Центральная библиотека имени м. Ю. Лермонтова муниципального учреждения культуры «централизованная библиотечная система города яросл - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Центральная библиотека имени м. Ю. Лермонтова муниципального учреждения... 5 1131.11kb.
Лет назад Центральная библиотека имени М. Ю. Лермонтова начинает... 1 38.35kb.
Муниципальное учреждение культуры «Централизованная библиотечная... 1 288.57kb.
Мук «Централизованная библиотечная система» г. Челябинска Центральная... 1 16.91kb.
Анжеро-судженского городского округа «централизованная библиотечная... 4 456.92kb.
Муниципальное бюджетное учреждение культуры Централизованная библиотечная... 3 457.94kb.
Памятка читателю справочно-поисковый аппарат и базы данных 1 87.78kb.
Им. М. Ю. Лермонтова Библиотека "Измайловская" 1 15.02kb.
Муниципальное бюджетное учреждение «Централизованная библиотечная... 1 291.33kb.
Централизованная библиотечная система города Воронежа Центральная... 5 488.86kb.
Централизованная библиотечная система города Воронежа Центральная... 3 409.55kb.
Два великих начала искусства 1 58.16kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Центральная библиотека имени м. Ю. Лермонтова муниципального учреждения культуры - страница №1/4

УПРАВЛЕНИЕ КУЛЬТУРЫ МЭРИИ ГОРОДА ЯРОСЛАВЛЯ

ЦЕНТРАЛЬНАЯ БИБЛИОТЕКА ИМЕНИ М.Ю. ЛЕРМОНТОВА

МУНИЦИПАЛЬНОГО УЧРЕЖДЕНИЯ КУЛЬТУРЫ

«ЦЕНТРАЛИЗОВАННАЯ БИБЛИОТЕЧНАЯ СИСТЕМА

ГОРОДА ЯРОСЛАВЛЯ»





Материалы

шестых Лермонтовских чтений

Ярославль

2007

83.3Р1


Е 30

Его отчизна в небесах: материалы шестых Лермонтовских чтения. 17 октября 2006 г./ Упр. культуры г. Ярославля, МУК «ЦБС г. Ярославля», ЦБ им. М.Ю. Лермонтова. Ярославль, 2007. - с.



© Центральная библиотека имени М.Ю. Лермонтова

муниципального учреждения культуры

«Централизованная библиотечная система города Ярославля»

Камиль Тангалычев

(Саранск)
Лермонтов читает Россию
Лермонтов – поэт той России, которая и в третьем тысячелетии еще не вступила на территорию России реальной: России Пушкина, Есенина, Некрасова, Шолохова. Но в то же время в каком-то необъяснимом и незримом измерении та Россия, чей поэт – Лермонтов, продолжает жить, исполняя таинственный Божий промысел.

Поэты не столько описывают Россию, сколько читают ее – как божественный текст, который могут читать только поэты: преображающе, творяще, если и домысливая – то только улучшая.

А Россия живет так, что ее и должны читать Пушкин и Тютчев, Гоголь и Тургенев... И, конечно же, Лермонтов.

Лермонтов – читатель идеального духа России, хранящегося в ее запасниках и в третьем тысячелетии, читатель ее метафизики.

Что в метафизике России сегодня? Что это за литература, со стороны которой идет в нашу сторону Лермонтов с «пушкинской строфою» на устах, с судьбою бесхитростного Максим Максимыча в тетради? Увидев, откуда идет Лермонтов, укрытый традиционно высоким для России художественным слогом, мы узнаем – где другая литература России.

Россия держит Лермонтова в запасе – как гигантский слиток золота, к которому боится прикоснуться: не зная, безраздельно ли ей принадлежит это золото, не объявится ли новый хозяин? Ведь Россия в своей истории уже привыкла к тому, что эпохи здесь меняются, хозяева уходят, но потом возвращаются.

Свою огромную тайную драгоценность Россия пытается прятать в пушкинском пространстве. Россия пытается Лермонтова прятать в Пушкине, раздвигая его пространство до необъятности. Это Лермонтов – необъятный – изнутри раздвигает Пушкина.

Своими стихами Лермонтов читает Россию как книгу, перелистывая и светлые, и темные ее страницы, читает Россию – как откровение, как озарение.

Поэты народов России: и их читает Лермонтов, оказываясь в их пространстве, – и страницы по-домашнему теплых книг начинают дрожать от холодного космического ветра, который не перестает преследовать Лермонтова нигде.

Со всех сторон света литературы народов России видят белеющий лермонтовский парус; на том – поэтическом – паруснике, который один на всех, возможно переплыть вечность и оказаться на берегу истины. Но «он, мятежный, просит бури» – он просит прямого Божиего слова, обращенного ко всем народам одновременно; и это слово – непременно поэзия, непременно стихия, как буря, как гроза, как метафора, как шторм. Потому и белеет этот парус, не приближаясь ни к кому в отдельности, но и не исчезая из виду. Так же, как лермонтовский парус «ищет бури», и поэт ищет стихию не для того, чтобы подчиниться ей, а для того, чтобы увести за собой. Не так же ли и поэзия, как «парус одинокой», за собою уводит и литературы народов, и откровения пророков, и судьбы мессий?..

Лермонтов читает и свои стихи – так, как никто их еще не читал…
Выхожу один я на дорогу;

Сквозь туман кремнистый путь блестит;

Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,

И звезда с звездою говорит.

Космос. Бесконечность. Черная дыра поглощает звезду. Стихотворение Лермонтова о Космосе поглощает землю.



Стихотворение Лермонтова о бесконечности поглощает Бога, сказавшего, что он и в песчинке, что он и в пылинке.

Не в том ли трагедия Лермонтова, что он стремился к огромности, оторвавшись от земли, потому что – видел Бога в небесах, где его не было? Кого, огромного, Лермонтов видел в небе, если Бог всегда был на земле – в песчинке и в пылинке? Не себя ли? К чему же тогда такая огромность поэту, если сам творец с песчинку и с пылинку?..

Даже одно стихотворение Лермонтова о космосе поглощает землю. Но у него еще сотни стихотворений – значит, нужны еще сотни планет, чтобы ими наполнить поэзию Лермонтова.

Значит, Лермонтов огромен – для Вселенной?

Но пророчески зная о том, что не будет другой земли, стихи, самоорганизуясь в небывалую материю, сами поглощают поэта.

Стихи, в которых твердь Бога заменена бездной художественного вымысла, бесконечностью метафоры, поглощают поэта любой огромности.

Лермонтов хранит русскую литературу своей бездной. Бездной Лермонтова могут быть поглощены хоть Пушкин, хоть Некрасов, хоть даже «небожитель» Тютчев…

Истина грядущего хранится на дне лермонтовской бездны: как запасная твердь вечности; как камень, из которого будет сотворена грядущая земля. Вглядевшись в третье тысячелетие, Лермонтов прочтет поэтическое откровение мироздания о том, что оно является единственным творцом самого себя, и что творение мира не прекращается никогда, что весь белый свет создан только из плоти творца. И Лермонтов по-новому увидит свое небо, свой «кремнистый путь», свои горы и пустыни – будто и он сотворил их из своих бессмертных озарений.

Лермонтов – писатель пустыни, а не космоса. Пустыня – больше, чем космос, если сам творец сказал, что он в каждой песчинке. Литература – пустыня…

Лермонтов читает пустыню – она еще не написана? Или уже выжжена?

Если в пустыне в каждой песчинке – Творец, то и каждый человек на земле – идеальной – будет поэтом. Как восточное стихотворение, которое вмещает в себя мироздание, подобно тому, как песчинка вмещает в себя землю.

Лермонтов видел, что каждая песчинка и пылинка на его «кремнистом пути» воплощает единственную истину, и оттого неуютно чувствовал себя на земле. Он «в небесах видел бога», но тот бог, которого видел Лермонтов, ничего не творил; он творил лишь гордыню поэта, тут же прощая и наказывая поэта за нее. Бог суров только потому, что суровостью его наделил поэт: и он наказывает поэта от такой безысходности. Наказывает поэта – потому что никого больше нет во власти этого бога. Это – бог только поэта!..

Потому что единому и всемогущему Богу – истинному – поэт не нужен; он сам себе поэт, он сам себе пророк! Ему не нужна и власть над поэтом!

Язычество не подчинилось и новым пророкам, избивавшим и убивавшим его. Оно оказалось мудрее пророка – и ушло в поэзию, где и творит теперь миры. Изгнанное язычество именно после изгнания и обрело истинное всемогущество…

Поэт – сам по себе народ. Народ-Лермонтов, народ-Тютчев… А народ – словно поэт у народа-Лермонтова или у народа-Тютчева. Возле Лермонтова нация вынуждена быть поэтом, иначе невозможно оставаться возле Лермонтова. Хотя слишком много в жизни нации прозы, не пускающей ее в идеальные нации, в которые торопит ее философия.

Однако народ исторически мудр: быть преждевременным поэтом – трагично. То есть – трагично преждевременно быть поэтом. Тем более: у России есть Лермонтов, который может ждать свой народ в поэты – бесконечно! А сам поэт, кто бы и на каком бы языке его ни читал, всегда приходит в единый народ планеты.

Религии тоскуют о Лермонтове, запоздало желая, чтобы пророк был поэтом; чтобы Спаситель был поэтом. «В меня все ближние мои бросали бешено каменья…» Это – грядущая истина бросает каменья в Лермонтова, чтобы он не становился пророком – ни библейским, ни кораническим! В Лермонтова бросает каменья та истина, у которой выразителем может быть только поэт…

Каменья долетают до Лермонтова: значит, новая истина – на земле. В небе ее и не было. В небе был – бог поэта. Бог – только поэта! Но власть над поэтом – не больше ли, чем власть над всей землей?

Лермонтов – твердь истинной русской поэзии; твердь, стоя на которой даже на одной ноге, русская поэзия не перестанет быть мировой. Для того чтобы русской поэзии оставаться мировой, ей мало только стихов Пушкина, только стихов Тютчева, Некрасова, Есенина, Рубцова.

Лермонтов сохраняет поэзию, порой даже уводя ее от земли, где Пушкин – обожествленный – ее слишком приземляет. И вознесением на демоническую высоту Лермонтов уводит поэзию от земли. На этой высоте не надо бояться демона нашей душе, ведь с нею – поэт, возле которого и демоническое становится божественным. А в отсутствие поэта – и земное становится демоническим.

Лермонтов – твердь нашего духа в небесах: чтобы нашему духу, традиционно ищущему Бога в вышине, было там на что опереться, чтобы он не исчез в звездной бездне небес.

Лермонтов долго не покинет Россию, ее литературу. Он и погиб рано будто бы для того, чтобы всегда быть молодым, у которого много времени впереди; чтобы Россия знала: впереди ее всегда ждет Лермонтов; чтобы Россия помнила: ее всегда будет читать Лермонтов, что бы она ни сочиняла на своем историческом пути.

Лермонтов, не смыкая глаз, созерцает Россию с вышины; потому для России важно жить – вызывая восхищение поэта, а не гнев его. Лишь та земля по-настоящему счастлива, которой восхищается ее поэт. «И звезда с звездою говорит» над нашей землей только о России. И небеса глазами Лермонтова читают Россию.

Лермонтов читает советскую поэзию – она обширна, в ней много стихов. Находит ли он поэта среди множества советских стихотворцев? Не Ленина ли одного он признает поэтом – за его бунтарство?

Лермонтов читает нашу фронтовую поэзию. Великая Отечественная война – сама великий поэт. Ее языком, обожженным огнем, российские стихотворцы записали трагические откровения поэта-войны.

Но даже читая ее лучшие стихи, Лермонтов не трепетал так, как трепетал, читая рыдания солдатских вдов, мужество в глазах мальчиков военного времени, когда читал фронтовые треугольники, которые обожженной рукой писал ангел. Это о нем Лермонтов сказал: «В небе полуночи ангел летал». А сам ангел – у Лермонтова научился быть русским поэтом.

Лермонтов не читал многих стихов Твардовского, тем более не пролистывал его «Новый мир». Но он слушал задорную гармонь Василия Теркина и видел: Победа – не только грядущее России, но и ее прошлое.

В годы советской поэзии сама эпоха была поэтом. В такие времена, когда эпоха – поэт, поэтом может быть и заурядный стихотворец. А вот когда эпоха лукава и заурядна, поэтом может быть только гений.

Со многими из советских поэтов Лермонтов был бы готов вместе биться на Кавказской войне. Многих из них за мужество и человечность, за упорство в стихосложении Всевышний наградил, как орденами, одним-двумя истинными стихотворениями.

«И в небесах я видел Бога». Бог, увиденный Лермонтовым в небесах, видел с небес тех, кто очень хотел стать поэтом и отдавал стихотворчеству всю свою единственную жизнь. И Господь увеличивал свою армию поэтов, пополняя ее фронтовиками: даже в Его вечности редко бывают такие эпохи, из которых можно брать столько настоящих людей…

Без поэзии не обходится вечность. Само время будет выживать в поэзии, будет укрываться в метафоре от жестоких и беспощадных «информационных» бурь XXI века. Потому поэзия будет вселяться в метафору, как в Ноев ковчег, как в истину.

Для чего нужна поэзия человечеству? Чтобы всегда «в небесах видеть Бога» и свидетельствовать об этом. Для человечества нет свидетелей существования Бога и в небесах, и на земле надежнее и вернее, чем поэзия.

Поэзия – то чудо, в котором усомниться невозможно и которое невозможно отвергнуть, как отвергало человечество и языческих богов, и пророков, и мессию. И вернуло их к себе только тогда, когда они, покидая человечество, воплотились в поэзии, в метафоре. Тогда они стали истинными чудотворцами, Только в поэзии они поднялись в полный рост – как боги, пророки, мессия.

Только поэзия способна поселить Бога в песчинке, не претендуя на пространство, занятое человечеством, которое и с Богом не делится своим пространством. Только поэзия прошлое перемещает в грядущее. Человечество умеет всем сердцем любить только будущее, только будущее оно умеет боготворить.

Поэзия нужна для того, чтобы «в небесах видеть Бога». Если поэзия не увидит Бога прозрачным, то его тяжести не вынесут небеса и рухнут на землю. Только поэзия может поселить Бога на земле, чтобы было кому удерживать небеса на могучих плечах.

Поэзия творит мир, а поэт – свидетель не прекращающегося творения мира…

Возможно ли еще писать на земле настоящие стихи, когда столько стихов уже написано за тысячи лет существования человечества? И не потому ли Лермонтов вознесся в небо, что не хотел занять собою путь стихотворцев земли?

Лермонтов не выжег одним своим сиянием все деревья и кусты, чтобы к каждому кусту и дереву Отчизны свое сияние принес каждый поэт. Иначе куда бы дела наша земля столько своих поэтов, если бы земное пространство им не уступил космический Лермонтов? Не мог же он им уступить пространство небесное, где «звезда с звездою» узнавали только его. Потому теперь в России можно было писать стихи сколь угодно долго: потому что земля по-настоящему слушает только шелест листвы на деревьях, счастливое рыдание метелей, пророчества океанов и сияние звезд…

А более всего земля слушает себя – однажды узнав, что именно в ней воплотилась истина творения, что она создана не из песка и глины, а сотворена из нетленной плоти истины…

Андрей Нитченко

(Ярославль)
Образ Лермонтова в поэзии

Есть личности, образ которых, спустя время после смерти, приобретает свойства не просто выдающихся людей, сохраняющихся памятью нации, но приобретает черты почти архетипические. Их образ становится выражением неких фундаментальных для народа понятий и представлений о самом себе. Это не столько представления о свойствах собственного характера, сколько критерии самоидентификации. Лермонтов - как один из таких образов-архетипов, культурных героев? Примем это почти как метафору. Как Бахтин предлагал принять почти как метафору свое понятие хронотопа.

Не в моих силах охватить весь материал, накопленный русской литературой, эссеистикой, философией, касающийся Лермонтова, создающий наш образ Лермонтова. Итак, оговорюсь, что хочу рассмотреть Лермонтова не со стороны биографии или анализа его поэзии, а как культурное явление, как образ, созданный почти двумя веками. Я возьму несколько характерных лирических произведений, иллюстрирующих понимание и эмоциональное восприятие поэтами образа Лермонтова, который, не побоюсь сказать, как лирический феномен сформировался в ХХ в. XIX в. еще был занят формированием самого образа нации, России, по выражению Анри Труайа, «вечной»... «навсегда утраченной нами, простирающейся где-то там, далеко, по ту сторону границ» * [1]... И образ Лермонтова – где-то «по ту сторону границ», принадлежащий этой России, оставшийся в ней, и поэтому осмысленный уже на расстоянии.

Выделим здесь две-три черты, останавливающие взгляд. Их хватит для того, чтобы вызвать на размышление, спор, расширение тезисов. На большее я не претендую и поэтому не держу себя слишком жестко в рамках академического стиля повествования.

Образ Лермонтова строится на идеях недовоплощенности, призрачности, и поэтому в своем выражении он очень часто «антуражен». Я поясню, что имею в виду под этим понятием. Есть некая недоступная черта между ним и теми, кто пытался его описывать или брал в качестве лирического героя. Лермонтов как-то психологически неудобен – своей непроницаемостью, неличностью отношения к нему. В отличие от Пушкина, к которому как раз у каждого отношение личное, может быть, слишком личное, переходящее порой в хлестаковское. Образ Пушкина как бы втягивает в себя окружающие предметы и лица, делая все вокруг «пушкинским». Чтобы увидеть Лермонтова, нам нужно наоборот – расставить предметы «как было». Там – картонные (и настоящие) скалы, там – облака, там – горы, там – море, там – синий ментик.

Он – лишний человек, не в том, устоявшемся, смысле, а в том, что именно



человеческое в его восприятии оказывается лишним. Такое отношение к

человеческому афористично выразил Ходасевич:




Здесь, на горошине Земли,

Будь или ангел, или демон.

А человек – иль не за тем он,

Чтобы забыть его могли? * [2]
Стоит ли говорить, что это очень лермонтовские строки? Мережковский назвал Лермонтова «поэтом сверхчеловечества», расположив его образ на общем панно собственных ницшеанских настроений и построений, но, может быть, был прав. «Сверхчеловечество» — именно та категория, тот воздух, дыша которым Лермонтов становился поэтом. Его сознание приобретало те

монументальные формы выражения, которые мы привыкли связывать с его лирикой. Байрон, романтики – все это было для него одним из примеров, более-менее адекватным выражением собственного глубокого стремления, без которого никакие литературные влияния не могут иметь значения. Стремления осверхчеловечиться, развоплотиться, бросить вызов миру и отказаться от него, сознательно стремясь не только к выражению этого в слове, но и к «монументальной» гибели. Лермонтов еще и воплотил в себе идею трагического бунта, сыгравшую такую роль в нашей истории, о которой говорить излишне.

Так вот, о развоплощении и антуражности. Поразительно, что в некоторых описаниях Лермонтова главное внимание уделяется именно хрестоматийным атрибутам внешнего образа. Как если бы всем на руки выдали приблизительное его описание: возраст, рост, одежда, цвет волос, но не дали особых примет.
Туман... Тамань... Пустыня внемлет Богу.

Как далеко до завтрашнего дня.

И Лермонтов один выходит на дорогу,

Серебряными шпорами звеня. * [3]
В этих строках Георгия Иванова меня всегда останавливала странная школъность восприятия. Эти звенящие шпоры. Действительно, когда школьники рисуют иллюстрацию к стихотворению, они изображают дорогу и на дороге, конечно, «Лермонтова» в общей условной военной форме (неважно, что пехотинцам шпоры не нужны), задумчиво глядящего, допустим, на луну. Все слова цитируемого лермонтовского шедевра внутри цитаты равны только сами себе. Если Лермонтов пишет: «Выхожу один я на дорогу...», – то, разумеется, «Лермонтов один выходит на дорогу...» Слово «один» хочется прочесть со значением «некий». Это некий общепоэтический Лермонтов, от которого кроме шпор ничего не осталось. Развоплощенный, неуловимый Лермонтов и у Цветаевой. Не герой стихотворения, а символ неуследимости, победы над временем и пространством, но не личность – «Без руки, без слова...»:
А может, лучшая победа

Над временем и тяготеньем –

Пройти, чтоб не оставить следа,

Пройти, чтоб не оставить тени

На стенах...

Может быть – отказом

Взять? Вычеркнуться из зеркал?

Так: Лермонтовым по Кавказу

Прокрасться, не вcmpeвожив скал...* [4]
У Юрия Кублановского одно из лучших его стихотворений «Посвящается Лермонтову»:
В альпийском леднике седеющем подснежник

разбуженный угас!

Мир сердцу твоему, хромающий мятежник!

И прежде и сейчас

от выщербленных плит кавказской цитадели

не близок путь.

Печальные глаза с овальной акварели

закрой когда-нибудь.

(-)

Ты зримо презирал актерские повадки

державного паши.

Но молния сожгла походную палатку

Твоей души.

Не голубой мундир своею черной кровью

Смывает желчный грим с усталого лица,

а Демон, наконец, склонился к изголовью

взглянуть на своего творца. * [5]
Здесь и в духе юноши-Лермонтова хромающая, косноязычная первая строка,

которую спасает торжественная гулкая музыка и эффект зеркального отражения

в конце: Демон - творец. Кто в ком отразился?

А описание традиционных атрибутов лермонтовского образа


В испарине скакун, армейская рубаха,

омытый солью стих...

оборачивается метафизикой:



Но молния сожгла походную палатку

твоей души...
(Кстати, редко кто обращается к Лермонтову на ты. К вопросу о «недоступной

черте»).

Но и здесь наполнение образов таково, что наводит на мысль о развоплощении – на этот раз насильственном. Такое впечатление, что лучше всего в Лермонтове нами воспринято именно это – разделенность с самим собой, демонизм и скитальчество. Мы не помним человека.

Вот еще одно стихотворение – Велимира Хлебникова:




На родине красивой смерти – Машуке,

где дула войскового дым

обвил холстом пророческие очи,

большие и прекрасные глаза

И белый лоб широкой кости.

(...)

Орлы и ныне помнят

Сраженье двух желез,

как небо рокотало

И вспыхивал огонь.

(…)

Певец железа – он умер от железа.

Завяли цветы пророческой души.

И дула дым священником

пропел напутственное слово,
А небо облачные почести

Воздало мертвому певцу.

И доныне во время бури

Горец говорит:

«То Лермонтова глаза». * [6]

(...)
И оксюморон «родина смерти» и образ лермонтовских глаз, видимых во время бури – указывает на то же противоречие – на несоразмерность духа и воплощения. Дух, который уже при жизни не держится в отведенных ему рамках. Создается образ человека, вообще не нашедшего своего окончательного воплощения. Может быть, в этом смысл того, почему его образ так часто распадается на отдельные предметы, артефакты, найденные на месте Лермонтова, почему он так статичен и, вместе с тем, так загадочен и тревожен для нас. Напрашивается странное, может быть, сопоставление этого суждения с пластической теорией Лессинга в эссе «Лаокоон или о границах живописи и поэзии»: «...страдание не проявляется в лице Лаокоона с той напряженностью, какой можно ожидать при такой сильной физической боли...» «Есть страсти и такие выражения страсти, которые чрезвычайно искажают лицо и придают ему такое ужасное положение, при котором совершенно исчезают изящные линии, очерчивающие его в спокойном состоянии...» * [7]

Метафорически – с образом Лермонтова случилось то же, что со скульптурным образом Лаокоона в толковании Лессинга: ему не было дано полного выражения всего, что было в нем, чтобы оставить зрителю догадку об этом, не исказив его черты, но остановив их.

Отчасти поэтому и лермонтовская смерть кажется нам чем-то гораздо более противоестественным, чем смерть Пушкина. Она представляется тем самым скульптором, который закончил лицо нашего героя, но не дал представления о фигуре. Вместо нее – фигура умолчания, которая и создает неявный, странный, нуждающийся в устойчивых внешних атрибутах узнавания Лермонтовский образ. В отличие от Пушкина его очень легко окарикатурить – в нем очень много типичного. Но это типичное – наше, зачастую не относящееся к Лермонтову. Только к его образу.

Как сказал Василий Розанов: «В Лермонтове срезана была самая кронка нашей литературы, общее – духовной жизни» * [8] Но и здесь больше возможностей для догадок, чем для суждений.


Примечания:
1. Труайя А. Такая долгая дорога // Дружба народов. 1996. N 10. С. 198.

2. Ходасевич В. Гостю // Ходасевич В.Ф. Избранное. СПб., 1997. С.174.

3. Иванов Г. Белая лира: избранные стихи. М., 1996. С.155.

4. Цветаева. М. Прокрасться… // Цветаева М. Собр. соч. в 7-ми томах. М., 1994. Т. 2. С. 199.

5. Кублановский Ю.М. Число. М., 1994. С. 120.

6. Хлебников В. Избранное. М., 1988. С. 60.

7. Лессинг Г.Э. Лаокоон или о границах живописи и поэзии // Избранное. М., 1980. С. 382, 387.

8. Розанов В.В. Собр. соч. Легенда о Великом Инквизиторе Ф.М. Достоевского. Литературные очерки. О писательстве и писателях. М., 1996. С. 289.


Алексей Виноградов, Виталий Виноградов

(Армавир)


следующая страница >>



Самый сильный человек — самый одинокий. Элеонора Дузе
ещё >>