Арвид Ернефельт Вступительная статья К. С. Шохор-Троцкого III б. Письменное общение Ернефельта с Л. Н. Толстым. Первое письмо Ернефе - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
В. В. Забродина Вступительная статья Ц. И. Кин Художник А. Е. 11 3234.8kb.
Статья Предмет и цель закона Статья Правовая основа Статья Область... 1 114.25kb.
Статья Цель 6−10 4 Статья Определения 11−17 5 Статья Общие принципы... 8 1371.26kb.
Статья Предмет и цели настоящего Федерального закона Статья 2 3 805.13kb.
Фаддей Францевич Зелинский. Сказочная древность Эллады. Составление... 1 20.13kb.
Вступительная статья 1 194.82kb.
Сборника статей Л. В. Шапошниковой «Держава Рерихов» 1 36.2kb.
Джон Боулби. Привязанность 30 6330.4kb.
Статья Основные понятия, применяемые в настоящем Федеральном законе... 10 695.68kb.
Статья Основные понятия, используемые в настоящих Правилах 4 Статья... 17 1074.4kb.
Л. Н. Толстой. Война и мир 1 96.92kb.
Лев Николаевич Толстой работы И. Н. Крамского. 1873 г 2 610.56kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Арвид Ернефельт Вступительная статья К. С. Шохор-Троцкого III б. Письменное общение - страница №9/10


XVII.
Будущность.
Некоторые скажут на это:

„Но что же будет со всем нашим обществом, если все таким образом оставят те обязанности, которые противоречат их собственной совести. Если бы не было военачальника, то не было бы и солдат. Но если бы не было войска, то кто же слушался бы губернатора, который дает приказания? А если бы не было губернатора, то не было бы ни исправников, ни приставов, и кто же тогда приводил бы в исполнение решения и приговоры? Долги оставались бы тогда невзысканными, и преступники не арестованными. И если бы не было судей, то не было бы присужденных, а не было бы присужденных, то не было бы ни арестантов, ни тюрем, ни тюремщиков. Если бы не было восстановителей порядка, то не было бы порядка. И потому, если бы не было ни правосудия, ни порядка, то господствовали бы несправедливость и беспорядок, необузданные бы страсти не имели бы удержу, люди бросались бы как хищные звери друг на друга, последствием чего было бы общее смятение и беспорядок".

— 113 —
Итак мы опять начинаем заботиться о мирском. Только что мы заботились о том, что мир не может всецело сделаться подобным идеалу Христа, так как это могло бы осуществиться только в том случае, если бы все отдельные личности начали следовать этому идеалу. Теперь же мы опять боимся, что общество наше, т. е. наше общее дело, придет в расстройство, если мы все начнем на самом деле следовать этому самому идеалу.

На это обыкновенное и часто слышимое возражение можно ответить, что вряд ли нужно бояться страстей, бесправия и общего расстройства между людьми, которые все имели бы такую чуткую совесть, что не согласились бы на деятельность, которая в разладе с этой совестью. Именно на таком предположении — „чтобы вышло, если бы все оставили" — и основывается весь вывод.

„Но, — говорят — мы хотели только спросить, что бы мы делали со всеми ворами, разбойниками, убийцами, обманщиками, нарушителями порядка, если бы мы прочие, не им подобные, были бы так совестливы в отношении к этим героям, что мы не хотели бы быть полицейскими, обвинителями, судьями, губернаторами, никогда не брались бы за оружие, чтобы силою противодействовать все более и более возрастающему злу".

Но на поставленный таким образом вопрос ответ будет еще более странный. Так как если мы раз сделаемся настолько совестливыми, то без сомнении наша совестливость выразится также и прежде всего в том, что мы не будем думать только об обучении и образовании своих собственных детей, тогда как дети других живут в нищете и во тьме; мы не будем приобретать себе богатства, отнимая их от других; не будем жить в роскоши, зная, что это покупается недостатком других; не будем возвышать себя и ставить первыми, но будем хотеть равенства и равноправия.

Итак, если бы наша совестливость дошла бы до этого всего, то не было бы между нами ни убийц, ни разбойников, ни воров. Так как кому же была бы охота силою брать у других, если бы у него у самого было достаточно и для материальной жизни и для духовной.

— 114 —
Вопрос этот может иметь какое-либо разумное основание только в том случае, если делая его хотят только знать, что будет с нашим обществом, если мы, у которых в руках власть, знания и капиталы, сделались бы, как в одном, так и в другом отношении совестливыми.

Этого я не знаю. На этот вопрос каждый может искать ответа наедине, т. е. вдвоем с самим собою. Ибо вопрос этот все равно что: что было бы с нашим обществом, если бы начали исполнять волю Божию. Кажется трудно было бы сомневаться в том, чтобы Бог не знал, как употребить нашу доброжелательность в нашу же пользу.

Но если я все-таки должен что-нибудь ответить, то конечно я не могу основываться ни на чем другом, как на своем личном опыте. А он вот какой:

Когда я жил единственно только для исполнения своей воли, я мог искренно молиться Богу, чтобы Он помог мне в моих стремлениях. Но я молился тщетно. Он не слышал меня, хотя и не отталкивал меня от себя. И так как я нуждался в Боге только для того, чтобы Он помог мне в достижении моих личных желаний, и так как я этой помощи не получал, то я и бросил его, как ненужное мне.

Но пришло время, как учение Христа дало мне новое познание о Боге. Это учение повелевало мне обратиться к Богу, чтобы получить от него саму цель жизни, и указало, что единственная цель есть исполнение воли Божией. Оно дало мне вместо моей собственной будущности, новую будущность: установление царства Бога.

Никто, кто бы только видел тот свет, который увидал я без малейшей личной заслуги своей, не мог бы задуматься куда ему идти.

Но те, которые не видели этого света, не могли понять моих действий, когда я вдруг пресек ту дорогу, по которой уже дошел так далеко и которая стоила мне таких больших издержек. Некоторые предостерегали меня, некоторые предсказывали мне и семейству моему совершенное разорение, — и были кажется и такие, которые сомневались, был ли я в полном разуме.

Если бы я мог выразить всю обширность этой благодати,

— 115 —
которая была следствием моего поступка, то несомненно доказательства получили бы большую силу, но на это потребовалось бы еще столько же бумаги, сколько я употребил на эту книгу. Скажу только то, что если бы я вперед знал как сложится моя новая жизнь, то я ни минуты бы не колебался в выборе между старым и новым.

Но через это знание уничтожилось бы все значение моего поступка. Так как я не мог бы тогда свободно основываться на воле Божией, но моим побуждением была опять таки та выгода, которую я видел в этой новой жизни.

Ведь мне именно надо было из неволи перейти в свободу. Бывши рабом своей личной будущности, я должен был освободиться от этого внешнего влияния жизни. Вместо своей воли или своей будущности я должен был теперь положить основанием своей жизни волю Божию. Потому я не мог знать вперед того, что меня ожидало.

Но теперь, когда я имею личный опыт в том, какая неизъяснимая словами благодать получается от служения Божьей воли, то как же я могу хоть минуту сомневаться в том, что все человечество получило бы эту благодать, если бы оно встало на ту же почву воли Божьей.

Я ясно вижу, что в стремлении к своей „будущности" человечество так же запуталось, как запутался я в своем личном стремлении.

Мы как будто верим в эту будущность и утешаем себя тем, что когда-нибудь да выпутаемся мы из воинских тягостей и уменьшим воинские налоги; мы воображаем себе, что когда-нибудь устроим международный суд, и мы совершенно серьезно представляем себе, какою должна быть та власть, которая будет блюсти о поддержании равенства между людьми и о распределении поровну имущества между всеми. Но день проходит за днем, а мы ни на йоту не приближаемся к этим хорошим целям; — напротив воинские налоги растут, международные раздоры не уменьшаются и имущество между бедными и богатыми что-то не похоже на то, чтобы уравновешивалось.

Но как ни кажется мне безнадежною будущность человечества, я все-таки верю, что она-то именно и приближает

— 116 —
его к действительному благу, потому что доверие к этой своей будущности рано или поздно должно уничтожиться

Правители народов, высшие и властвующие, руководящие деятельностью народов и назначающие им будущность, так же в былые времена, поддерживаемые молитвами и благословениями своих подданных, пробовали в своих делах обращаться к Богу и пробуют это отчасти и теперь. Но Бог нашего времени не слышит более вооруженных друг против друга народов, которые просят его о помощи для своих стремлений, которые огораживают себя таможенными границами и стараются обогатиться за счет соседей своих. Никакие церкви, никакие богослужения, где молят Бога о благословении на эти стремления, не могли принести помощи. Бог присутствует, но он не слышит нас. И потому мы постепенно начали оставлять того Бога, который не дает никакой помощи и употребляем последние усилия, чтоб самим осуществить нашу будущность.

Так мучается человечество в рабстве своих целей.

Но время прийдет и уже пришло, когда учение Христово даст и человечеству новое отношение к Богу.

Тогда человечество вступит на тот путь, который ведет к свободе, — когда оно, быв до тех пор царством человеческим, движущимся вперед по воле правителей своих и капиталистов, превратится в царство Божие, которое живет в каждом человеке в согласии с волей Божией.

И когда человечество стоит теперь на границе к своей свободе, то весьма естественно, что будущность его скрыта от нашего взора. Никакая человеческая сила воображения не может открыть этой тайны.

Ибо свободный род человеческий не должен быть двигаем вперед призраком будущности, но единственно любовью к Богу и верою в Его волю.

„Но, — опять слышу я возражение, — недостаточно дать людям только общий закон, что они должны любить друг друга. Они нуждаются в ясном и легко применимом законе, который объяснял бы им, как они должны поступать, как члены общества".

— 117 —
Но и в этом отношении люди имеют руководство в учении Христовом.

Именно те из заповедей Христа, которые ближе всего касаются отношений человека к ближнему, даны в такой форме, что в способе их применения не может быть никакого сомнения. Они собственно выражают не повеление, как нам поступать, но только воспрещение, как нам не следует поступать.

Одно из воспрещений между прочим есть то, о котором я уже говорил, — что человек не должен обязываться присягою исполнять чью бы то ни было волю, так как он призван исполнять единственно волю Божию.

Но важнейшая и пожалуй ближе всего касающаяся нашего развития заповедь есть та, которая воспрещает насилием противиться злу.

„Вы слышали, что сказано: око за око, и зуб за зуб. А я говорю вам: не противься злу" (четвертей заповедь в Нагорной проповеди).

Так же как по понятиям мира ново учение Христа о любви, которое велит людям любить чужих, как своих родных, так же нов и естественный вывод этого учения — запрещение противиться злу. Оно ново и все-таки что может быть более старо и знакомо для уха, как наша собственная поговорка: зло злом не оплачивай!

Новизна эта значит не в том, что мы будто первый раз слышим эту заповедь, но она делается новою тогда, когда в первый раз от нас требуют ее исполнения.

Тогда у нас сейчас являются тысячи возражений, которые делают исполнение этого учения в большинстве случаев невозможным. Нам становится очень важным доказать, что есть такие случаи, потому что мы хорошо понимаем, что всякое исключение из общего правила ослабляет его, притупляет его острие и делает из него только красивую фразу, которую самое большее, что можно употреблять как поговорку Мы приводим примеры, один другого трогательнее, которыми хотим показать, к каким сумасбродным заключениям мы будто пришли бы, если бы безусловно приняли эту

— 118 —
заповедь за правило. Главный пример еще не в том, что если тебя ударят в правую щеку, то подставь ему и левую. Так как из уважения к Христу, сказавшему эту притчу, мы обходим ее, или если мы с некоторою осмотрительностью и соглашаемся, что конечно было бы великодушно до такой степени уметь сдерживать себя, то пожимаем затем плечами и говорим: но мы ведь обыкновенные смертные. — Мы можем придумать примеры гораздо хуже и затруднительнее этого. Мы становимся сами в стороне происшествия и даем злодею ударить не нас, но близкое нам лицо, и спрашиваем потом, неужели нам и теперь стоять сложа руки или сказать: ударь его и по другой щеке! Или еще хуже: отвратительный убийца бросается на нашу мать, чтобы вонзить ей нож в грудь, — неужели мы должны дать ему совершить это бесчеловечное злодеяние? Кровь бросается нам в голову от одной этой мысли, наше чувство справедливости вооружает нас, и мы готовы с негодованием отвергнуть такое учение. Так как мы хорошо знаем, что если учение неприменимо в этих примерах, то оно в то же время доказывает свою неприменимость как общее правило.

Потому-то я хочу и попытаться доказать, что учение это действительно выдерживает критику во всех случаях, и что оно как безусловное правило составляет необходимое и не менее важную часть учения Христова о любви.

Несомненно существуют еще и в наше время племена такой низкой степени развития, для которых известная заповедь: не убий, есть что-то новое и непонятное. Как? — скажут они, — вы в самом деле требуете, чтобы я оставил в живых того, кто обидел меня или мой род? В таком случае у вас нет никакого чувства справедливости и ваша нравственность очень шаткая!

Но хотя мы вполне его понимаем, хотя нам может быть даже симпатично его святое чувство гнева на обиду ему нанесенную, мы все-таки знаем, что он не прав. Мы даже почти смеемся над его настойчивостью, с которою он отстаивает свое заблуждение. И мы вполне убеждены в том, что если бы только каким-нибудь образом мы могли бы объяснить

— 119 —
ему это дело, то он непременно согласился бы с нами и нашел бы и в себе самом этот нравственный закон, запрещающий убивать, который общ всем людям. Мы можем представить себе, как бы мы старались убедить его и как он наконец, после долгих размышлений и соображений, начал бы примиряться с новою мыслью. Находясь в спокойном духе, он пожалуй мог бы допустить, что действительно можно говорить о таком общем законе, который во всех случаях запрещает убивать.

Но это и все.

Потому что, как только его спокойствие духа нарушилось бы, как только ему самому или его роду, нанес бы кто-нибудь обиду, сейчас же все, что мы старались вселить ему, исчезло бы в бьющейся струе крови, которая переполнила бы его сердце. С отвращением оттолкнул бы он от себя наши изнеженные „гуманные мечты". Он и знать их больше не хотел бы. Он сказал бы нам: У меня свои понятия и чувства справедливости, — прочь с дороги!

Как понятно его бешенство, и все-таки как он заблуждается, убивая своего ближнего.

Мы понимаем, что если бы они только признали этот нравственный закон, и начали бы ему следовать, то тем счастье их было бы создано. Они могли бы оставить свою жизнь отдельными племенами, а соединились бы в один народ, принялись бы за земледелие, у них же укоренилось бы образование, устроились бы школы и университеты, появилось бы искусство, науки, — все, что теперь дает содержание нашей жизни.

Мы это понимаем, потому что мы обладаем всеми этими благами и знаем, что обладаем ими оттого, что мы признали этот общий закон и исполняем ею. У нас написан и объявлен такой закон, что убийство каждому и во всех случаях запрещено.

Но теперь и мы имеем свои невзгоды.

Казалось бы, что у нас все благоустроено. Казалось бы, что никакого нет недостатка в нашем счастье. Но все-таки нас что-то тяготит. Сознание ли это, что между нами сви-

— 120 —
репствуют кровавые войны, что мы присуждаем людей к смерти и к пожизненному заключению, что одни из нас имеют безграничную власть над другими или что одни могут быть богачами, а другие нищими, — или еще другие какие-нибудь общественные недостатки нас так тяготят? Мы, правда, стараемся друг друга уверить, что радость зависит от внутреннего довольства, а не от внешних обстоятельств. Но все-таки остается вопрос: отчего зависит внутреннее довольство? Разве на него не влияет сознание находящегося внешнего зла? Или разве ему нет никакого дела до радости и горя других?

Но как же мы можем избавиться от войн, от судов и смертных казней и тюремных заключений? Ведь должны же мы отражать нападения неприятелей, должны же мы судить преступников и заключать в тюрьмы нарушителей спокойствия?

Или неужели мы не должны этого делать? Кто говорит, что не должны? Да, правда, это та старая история, что не должно противиться злу! Но ведь также известное дело, что правило ваше не может устоять во всех случаях. Потому что вы же не можете утверждать, что мы должны стоять скрестя руки — если например отвратительный убийца набросится на вашу мать!

Вот тут то и есть этот самый пример, выраженный теми же самыми словами, какими говорил тот дикий, которого мы старались убедить в том, что убийство во всех случаях запрещено.

Нам около двух тысяч лет тому назад возвещено, что если мы не довольствуемся устройством того царства, в котором мы живем, то мы можем основать другое царство, счастливее и могущественнее, которое обещает всем свободу и равенство. Но это новое царство требует нового закона. Закон этот воспрещает насилием противиться злу. И этот закон нам объявлен таким образом, что это не может не влиять на нас. Христос выразил это не только словами, но он хотел собственною своею смертью запечатлеть навсегда в нашей памяти. Он до такой степени не противился нашему

— 121 —
насилию, что дал нам беспрепятственно истязать себя и распять на кресте и там еще с кротостью в душе слушал наши поругания, когда мы с иронией кричали ему: Если ты сын Божий, сойди с креста!

Но мы относимся теперь к этому посеву так же, как и тот дикий. Когда мы размышляем спокойно о религиозных вещах или просто философствуем, то мы пожалуй иногда допускаем, что действительно можно говорить о таком общем законе, который во всех случаях воспрещает противление злу. Он чувствуется нам тогда чем-то знакомым, живущим в нас самих. Но нам невозможно представить себе, чтоб он мог быть исполним на деле. Мы говорим, что мы не ангелы. Или мы начинаем перечислять примеры и тогда начинаем терять хладнокровие и все более и более разгорячаемся. И, наконец, готовы с отвращением отбросить всю „теорию".

Примеры, которые мы перечисляем, воображая, что берем их совершенно случайно из различных отношений жизни, далеко не случайны. В них во всех кроется тот же самый мотив, который делает их нам подходящими. В них именно во всех вопрос в том, что какое-нибудь дорогое нам лицо, наша мать или наш ребенок попали в руки жестокого убийцы. То есть мы нарочно ставим друг перед другом любимое нами лицо и лицо ненавистное нам и даем этому ненавистному самым ужасным образом мучить любимого нами человека.

Но тут должно нам уясниться, нам, которые понимаем, что такое нравственный закон, — что нам не следует таким образом перед законом делать различия между личностями. У нас же в учении Христа о любви есть такой закон, что мы не должны делать различия между людьми, что мы должны любить чужих так же, как родных, всех людей без различия, как детей одного Отца. Воспрещение противиться насилием злу есть только практическое применение этого великого закона о любви к тем условиям жизни, где до сих пор господствующим законом было: око за око и зуб за зуб!

Скажу еще, что причины, по которым, по нашему мнению, закон этот и его применение кажутся невозможными,

— 122 —
основываются на том же, на чем основываются причины, которые по мнению диких народов делают и им невозможным исполнение закона: не убий.

И так же как и дикие народы, покуда они не применят этого закона, не могут достичь того более счастливого состояния жизни, которое возможно нам в настоящее время, — то таким же образом и мы с своей стороны не можем достичь того царства свободы, которое нам мерещится, и к которому мы стремимся, с одной стороны усиливая воинственные и полицейские силы и строгость законов и с другой стороны устраивая динамитные взрывы и кровавые революции, — пока мы не признаем общим тот новый закон, который в нас вселен.

И сравнение можно еще продолжать в таком направлении.

Дикий может предполагать, что их условия жизни улучшатся в том крайнем случае, если все дикие в одно и то же время начнут исполнять новый для них закон, и что ни к чему не поведет, если он только один будет ему следовать. На том же основании и мы готовы отвергать наш новый закон: мы не можем, когда не все зараз захотят. И при этом мы забываем, что мечтали о царстве свободы. Потому что и путь к такому царству должен быть свободен. В царство это нельзя попасть по принуждению какого-нибудь людского закона и общественной воли. Оно значит может водвориться только тогда, когда люди прийдут туда по одиночке и по своей собственной воле.

Отче наш, да приидет царствие Твое!
—————
XVIII.
Вера.
Значение веры заключается не в том, что я верю во что-нибудь сверхъестественное, для ума непостижимое. Но вера получает содержание по мере того, насколько в ней доверия и решимости.

Вера в Христа, Сына Божьего, есть, как Он сам гово-

— 123 —
рит, тоже, что вера в Того, Кто Его послал, то есть в Отца. Но вера в Отца не одно и то же, что вера в существование Бога. Ученик Иисуса Иаков, говоря об этом, сказал очень метко: „Ты веруешь, что Бог един, хорошо делаешь; и бесы веруют и трепещут. Но хочешь ли знать, неосновательный человек, что вера без дел мертва? Не делами ли оправдался Авраам, отец наш, возложив на жертвенник Исаака, сына своего?" Каждый помнит этот трогательный рассказ о том, как Бог повелел Аврааму принести сына в жертву, как Авраам занес уже нож, чтобы умертвить его, но как тогда ангел удержал его руку и объявил о милосердии Божием за его твердую веру. — Правда, после Иисуса Христа мы имеем более ясное понятие о том, что есть воля Божия, но значение веры и ее содержание все то же, какое было и во времена Авраама. И теперь с живою верою в Отца соединена непоколебимо вера в Его волю, в возможность и призвание исполнять волю Его.

Потому переход из неверия в веру не состоит в том, что я не веря в какие-нибудь факты, с какого-нибудь момента начну верить в их истину. Если бы это было так, то вера могла бы поселиться в сердце человека, не производя видимой перемены в течении его жизни. Но это вовсе не так, а веру всегда в то же время сопровождает возрождение духа.

Этот переход собственно не есть переход из неверия в веру, но это есть переход из одного верования в другое, из которых и то и другое могут дать жизни свое направление. Хочу этим сказать, что если я не имел веры в Бога, то это не значит, что я был без всякой веры. Напротив, я и тогда имел такую веру, которая руководила моею жизнью и давала направление моим действиям и мыслям.

Я не подразумеваю веру в идеалы, знания, искусство, социальные идеи, или во что-нибудь подобное. Такая вера есть всегда более или менее самодельная теория, которую можешь сам критиковать, изменять по желанию и которая может временами переходить из одной в другую.

Но о той вере, которая мною руководила и которую я тут подразумеваю, у меня даже не было ясного сознания.

— 124 —
Только теперь, когда я начал иначе верить, вижу, что у меня была вера и раньше. Эта вера была в меня вложена без малейшего содействия с моей стороны, я наследовал ее такою от мира; мир сам вложил ее в меня. Она до того была присуща крови и плоти, что я не мог стать вне ее, так же, как не мог поставить себя вне самого себя.

Если бы я хотел вкратце выразить, какая была эта прежняя вера, то я должен бы сказать, что это была вера в себя. Или что я думал, что я сам владею своею жизнью. Я верил непоколебимо в то, что цель жизни моей была моя личная выгода, что будущность в моих руках; что все зависит от того, что я хочу и как поступаю.

Если бы кто-нибудь сказал мне в то время, что у меня такая вера, — что я силою этой веры говорю, думаю и действую, — что эта вера определяет ход и свойство всей моей жизни, я бы считал слова его бессмыслицей, — не потому, чтобы это была неправда, а потому, что он называет „верою" то, что есть естественнейшая вещь на свете, что иначе не может быть.

Теперь же напротив, не могу в этом прежнем понятии о жизни видеть другого, кроме сильной, глубоко вкоренившейся веры. В ней были самые обыкновенные признаки веры. Главный признак был тог, что вера эта, как и всякая другая, не была под влиянием выводов рассудка, которым ее можно было опровергать, и как и всякая живая вера, так и эта, была в безусловном общении с самим интересом жизни; все доказательства против нее казались враждебными, как будто они хотели отнять от жизни именно то, что в нем было привлекательное. Потому, чем яснее и сильнее были доказательства, тем более они были противны вере и тем менее она хотела знать о них.

Теперь, когда я ясно и самосознательно вижу эту прежнюю веру свою, я не могу достаточно удивляться ее непоколебимости. Потому что доказательства, говорящие против нее, которые я тут именно подразумеваю, никак не были выдуманные, философско-теологические доводы, но были са-

— 125 —
мые естественные понятия и ежедневный опыт. Да, я почти могу сказать, что вся моя жизнь, ее бесчисленные случайности и многочисленные изменения не имели другого назначения, как доказать мне невозможность этой веры.


<< предыдущая страница   следующая страница >>



Есть люди, которые крайне пунктуально опаздывают.
ещё >>