приемная, так и будет работать. После чего пред­ставил меня, хотя моя поездка была всего лишь ознакомительная, решения я еще не принял.

Многие говорили, что благодаря Лебедю меня и выб­рали. Готов спорить до хрипоты, что это не так. На встре­чах с избирателями, увы, довольно часто приходилось слышать, что Лебедь их предал, что за него голосовали на президентских выборах, как за противника Ельцина, а стоило тому только поманить его должностью... и т,д. Поминали и малодушное Хасавюртовское соглашение с Чечней. В общем, мне приходилось отдуваться и за себя, и за того парня.

Но после памятной многим реакции больного созна­нием Ельцина («этот — генерал, понимать, и тот— гене­рал, понимать»), после демонстративного увольнения Лебедя, мы стали видеться регулярно. Он был у меня дома на Осенней улице, и, пока жены готовили стол, мы минут сорок нарочито гуляли по двору и разговаривали. Помню и ответный визит к нему на озеро Селигер, куда меня везли ночью, конспиративно. Мы вместе отдыхали два дня. Встречались неоднократно и у него в офисе, в фили­але банка «Российский кредит» на Бакунинской улице. У меня был тогда солидный фонд, который мне друзья со­брали для выборов, и Александр Иванович пару раз брал взаймы очень крупные суммы, якобы в помощь голод­ным десантникам. Не знаю, наелись ли десантники, но деньги он так и не вернул, хотя, став губернатором, обе­щал «что-нибудь придумать». Я тепло поздравил его с победой в Красноярском крае, он сказал, что обязательно пригласит на инаугурацию. Но не пригласил, позже объяс­нив, что не смог устоять перед дилеммой: Коржаков или Березовский. Пригласить меня — боялся, что не поймут в Кремле, поэтому выбрал Бориса Абрамыча. Жаль, ко­нечно, раньше генерал так не робел перед Кремлем.

За несколько месяцев до его гибели я был в Красно­ярске на борцовском турнире в честь замечательного человека — Ивана Ярыгина. В Москву летели с Лебедем одним рейсом. Сначала он, как провинившийся, «на­крыл поляну» в аэропорту Красноярска, продолжили в самолете, потом посидели на «моей поляне» еще часа четыре в Шереметьево. Под его любимый коньячок сгла­дили все острые моменты наших взаимоотношений. И все не могли расстаться, будто что-то предчувствовали...

В главе «Сослуживцы», подумав, я решил уделить немного места не только моим сослуживцам, но и свер­дловскому соратнику Бориса Николаевича — Юрию Владимировичу Петрову. Наверное, это будет справедливо. Об их отношениях ходили самые разные слухи. Одни утверждали, что Ельцин и Петров, словно боевые това­рищи, могут долго не общаться, но всегда держат друг друга в поле зрения. И всегда готовы подставить плечо в случае крайней необходимости. Другие, наоборот, счи­тали: Борис Николаевич и Юрий Владимирович — настоящие соперники, и каждый из них в душе чувствует превосходство.

Мне же было очевидно совсем иное. Хотя Ельцин и знал Петрова долгие годы, прошли, в сущности, по тем же ступеням партийной лестницы, но ни особой любви, ни чувства соперничества, ни ностальгии по совместно проведенным дням в Свердловске явно не испытывал. Более того, затаил на Юрия Владимировича обиду. И было за что.

Когда Борис Николаевич тяжело выбирался из опалы, Петров, пребывая послом на Кубе, отъедаясь там после холодного и голодного Урала папайей, манго и бананами, неоднократно (т.е. три раза) призывал работников посоль­ства, командированных и туристов — граждан СССР — голосовать против Б.Н. Ельцина. Сначала как кандидата в народные депутаты СССР, потом — РСФСР, а затем и против Ельцина — кандидата в Президенты России. Ин­формация эта, естественно, дошла до Москвы, в частно­сти до левого уха Бориса Николаевича.

С Кубы Петров вернулся в тот самый период, когда Ельцин задумал создать, на американский манер, Ад­министрацию Президента. О более подходящем моменте для продолжения карьеры и должности руководителя оного образования Юрий Владимирович и мечтать не мог.

Он позвонил Ельцину первым. Напомнил о себе, о своей преданности, о том, как дружно жили их семьи в Свердловске на одной лестничной площадке, а дети вме­сте играли во дворе в волейбол... Надо сказать, что и в Москве судьба в лице управделами ЦК. КПСС поселила их рядом — в одном партийном доме на Тверской (тогда ул. Горького), только в разных подъездах. Потом созво­нились жены, и вскоре Ельцины встретились с Петро­выми у них дома.

Был накрыт для тех горбачевских времен богатейший стол с многочисленными иноземными напитками, кото­рый покорил и «сломал» Президента России. Петров, рисуя Ельцину схему администрации якобы по амери­канскому образцу, зная, что тот в Америке видел только супермаркеты, на самом деле фактически скопировал устройство аппарата ЦК КПСС с незначительными из­менениями — отделы стали департаментами, старые, милые сердцу должности в новой структуре назывались по-новому. Договорились, что кто старое помянет, тому глаз вон. И в результате этого «обеда» в августе 1991 года Юрий Владимирович Петров был назначен первым ру­ководителем президентской Администрации.

Когда мы вернулись из прибалтийского отпуска, Пет­ров, видимо, захотел наладить отношения со мной и пригласил на встречу. Я пошел вместе с Барсуковым, которого только назначили начальником Главного уп­равления охраны. Мы дуэтом минут сорок подряд изла­гали Петрову свое видение работы новой демократичес­кой власти.

Меня тогда поразил кабинет новоиспеченного гла­вы — просторный, в сталинском стиле и весь, от стульев до последнего сантиметра стола, заваленный стопами до­кументов. Когда он их столько успел наработать?! Неко­торые штабеля достигали высоты в полметра и больше. Многие уже покрылись пылью кремлевского застоя, ко­торую уборщица не слишком тщательно сметала.

После нашего парного «выступления» глаза у Юрия Владимировича намокли. Я не понял, с чего бы это. Заг­лянул в них и с удивлением обнаружил, что они абсо­лютно не здесь, а где-то в другом месте. Будто нас в кабинете и вовсе не было.

Наконец, Юрий Владимирович произнес фразу, под­водившую итог совещания и достойную высокой по­эзии:

— Дорогие друзья, вот завтра Борис Николаевич при­гласил меня на охоту в Завидово. Вы не подскажете: мне сапоги с собой брать или там выдадут?

Мы переглянулись и подчеркнуто холодно откланя­лись.

... Завидово считается самым большим и богатым охо­тохозяйством России. Оно расположено не так далеко от Москвы, но уже относится к Тверской области. На охоту туда ездил еще Ворошилов. Кабанов в лесу в ту пору практически не водилось, их потом завозили со всей стра­ны. Поэтому они какие-то там разномастные — серые, бурые, темно-коричневые... Оленей тоже пришлось при­возить, пятнистых и обыкновенных европейских, а так­же маралов.

Ельцин сразу полюбил Завидово и даже подписал специальный указ, по которому заповедник был преоб­разован в национальный парк с соответствующим стату­сом и отдельной строкой в российском бюджете. Дирек­тором парка назначили "В.И. Фертикова. Этот человек по-своему любил животных, знал досконально обо всем, что связано с охотой, и никогда не воспринимал ее как бессмысленный, беспощадный отстрел зверья.

Выбирались мы в Завидово либо в пятницу вечером, либо в субботу утром, сначала на машинах, а затем стали летать вертолетом. Возвращались, как правило, в вос­кресенье после обеда.

При Фертикове охотохозяйство расцвело во всех смыслах — животные размножались, поголовье стабиль­но увеличивалось; многие здания и сооружения были перестроены, проложены новые коммуникации, асфаль­товые дороги до вышек (чтобы Президента не трясло), появились и теннисные корты — открытый и закрытый. После таких перемен Ельцин стал устраивать на приро­де встречи на высшем уровне. Побывали в Завидове Брай­ан Малруни, Гельмут Коль, Мауно Койвисто, а также Кравчук, Кучма, Назарбаев... Особенно приятно было сидеть зимой у костра, есть горячую шурпу, шашлыки и... «беседовать».

...Перед поездкой в этот рай Петров и размышлял про сапоги, а не про бумаги.

Прошло время, и однажды, вернувшись с Борисом Николаевичем с охоты в Завидово, я заметил, что Фер­тиков смотрит на меня с каким-то смятением. Когда шеф ушел и мы остались наедине, я спросил:


  1. Что случилось? Дома что-нибудь?..

  1. Нет. А давно Юрий Владимирович Петров с Пре­зидентом общается? — неожиданно поинтересовался Фертиков.

  1. Очень давно. Они вместе в Свердловске работали.

  2. Да? А вы знаете, что он за человек?

  3. Не знаю... Пойдем поговорим.

Но начать разговор Владимир Иванович никак не решался — приучен был еще с советских времен держать язык за зубами. Тут не принято было говорить, кто и сколько в этом «зоопарке» застрелил зверей. Мог, на­пример, приехать Л.И. Брежнев с несколькими друзья­ми или членами Политбюро. И по негласным правилам считалось, что, если хозяин убьет трех кабанов, значит, остальные гости должны были завалить или одного, или двух, или ни одного. Но ни в коем случае не больше.

Поднялись ко мне. Фертиков стал еще угрюмее, его просто заклинило. Пришлось налить по сто граммов.

— Давай, говори, — ободрил его я. — Сейчас началь­ство новое, ничего тебе за это не будет. Петров что-ни­будь на охоте натворил?

-Да.


  1. Убил много, что ли?
    -Да.

  2. Ну, сколько?

Фертиков взял салфетку и вывел цифру «25».

  1. Двадцать пять уток? — переспросил я.

  2. Нет, оленей...
    Тут я ахнул.

— Да, столько намолотил. Он лупил прямо по ста­ду, — вздохнул директор.

При таком браконьерском способе охоты одна пуля могла сразить сразу двух-трех животных. А среди них были и совсем маленькие. Стадо металось — малышей просто давили. Я этого преступления, конечно, не мог скрывать и пообещал Фертикову:

— Ладно, спасибо тебе, сам доложу Президенту.

Борис Николаевич тоже возмутился и назвал поведе­ние свердловского соратника не охотой, а сверхбрако­ньерством. И заключил:

— Все, больше Петрова на охоту не приглашать.
... Какую Администрацию Президента создал Петров, хорошо известно. По бюрократизму она переплюнула аппарат ЦК КПСС и Совмина СССР, вместе взятых, а по коэффициенту полезного действия могла сравниться разве что с паровозом Черепановых. Настало время подыскать ему новое место «государевой» службы. Этой синекурой оказалась Госинкор (Государственная инвес­тиционная корпорация). Юрий Владимирович опять красочно расписал преимущества задуманной им структуры и пришел к Ельцину за подписью с готовым тек­стом указа.

...Их я обнаружил вдвоем в задней комнате Прези­дента. Они выглядели сильно «уставшими» от крепкой выпивки. Заметив меня, Петров поднялся из-за стола и

затарахтел:


  1. Пойдемте скорее, Борис Николаевич, подпишем.

Оказывается, он притащил проект указа, согласно которому правительство должно было выделить Госинкору (то есть Петрову) миллиард (!) долларов.

Шеф с трудом встал и, шатаясь, перешел в кабинет. Плюхнулся в кресло с российским гербом и чуть слыш­но слюняво пробурчал:

— Давай бумагу...

Петров молниеносно подсунул документ и ручку. Заглянув через плечо шефа в указ и увидев эту запре­дельную цифру, я не выдержал:

— Борис Николаевич, указ очень серьезный, прошу вас, не стоит сейчас подписывать. Здесь не все визы.
Надо хотя бы проконсультироваться с экспертами...

Петров забеспокоился:

— Нет, нет, Борис Николаевич! Время не терпит. Надо сейчас, немедленно.

Я потянул бумагу к себе:

— Борис Николаевич, я вас прошу, подождите, не подписывайте!

Тогда Президент России пьяным движением отки­нул мою руку, задумался на несколько секунд, разгляды­вая текст, и пробормотал:

— Не-ет... М-милл-ллиард многовато будет...
Зачеркнул эту цифру и сверху написал другую сум­му — пятьсот миллионов.

Получил Юрий Владимирович Петров бесплатно от Ельцина и государственную дачу «Заречье-3» в собственность своей компании — примерно семнадцать гектаров площади недалеко от МКАД с особняком, хозяйствен­ными постройками, спортивными сооружениями, сау­нами, оранжереей... Единственное, что мы успели опе­ративно сделать с Барсуковым, так это вывезти оттуда на склады ГУО дорогую мебель, люстры, ковры, посуду... Оставили лишь голые стены, сантехнику, паркет да пра­вительственную связь.



Возглавив Госинкор, Петров еще несколько раз бы­вал у Ельцина. Наверное, опять что-нибудь выпраши­вал. И посещения эти устраивал Виктор Илюшин — тоже свердловский «земляк» Президента. Сам же Юрий Вла­димирович уже напрямую не мог позвонить Борису Ни­колаевичу — тот категорически запретил с ним соеди­нять...




Если Бог сотворил человека по своему образу и подобию, то человек отплатил ему тем же. Вольтер
ещё >>