Бессонов Б. Н. Федор Михайлович Достоевский - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Литература до 1917 года Достоевский Федор Михайлович 1 149.6kb.
Федор Михайлович Достоевский Ф. М. Достоевский. Художник К. 1 80.17kb.
Ф. М. Достоевский Михаил Михайлович Достоевский 1 51.74kb.
Федор Михайлович Достоевский Идиот 40 9150.3kb.
Федор Михайлович Достоевский Преступление и наказание 32 6998.09kb.
Федор Михайлович Достоевский Преступление и наказание 34 6511.93kb.
Федор Михайлович Достоевский Преступление и наказание 34 6329.65kb.
Федор Михайлович Достоевский Преступление и наказание Роман в шести... 41 6111.27kb.
Федор Михайлович Достоевский Бесы 34 7647.3kb.
Федор Михайлович Достоевский. «Белые ночи». Лев Николаевич Толстой. 1 163.53kb.
Курс лекций/ Б. Н. Бессонов. М.: Ооо «Издательство аст»: Ооо «Издательство... 1 138.2kb.
«Мой знаменитый родственник» работа Артемьева Данила 8 класс. 1 40.96kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Бессонов Б. Н. Федор Михайлович Достоевский - страница №1/5

Бессонов Б. Н.

Федор Михайлович Достоевский

“Человек есть тайна. Её надо разгадать, и ежели будешь её разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком”.

(Из письма Ф.М. Достоевского старшему брату Михаилу Михайловичу от16 августа 1839 года (т. 28, кн. 1-я, с. 63)).

Федор Михайлович Достоевский родился в Москве 30 октября 1821 года. Отец его, Михаил Андреевич, служил штаб-лекарем Марьинской больницы. Он был нрава крутого, который впоследствии превратился в настоящий деспотизм. Это, очевидно, и стало причиной его трагической гибели. В 1839 году он был убит своими крепостными, которые отзывались о нём так: “Зверь был человек…”. Мать, урожденная Нечаева, происходила из культурной купеческой среды. В семье было семеро детей. Федор Достоевский был второй сын; со страшим братом Михаилом он был дружен до самой его смерти, впоследствии он тепло заботился о его семье.

В 1834 году отец отдал Михаила и Федора в пансион Чермака. В пансионе Федор особенно увлекся литературой. Читал Карамзина, Жуковского, Лажечникова; Пушкина знал почти наизусть.

В 1838 году отец отвозит Федора в Петербург, в Инженерное училище. Он чувствует себя одиноко, держится отшельником. Чтение, литература стали его страстью. Он читает русских авторов, Гоголя, Грибоедова, Полевого; зарубежных – Гёте, Бальзака, В. Гюго, Гофмана, Шиллера, Шекспира, Расина, Корнеля, Ж. Санд. И даже позднее, став знаменитым писателем, Достоевский никогда не бросал на своих литературных предшественников взглядов свысока.

Как отмечал Н.Н. Страхов, он был чужд малейшего литературного аристократизма.

В 1842 году Федор оканчивает училище, получает чин подпоручика. Начинается служба, которая ему быстро “надоела” и в 1844 году он выходит в отставку. Он намерен “адски работать” и жить только литературным трудом. Начало его литературной деятельности озарено творческими успехами. Его “Бедные люди” (1846 год) – о жизни мелкого чиновника и его любви к молодой девушке – были высоко оценены такими выдающимися литературными критиками, как Белинский и Некрасов. Оставайтесь верным правде и вы “будете великим художником” - напутствовал Федора Михайловича В.Г. Белинский.

Вслед за “Бедными людьми” Достоевский написал ещё ряд повестей (тоже посвященных жизни чиновников), из них самую обширную – “Двойник”.

Белинскому они не понравились, он назвал их “нервической чепухой”.

В 1848-1849 г.г. Достоевский написал “Белые ночи” и “Неточка Незванова”. Их герои – люди униженные, несчастные, которым автор горячо сочувствует.

В апреле 1849 г. Ф.М. Достоевский был арестован в связи с “делом Петрашевского”. В особую вину ему вменяли чтение письма Белинского к Гоголю, “полного дерзких выражений против православной церкви и верховной власти” (так говорилось в приговоре суда).

Вместе с другими осужденными 21 декабря 1849 года он был отвезен на Семёновский плац. Им всем был прочитан приговор к смертной казни, потом было объявлено “помилование” царя. Достоевский на 4 года был отправлен в Сибирь на каторгу. Позднее, в “Записках из мертвого дома” он расскажет о своей жизни на каторге, покажет, что “и в каторге не звери, а люди”.

После каторги он был отправлен на солдатскую службу, которая продолжалась недолго: в 1855 году Достоевский был произведен в прапорщики.

В 1856 году писатель женился на вдове Марии Дмитриевне Исаевой.

В 1859 году был “прощен” и смог поселиться в Твери. В этом же году были напечатаны две его повести: “Дядюшкин сон” и “Село Степанчиково и его обитатели”.

В 1860 г. ему было разрешено вернуться в Петербург. В столице он вместе с братом стал издавать журнал “Время”, в котором напечатал свой первый большой роман “Униженные и оскорбленные”. Основная идея романа: человек всегда может спастись от всех бед и зол жизни; надо только следовать евангельской заповеди: возлюби ближнего как самого себя.

1864 год – тяжелый для Ф.М. Достоевского год. Умерла его жена и спустя 2 месяца после её смерти умер брат Михаил.

В 1865 году он уехал за границу в Висбаден и там, увлекшись игрой в рулетку, проиграл до копейки все свои деньги. Позднее он напишет повесть “Игрок”, посвященную своим наблюдениям и переживаниям в качестве игрока.

Вернувшись в Россию, он завершил работу над романом “Преступление и наказание”, и в 1866 году опубликовал его. Роман произвел громадное впечатление силой и глубиной психологического анализа душевных мук его героев, обоснованием и защитой идеи любви к человеку.

В 1866 году Ф.М. Достоевский женился на Анне Григорьевне Сниткиной. Достоевские уезжают за границу и остаются там 4 года. За границей Ф.М. Достоевский написал романы “Идиот” (1868) и “Бесы” (1870). Главная мысль романа “Идиот”, по утверждению писателя, “изобразить положительно прекрасного человека”. Князь Мышкин, действительно, - добрый человек, много страдавший и понимающий, сочувствующий страданиям других. Но, как ни парадоксально, его доброта, чрезмерная доброта может привести к страданиям, к несчастью как для самого князя, так и для других окружавших его людей.

Что касается “Бесов”, то этот роман получил импульс от “дела” С. Нечаева и его последователей. С. Нечаев проповедовал: ради достижения революционных целей все средства хороши. Петр Степанович Верховенский, один из героев романа – рупор многих идей Нечаеева.

Его отец, Степан Трофимович Верховенский – собирательный образ русского интеллигента, идеалиста 40-х годов. Он вобрал в себя черты Грановского (прежде всего), Боткина, Герцена, Белинского, Чичерина. Именно идеалисты 40-х годов своей критикой самодержавия, церкви породили революционную “бесовщину”.

В “Бесах” Достоевский “задел” и И.С. Тургенева, изобразив его в образе писателя Карамзинова, который с позиций российского “общечеловека” - лишенного национальных духовных корней, “надменно усмехается над Россией, и ничего не приятнее ему, как объявить банкротство России во всех отношениях перед великими умами Европы”.

По отношению к И.С. Тургеневу это несправедливо; он отнюдь не был заражен настроением национального нигилизма, отнюдь не был космополитом, но, напротив, был большим патриотом своей родины – России.

Вернувшись в Россию, Достоевский в 1875 году публикует роман “Подросток”. Подросток – молодой человек, через все противоречия своего сердца, через все муки своей совести, развивается, превращается в умного, великодушного человека, сердце которого переполнено любовью к людям.

Его отец, Версилов – “высший культурный тип боления за всех”. Таких людей в России, по словам Достоевского, может быть, только тысяча. Но произведя таких людей, как Версилов, хотя бы тысячу, Россия доказала, что она существует, что она живет не даром.

В 1876 году Ф.М. Достоевский начинает работать над “Дневником писателя”. “Дневник” содержит важнейшие материалы, характеризующие процесс его творчества, содержит некоторые его повести и рассказы, например, “Мальчик у Христа на ёлке”; в нём писатель высказывает свои соображения по многим социальным и политическим вопросам.

В 1879-1880 г.г. Ф.М. Достоевский заканчивает роман “Братья Карамазовы”. Его герои отец – Федор Карамазов и его сыновья – братья Иван, Дмитрий и Алёша. Федор Карамазов – безобразный эгоист, распутник, безбожник, отрицающий и попирающий все нравственные принципы, все нормы морали. Старший его сын – Иван, образованный, умный; его сознание, душу раздирают внутренние противоречия, муки совести. Он ненавидит отца и подталкивает слугу убить его.

Дмитрий в своих страстях не знает никакой меры. В сущности он был готов убить отца, он шёл убить его и лишь в последние мгновения остановился. Алёша – воплощение всепрощающей христианской любви. Правда, и в нём есть нечто “карамазовское”. А.С. Суворин писал в своём дневнике, что Достоевский имел намерение “провести его через монастырь и сделать революционером. Он совершил бы политическое преступление. Его бы казнили. Он искал бы правду и в этих поисках, естественно, стал бы революционером”.

В 1880 г. Ф.М. Достоевский произнес речь на московских празднествах, посвященных юбилею А.С. Пушкина. Эта речь вызвала восторг слушателей. По словам И. Аксакова, она соединила в одном порыве и славянофилов и западников. Пушкин, по мнению Достоевского, будучи великим русским поэтом, национальным гением, воплотил в себе лучшие черты русских людей: верность родной земле и стремление к всеобщему братству народов.

На следующий год 29 января Ф.М. Достоевский снова хотел выступить на Пушкинском вечере… Но 28 января к вечеру он скоропостижно скончался.

* * *
В 1839 году Ф.М. Достоевский в письме старшему брату М.М. Достоевскому писал: “Человек есть тайна. Её надо разгадать, и ежели будешь её разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком”.

Человек – тайна. Его душа расколота, в ней вечно идет борьба Добра и Зла, её раздирают муки совести. Ф.М. Достоевский во всех своих произведениях, всем своим творчеством взывал к совести, раскаянию, чувству справедливости.

Он решительно отвергал антигуманистические, античеловеческие концепции, подобные той, которую “обосновал” Р. Раскольников. “Я, - говорил Раскольников, - люблю человечество, но дивлюсь на самого себя: чем больше я люблю человечество вообще, тем меньше я люблю людей, в частности, т.е. порознь, как отдельных лиц. В мечтах я нередко доходил до страстных помыслов о служении человечеству и, быть может, действительно пошел бы на край за людьми, если бы это вдруг как-нибудь потребовалось, а между тем я и двух дней не в состоянии прожить ни с кем в одной комнате, о чем знаю из опыта. Чуть он близко от меня и вот уже его личность давит моё самолюбие и стесняет мою свободу. В одни сутки я могу лучшего человека возненавидеть… Зато всегда так происходило, что чем более я ненавидел людей в частности, тем пламеннее становилась любовь моя к человечеству вообще”.

Ради утверждения, подтверждения своей свободы, ради самолюбия Раскольников готов совершить преступление – убийство. Правда, сначала он хочет оправдать своё намерение служением “всему человечеству и общему делу”.

“Убей её и возьми её деньги, с тем чтобы с их помощью посвятить потом себя на служение всему человечеству и общему делу: как ты думаешь не загладится ли одно крошечное преступление тысячами добрых дел? За одну жизнь – тысячи жизней, спасенных от гниения и разложения. Одна смерть и сто жизней взамен: да ведь тут арифметика! Да и что значит на общих весах жизнь этой чахоточной, глупой и злой старушки? Не более как жизнь вши, таракана, да и того не стоит, потому что старушонка вредна. Она чужую жизнь заедает”. Такими словами искушал Раскольникова незнакомый студент. И Р. Раскольников принимает его “аргументы”. Но ещё больше он хотел проверить себя. “Старушонка – вздор, старуха, пожалуй, что ошибка… только болезнь… я переступить поскорее хотел… я не человека убил, я принцип убил!”, - рассуждал Раскольников. – “У меня тогда одна мысль выдумалась в первый раз в жизни, которую никто и никогда ещё до меня не выдумывал! Никто! Мне вдруг ясно, как солнце, представилось, что как же это ни единый до сих пор не понял и не смеет, проходя мимо всей этой нелепости, взять просто-напросто всё за хвост и стряхнуть к черту! Я… Я захотел осмелиться и убил… я только осмелиться захотел… вот вся причина!” И не деньги, главное, нужны мне были, - продолжал он. – “Мне другое надо было узнать тогда, и поскорей узнать, вошь ли я, как все, или человек. Смогу ли я преступить или не смогу? Осмелюсь ли нагнуться и взять или нет? Тварь ли я дрожащая или право имею?…”.

Раскольников решительно не видит разницы между своим поступком и действиями, например, Наполеона. То есть разница есть, но только в форме. Его поступок лишь “не та форма, не так эстетически хорошая форма”. “Ну, я решительно не понимаю: почему лупить в людей бомбами правильною осадою – более почтенная форма? Боязнь эстетики есть первый признак бессилия!”. Он уверен: Наполеон ради достижения своих целей не стал бы думать от эстетике. “Я хотел Наполеоном сделаться, оттого и убил. – Я задал себе один раз такой вопрос: что, если бы, например, на моём месте случился Наполеон, и не было бы у него, чтобы карьеру начать, ни Тулона, ни Египта, ни перехода через Монблан, а была бы, вместо всех этих красивых и монументальных вещей, просто-запросто, одна какая-нибудь смешная старушонка – регистраторша, которую ещё вдобавок надо убить, чтобы из сундука у неё деньги стащить (для карьеры-то, понимаешь?), ну, так решился ли бы он на это, если бы другого выхода не было?… На этом “вопросе” я промучился ужасно долго, так что ужасно стыдно мне стало, когда я, наконец, догадался (вдруг как-то), что не только его не покоробило бы, но даже и в голову бы ему не пришло, что это не монументально… и даже не понял бы он совсем, чего тут коробиться?… Ну и я… вышел из задумчивости, задушил – по примеру авторитета…”.

Как очевидно, Раскольников рассуждает как приверженец беспощадного аристократизма. “По закону природы, - излагает он своё учение следователю Порфирию, - люди разделяются вообще на два разряда, на низший (обыкновенных), т.е., так сказать, на материал, служащий единственно для зарождения себе подобных, и собственно на людей, т.е. имеющих дар или талант сказать в среде своей новое слово… Второй разряд, все преступают закон, разрушители… Все законодатели и установители человечества… все до единого были преступники уже тем одним, что, давая новый закон, нарушали древний… и уж, конечно, не останавливались и перед кровью… одним словом, я вывожу, что и все не только великие, но и чуть-чуть из колеи выходящие люди, т.е. чуть-чуть даже способные сказать что-нибудь новенькое, должны по природе своей быть непременно преступниками – более или менее, разумеется. Иначе трудно им выйти из колеи, а оставаться в колее они, разумеется, не могут согласиться, опять-таки по природе своей, а по-моему так даже и обязаны не соглашаться”.

Разумеется, Раскольников хочет принадлежать ко второму разряду, к героям. Он и убил старуху-процентщицу, чтобы проверить: человек он или вошь. “Тварь ли я дрожащая или право имею?”

Однако, его мучают сомнения, совесть, которые он пытается заглушить: “Потому я… вошь, потому, что сам-то я, может быть, ещё сквернее и гаже, чем убитая вошь, и заранее предчувствовал, что скажу себе это уже после того, как убью!… Да разве с этаким ужасом что-нибудь может сравниться? О, пошлость! О, подлость! О как я понимаю “пророка”: с саблей, на коне, велит Аллах, и “повинуйся, дрожащая тварь!”. Прав, прав “пророк”, когда ставит где-нибудь поперек улицы хор-р-р-ошую батарею и дует в правого и виноватого, не удостаивая даже и объясниться! Повинуйся, дрожащая тварь, и – не желай, потому, не твоё это дело!… О, ни за что, ни за что не прощу старушонке!”. Он завидует “героям”: “Нет, те люди не так сделаны; настоящий властелин, кому всё разрешается, громит Тулон, делает резню в Париже, забывает армию в Египте, тратит полмиллиона людей в московском походе, и отделывается каламбуром в Вильне, и ему же, по смерти, ставят кумиры, а стало быть, и всё разрешается. Нет, на этаких людях, видно не тело, а бронза!”.

Достоевский решительно отвергает индивидуалистический произвол. По Достоевскому, нет ни свободы, ни счастья для отдельной личности, если не свободны и не счастливы так же и другие личности. Личность утверждается не в противопоставлении, но в солидарности с людьми. Он отвергает эгоистический, “аристократический” бунт Р. Раскольникова против бога, а, значит, и против морали.

В поэме “Геологический переворот” Достоевский отмечает, что некоторые новые люди полагают всё разрушить и начать с антропофагии. Но, пишет мыслитель, и разрушать ничего не надо, надо всего только отбросить идею о Боге. Раз человечество отречется от Бога, то само собою, без антропофагии, падёт всё прежнее мировоззрение, и, главное, вся прежняя нравственность, и наступит всё новое. Человек будет брать от жизни всё, что она может дать… Он возвеличится духом божеской, титанической гордости и явится человеко-бог. Всякий узнает, что он смертен весь, без воскресения, и примет смерть гордо и спокойно, как Бог. Если такой период наступит, то всякому будет “Всё позволено”.

В “Бесах” Достоевский продолжает эту тему, ещё более её обостряя. Герой “Бесов” Кириллов рассуждает так: “Человек и земля должны перемениться физически. Человек должен убить обман”. Этот обман – Бог. “Человек боится смерти и загробной тайны – и этому страху дал имя Бог. И подлинная свобода наступит тогда, когда “будет всё равно, жить или не жить”. Поэтому “я убиваю себя, чтобы показать… новую страшную свободу мою”, - заявляет Кириллов.

И далее: “Если нет Бога, то я Бог… Если есть Бог, то вся воля Его, и без воли Его я не могу. Если нет, то вся воля моя и я обязан заявить своеволие… Я обязан себя застрелить, потому что самый полный пункт моего своеволия – это убить себя самому…”.

Для меня, - заявляет Кириллов, нет выше идеи, что Бога нет. Человек только и делал, что выдумывал Бога, чтобы жить, не убивая себя. Я первый не хочу выдумывать Бога (“Бесы”, ч. III, гл. 6, II).

Тема богоборчества и человекобожия проходит красной нитью и в “Братьях Карамазовых”.

Черт, явившийся Ивану Карамазову, подстрекает его: “Надо всего только в человеке разрушить идею о Боге, вот с чего надо приняться за дело! Человек возвеличится духом титанической гордости, и явится человеко-бог. Ежечасно побеждая уже без границ природу волею своею и наукой, человек тем самым ежечасно будет ощущать наслаждение, столь высокое, что оно заменит ему все прежние упования наслаждений небесных. Всякий узнает, что он смертен весь, без воскресения, и примет смерть гордо и спокойно, как Бог. – Мало того: если даже период этот и никогда не наступит, то, так как Бога и бессмертия всё-таки нет, новому человеку позволительно стать человекобогом… В этом смысле ему все позволено – для бога не существует закона!”.

Иван Карамазов не хочет идти так далеко: “Я не бога не принимаю, я мира им созданного, мира божьего не принимаю. Может быть, в будущем страдания человеческие исчезнут, как мираж, может быть, в мировом финале явится вечная гармония, придёт нечто до того драгоценное, что его хватит на все сердца, на утоление всех негодований, на искупление всех злодейств людей, всей пролитой крови… Пусть так. Но я такого мира, гармонии, достигнутой такими жертвами, всё-таки не принимаю… (XI, с. 233)

Я не принимаю мира, в котором есть страдание, но нет виновных, в котором всё уравновешивается… Мне необходимо возмездие и не в бесконечности где-нибудь и когда-нибудь, а здесь уже на Земле и чтобы я его сам увидел…

Иван показывает Алеше две страшные “картины” русской жизни: у Некрасова есть стихи о том, как мужик сечет лошадь кнутом по глазам, “по кротким глазам”. Этого кто же не видел, это русизм. Он описывает, как слабосильная лошаденка, на которую навалили слишком, завязла с возом и не может вытащить. Мужик бьёт её, бьёт с остервенением, бьёт, наконец, не понимая, что делает, в опьянении битья сечет больно, бесчисленно: “Хоть ты и не в силах, а вези, умри, да вывези!”. Клячонка рвётся, и вот он начинает сечь её, беззащитную, по плачущим, но “кротким глазам”. Вне себя, она рванула и вывезла, и пошла вся дрожа, не дыша, как-то боком, с какою-то припрыжкой, как-то неестественно и позорно, - у Некрасова это ужасно. Но ведь это всего только лошадь, лошадей и сам бог дал, чтоб их сечь… У нас это историческое, непосредственное и ближайшее наслаждение истязанием битья… Так татары нам растолковали и кнут на память подарили” (XI, с. 238).

А вот вторая “картинка” - ещё более страшная. “… Псарня с сотнями собак и чуть не сотня псарей, все в мундирах, все на конях. И вот дворовый мальчик, маленький мальчик, всего восьми лет, пустил как-то, играя, камнем и зашиб ногу любимой генеральской гончей. “Почему собака моя любимая охромела?” Докладывают ему, что вот, дескать, этот самый мальчик камнем в неё пустил и ногу ей зашиб. “А, это ты, - оглядел его генерал, - взять его!” Взяли его, взяли у матери, всю ночь просидел он в кутузке, на утро, чем свет, выезжает генерал во всем параде на охоту, сел на коня, кругом него приживальщики, собаки, псари, ловчие, все на конях. Вокруг собрана дворня для назидания, а впереди всех мать виновного мальчика. Выводят мальчика из кутузки. Лунный, холодный, туманный осенний день, знатный для охоты. Мальчика генерал велит раздеть,… он дрожит, обезумел от страха, не смеет пикнуть… “Гони его!” - командует генерал, “Беги, беги”, - кричат ему псари, мальчик бежит… “Ату его!” - вопит генерал и бросает на него всю стаю борзых собак. Затравил на глазах матери, и псы растерзали ребеночка в клочки!… Генерала, кажется, в опеку взяли. Ну… что же его? Расстрелять?… Говори, Алешка!

Расстрелять! – тихо проговорил Алешка…” (XI, с. 246).

Именно этого ответа от Алеши и ждал и хотел, и желал Иван. “Слушай: если все должны страдать, чтобы страданием купить себе вечную гармонию, то при чем тут дети, скажи мне пожалуйста? Совсем не понятно, для чего должны были страдать и они, и зачем им покупать страданием гармонию? Для чего они-то тоже попали в материал и унавозили собою для кого-то будущую гармонию? Солидарность в грехе между людьми я понимаю, понимаю солидарность и в возмездии, но не с детками же солидарность в грехе, и если правда в самом деле в том, что и они солидарны с отцами их во всех злодействах отцов, то уже, конечно, правда эта не от мира сего и мне непонятна”.

Цена за такую гармонию слишком высока, слишком дорога. “Не по карману нашему вовсе столько платить за вход. А потому свой билет на вход спешу возвратить обратно. И если только я честный человек, то обязан возвратить его как можно заранее” (XI, с. 243).

Достоевский отвергает идею о том, что зло есть нормальное состояние людей, что оно есть необходимое условие добра. Отдельный человек, все люди вместе не могут быть счастливыми, если их счастье достигается посредством мучений ребенка, посредством страдания кого-либо из людей. Я хочу жить с верой, подчеркивает Достоевский, что все русские будут образованы и развиты, очеловечены и счастливы. “С условием десятой лишь части счастливцев я не хочу даже и цивилизации”.

В “Сне смешного человека” Достоевский рассказывает о человеке, который во сне увидел себе на другой планете, где люди жили во взаимной любви. Однако он научил этих людей бороться за их лишь личные интересы и, тем самым, разъединил их; каждый полюбил себя больше, чем других. Вместе с тем, проснувшись, “смешной человек” понял, что люди могут быть счастливыми, когда любят друг друга. Достоевский подчеркивает: главное – любить других, как себя, больше и не нужно (т. 10, с. 440).

Старец Зосима так же утверждает: полнота жизни отдельного человека коренится отнюдь не в уединении, а “в людской общей целостности”. Придет время, и люди поймут, как неестественно отделились они один от другого… “и удивятся тому, что так долго сидели во тьме, а света не видели”.

Но чтобы люди “увидели” свет, устремились к единению, они должны верить в Бога, в свое бессмертие. Моё бессмертие, - говорит умирающий Степан Трофимович Верховенский, - уже потому “необходимо, что Бог не захочет сделать неправды и погасить совсем огонь, раз возгоревшейся к нему любви в моем сердце. И что дороже любви? Любовь выше бытия, любовь – выше бытия и как же возможно, чтобы бытие было ей неподклонно? Если я полюбил Его и обрадовался любви моей, возможно ли, чтобы Он погасил и меня, и радость мою и обратил нас в нуль? Если есть Бог, то и я бессмертен! Voila ma profession de foi”.

Герой “Подростка” Версилов допускает, что люди, утратившие Бога, возможно, стали бы теснее и любовнее прижиматься друг к другу, ибо теперь лишь они одни составляли “все друг для друга”. “Исчезла бы великая идея бессмертия… и весь великий избыток прежней любви к Тому, который и был Бессмертен, обратился бы у всех на природу, на мир, на людей, на всякую былинку. Они возлюбили бы землю и жизнь неудержимо и в той мере, в какой постепенно сознавали бы свою преходимость и конечность, и уже особенною, уже не прежнею любовью… О, они торопились бы любить, чтобы затушевать великую грусть в своих сердцах. Они были бы горды и смелы за себя, но сделались бы робкими друг за друга; каждый трепетал бы за жизнь и счастье каждого”. (т. III, 7,3).

И всё же, считает Версилов, человек не может обойтись без Бога. “Жить без Бога – одна лишь мука… не снесет себя такой человек… И Бога отвергнет, так идолу поклонится – деревянному, али златому, аль мысленному” (т. III, 11,3).


следующая страница >>



Патриотизм — последнее прибежище негодяя. Сэмюэл Джонсон
ещё >>