Юрий Никитин Чародей звездолета «Агуди» Странные романы - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Юрий Никитин Баймер Странные романы – 1 27 6719.93kb.
Юрий Никитин Мое вечное море Далекий светлый терем – Юрий Никитин 1 232.09kb.
Юрий Никитин Стоунхендж Трое из леса – 12 36 8806.96kb.
Название статьи: эти странные, странные люди 1 100.03kb.
Кристофер Сташефф. Чародей поневоле 28 3776.19kb.
Юрий Никитин На Темной Стороне Русские идут – 03 28 6169.71kb.
Юрий Никитин Труба Иерихона Русские идут – 04 27 5978.42kb.
Александра Давид-Неэль Зачарованные тайной 11 2025.75kb.
Юрий Григорьевич Слепухин Южный Крест 19 6125.08kb.
Юрий Никитин Трое и боги (Трое и Дана) Трое из леса – 03 31 7140.02kb.
Русский характер в произведении А. А. Бестужева-Марлинского «Мореход... 1 26.48kb.
Инструкция по применению Тщательно очистить поверхность эмали при... 1 19.22kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Юрий Никитин Чародей звездолета «Агуди» Странные романы - страница №1/27




Юрий Никитин

Чародей звездолета «Агуди»
Странные романы –


http://www.fenzin.org

«Чародей звездолета «Агуди»»: Эксмо; Москва; 2003

ISBN 5 699 03525 7
Аннотация
Из подворотен на чистую улицу выплеснулась шумная и крикливая толпа цыган, дурно пахнущая, в ярких безвкусных платьях. Началось приставание к прохожим с предложениями погадать, предсказать судьбу, приворожить, отворотить, сглазить злодея, вылечить все болезни, сделать красивым и сильным, указать клад с золотом и ничейный счет в швейцарском банке, научить читать мысли, сделать принцем Галактики, киборгом, легионером Времени, Первым Магом, Рыцарем Света...

Я брезгливо и молча... главное — молча! — обхожу этот брехливый сброд. Я не цыганистая аннотация, я — приличная: )).
Юрий Никитин

Чародей звездолета «Агуди»
Всем, у кого хватает отваги выйти из стада.
Предисловие
Из вежливости, я ж вежливый и хорошо воспитанный, прошу прощения у тех, кому не ответил по емэйлу или в Корчме. Здесь надо бы подпустить вздохов, мол, всегда стараюсь отвечать на письма читателей, я их так ценю, так ценю, очень даже ценю, без них жить не могу, но иногда какое то проскакивает мимо или теряется, все такое, а так я весь внимание, всегда вашим откликам рад, весь внимание и к вашим услугам, улыбаюсь и кланяюсь, улыбаюсь и кланяюсь, чаевые беру, с достоинством беру, но беру, так что давайте…

Кому нужно «как нужно», дальше не читайте, возьму и брякну правду, мне можно. И не только о себе любимом, но и о стремительно меняющихся отношениях. Для доступности и разгону, ведь вы из тех, кто долго запрягает, а потом на вас быстро ездят, — начнем издалека. К примеру, с любимого всеми Средневековья. Была эдакая феодальная система, иерархия. Даже драться на дуэлях или турнирах позволялось лишь строго равным. Простолюдины между собой оглоблями, дворяне — шпагами, но дворянина Д… Артаньяна герцог посылает на фиг: герцоги схлестываются с герцогами, а не опускаются до шушеры.

Это же и к общению. Профессор Менделеев общался на все темы с профессорами, отечески учил студентов химии и вел беседы о чемоданах с другими чемоданных дел мастерами. Повторяю, о чемоданах. Да чемоданных дел мастерам и в голову не пришло учить Менделеева, как тому строить периодическую систему элементов, проводить опыты. Думаю, даже не заводили разговоры на эти темы. А вы как думаете?

Так было до знаменитого тезиса, что каждая кухарка должна уметь управлять государством, писать симфонии и учить, как и о чем писать книги. К сожалению, кухарки этот популистский лозунг, призванный обеспечить поддержку кухарок и извозчиков, приняли всерьез. И пошло, поехало…

Но в Средневековье существовали четкие социальные барьеры. Даже до революции были: господа одевались иначе, чем мастеровые, купцы тоже иначе, интеллигенты — тоже. Да что там до революции, сам в детстве испытал шок, увидев фотографию нью йоркской биржи безработных рабочих: какие же рабочие, они ж все в шляпах! Ау нас в шляпах ходили известно кто. Осталось от того времени только: «А еще в шляпе!»

Сейчас барьеров нет да плюс пришел Интернет с его бесцеремонным и свойским вламыванием в любую квартиру. Каждый день получаю кучу писем от… не скажу кухарок, но от — как бы сказать поделикатнее, помягше — четырнадцатилетних Никитиных, пятнадцатилетних, двадцатилетних, и почти каждый требует еще и аську, чтобы пообщаться лично, поговорить, поспорить, поучить, как и что писать… А я, честно говоря, и с тридцатилетним Никитиным разговаривать не стал бы. Это был такой накачанный мастер спорта, рост 185 см, вес — 85 кг, рубашка — 54 й размер, джинсы — 44 й, красавец, атлет, дурак дураком, мозгов — как в задней лапе не самого крупного кузнечика, с глазами, следящими за каждым проплывающим мимо женским задом, о каком мозге речь — одни рефлексы… Ну о чем мне, сегодняшнему, с таким говорить? Так нет же, помню, он и тогда в паузах камасутры не прочь с умным видом порассуждать о высоком! И обиделся бы, пожалуй, если бы кто из Менделеевых не захотел о политике, высших сферах, жизни на Марсе, а отвечал бы о спортивных тренажерах. Но тогда академики были отделены неким барьером, у каждого стаза свой круг, сейчас же вот пара сот писем в день, практически все от тинейджеров. Их можно узнать и по началу «Привет, Юрий!..», «Юра, здравствуй…», «Юра, ты пишешь классно, но с идеями не прав. Я хочу с тобой встретиться и поспорить…», ну, и остальное в том же духе: ))

Старшее поколение, к которому принадлежу, даже на пишущие машинки переходило с опаской и недоверием, а бескомповое оно уж точно, увы. Так что Интернет заполнен… нет, не извозчиками, но не будем лицемерить, ладно? У хорошо развитого двенадцатилетнего интеллект все же не выше, чем у двадцатилетнего извозчика. Или тридцатилетнего. Ладно, согласен, у нынешнего тинейджера отличника — интеллект и мудрость сорокалетнего извозчика, конюха и слесаря в придачу! И вот это существо пишет, спорит, разговаривает, заполняя пространство Интернета бессмысленной болтовней, именуемой чатом, все эти гусеницы с азартом рвутся именно спорить, доказывать и переубеждать, считая свое мнение единственно верным. И нет же чтоб спорить о том, как лучше грызть лист, я его тоже грыз, тему знаю, но рвутся спорить именно об особенностях воздуха, и будут мне объяснять, как летать!!!

Это длинное объяснение, верно, но с моей ленью к переписке проще один раз назвать дураками крупным оптом, чем поштучно. Так что не надо обид, что я готов к общению о собаках (у меня чудесный боксерчик), велосипедах (Discovery III), баймах, даже погоде, но ваши мудро гусеничные мысли, как надо писать и о чем, бросаю в корзину. И хватит: пачиму не атветили? Отвечаю здесь: потому, что вы дурак, батенька. Если вам говорят, что вы умный ребенок, то имеется в виду, что умный для своего возраста, а не вообще. Если вам сорок или пятьдесят, но вы слесарь, генерал, политик или спортсмен, то имеется в виду, что вы умный для слесаря, генерала, политика, спортсмена: ).

Приходите после линьки.

Искренне ЮРИЙ НИКИТИН

П.С. Этот роман я начал писать много лет тому. Вообще стараюсь писать только о том, о чем никто никогда не писал, за что и получаю обычно на орехи. К примеру, тема и сюжет этой книги напрашивались, но почему то никто их даже не коснулся. Не потому, что не приходило в голову, хотя и это допускаю, ведь только я вот такой единственный, ну просто уникальный… но, скорее всего, потому, что никто не хочет на неприятности нарываться сам. Одно дело, когда сами приходят, другое дело — нарываться. Сейчас всяк сознательно избегает всех острых вопросов, трудных решений, прячется в пескариную норку, пусть, мол, кто то другой…

Ладно, вот я этот кто то другой.

Старожилы Корчмы могут даже назвать точную дату: в Югославии начинались первые подвижки косоваров, вспыхивали конфликты, а я тогда в Корчме задал вопрос: а как бы поступили мы, если бы, к примеру, в Новгородской или Владимирской области поселились узбеки, небольшая группа, быстро разрослась за счет стремительной рождаемости и перетягивания восточной родни и начала требовать автономии от России?

Тогда вспыхнула довольно горячая и болезненная дискуссия, многие ее помнят. Но вспоминать вряд ли захотят, решения так и не придумали, а то, что постоянно приходило на ум, вслух никто сказать просто не решался, интеллигенты хреновы. Хуже того — демократы.

Роман тогда назывался «Сорняки», под таким названием и был завершен через несколько лет, но перед сдачей в издательство я вспомнил о реалиях бытия. Страна уже сплошь демократическая, а это значит, что теперь даже интеллигентам нужен подсказывающий гогот за кадром, иначе ни хрена не поймут, и чтоб голых бабс побольше, побольше. Ну, баб не обещаю, все герои — люди серьезные, даже демократы у меня почти люди, однако уступку одемократичненному двуногому делаю: это уже не «Сорняки», а «Чародей звездолета „Агуди“». Наши корчмовцы, а также умные люди прикол поймут и оценят, а мнение остальных кого волнует? По крайней мере, я демократ не настолько.

Конечно, тот, кто дочитает до этого места у лотка, хрен купит, но невеселая истина в том, что читающий (ненавижу слово «читатель») обычно вообще пропускает предисловие, боясь, что в нем, как обычно, беспомощный автор рассказывает, кто шпион и как надо понимать его гениальное произведение: ).

Правда, у малограмотных и демократов возникнет вопрос: а при чем здесь чародей, да еще звездолета, и что за «агуди»? Ну ладно, а ваше имя вам соответствует? А фамилие? И одеваетесь так, чтоб сразу видно, кто вы, а вовсе не косите под умного, красивого и крутого? Книги же, как говорят лучшие из классиков, т.е. я, лишь отражение вашей брехливой действительности. Неча в зеркало плевать, мухи не зря на вас садятся, не надо ля ля, вот вам после сладенького «Троецарствия» рюмочку горького лекарства. В таком мире живем, пиплы.

Засучивая рукава,

Юрий Никитин

Кстати, наш адрес Корчмы все тот же: http://nikitin.wm.ru/ а емэйл: frog@elnet.msk.ru
Часть первая
ГЛАВА 1
При моем приближении поднялся Крамар, в прошлом чемпион в каких то спортах, массивный, но все еще быстрый и точный в движениях, начальник охраны президента, то есть моей охраны. Или охраны меня. Я кивнул, он снова сел и застыл, стараясь не привлекать внимания. Однако я ощутил острый взгляд, которым пронзил насквозь так, что на пару секунд я ощутил себя шагающим скелетом, затем Крамар изволил нарастить мне мясо, шкуру, одежду, лишь тогда взгляд потух, не обнаружив ничего такого, что могло бы служить оружием.

Он охранял трех предыдущих президентов, и хотя каждый начинал с того, что отстранял его и ставил «верного» человека, оказывалось, что этот верный, ошалев от обилия возможностей, начинает собственную игру. Приходилось срочно вызывать профессионала. Крамар не смотрел на меня, как на хрупкую китайскую вазу, способную рассыпаться от малейшего толчка, но старался исключить все возможности, когда череп мне может разнести пуля, а в желудок попасть яд. Да и вообще он уже знает все о моем здоровье, психическом состоянии, и если бы, скажем, хлопок в ладоши мог вогнать меня в инфаркт или в инсульт, то еще при входе в Кремль всем бы связывали руки.

Окна плотно зашторены, но яркое утреннее солнце просвечивает их, как папиросную бумагу. Зимой в это время еще глухая ночь, а сейчас только восемь утра, а солнце чуть ли не в зените, воздух прогрет, напоен зноем, даже мощные кондишены могут только охладить воздух, но не убрать ощущение знойного лета.

Я окинул взглядом Малый кабинет, сдержанно улыбнулся. Людмила, моя супруга, не полагаясь на свой вкус, вызвала пару лучших дизайнеров, в очередной раз кое что подправила в интерьере, так полагается, комильфо, каждый президент привносит свое. Кабинет остался старинным, императорским, даже царским, но свет красиво и функционально падает со всего потолка, не разбиваясь на отдельные лампы, новый писк в освещении, на столе специально сконструированный для президента ноутбук с расширенными возможностями, экраны на стене напротив скрыты панелями из дорогого мореного дуба, уникальная мебель прошлых монархов, словом, шикарнее кабинета нет даже у арабских шейхов, но мне все это по фигу, я точно так же мог бы работать и в своей двухкомнатной квартирке в Южном Бутово.

Сам кабинет, кабинет президента, на мой неизбалованный вкус, великоват, не привыкну, как не привык за первый срок, а сейчас за спиной половина второго, даже больше. Через полгода либо на покой… во всяком случае, так отвечаю корреспондентам, из которых две трети — разведчики из за бугров, либо все таки на кафедру, куда по прежнему тянет, где могу развернуться, вынести на обсуждение новые идеи.

Хотя, конечно, в кабинете не только удобно принимать важных гостей для разговора с глазу на глаз, но и собирать узкий круг сторонников. Правда, для этих случаев есть целая система залов: от крохотных до просто гигантских.

Я опустился в кресло за рабочим столом, массивным, внушительным. Сиденье услужливо приняло задницу, в спину мягко уперлось именно в тех местах, где позвоночник изгибается, где плечам комфортно, даже затылок ложится на мягкий и упругий подзатыльник или как его там. Понятно, что спинка неспроста выше головы, так издавна вожди, князья, цари и короли защищались от бросаемых в спину ножей и дротиков, а теперь и от снайперских пуль. Под мягкой обивкой листы особо прочного материала, чуть ли не танковая броня, в ящике стола — заряженный пистолет, что, конечно, смешно, и так все входы и выходы перекрывает сотня суперпрофессионалов особой команды по охране президента. Да плюс металлодетекторы, через них проходят все без исключения, еще — скрытые и явные видеокамеры, стальные двери, что по сигналу тревоги перекроют все помещения, комар не выскользнет…

Большие красивые окна, такой прекрасный вид на спокойный мирный Кремль, эти окна можно прошибить только выстрелом в упор из мощного танкового орудия. Да и сам Кремль не такой уж и мирный с точки зрения среднего полуинтеллигента, если учесть, что нашпигован скрытыми телекамерами, а среди слоняющихся туристов две трети сотрудники секретных служб, причем треть охраняет президента и его кабинет, а остальные ломают головы, как эту треть обойти.

Неслышно вошел Карашахин, эдакая кабинетная крыса, человек, идеально подогнанный средой обитания к жизни в ареале политики. Серый, сгорбленный, некрасивый и всем своим видом убеждающий всех, что он никому не соперник, ему не нужно даже то, что останется после победителей, так что берите всех бабе, все пряники, жрите всю траву, а я тут в уголке посижу и даже ноги подожму, когда зубатые пасти окажутся близко.

Это руководитель моей канцелярии, тихий и всегда старающийся быть незаметным член моей команды. Мне достался от предыдущего президента, а тот получил от предшественника. Карашахин безупречно знает свое дело, всегда все помнит и ничего не забывает, работу организовал идеально, своего мнения не имеет, во всяком случае, разумно придерживает, словно шпион какой, любое распоряжение выполняет четко и в срок, а если невыполнимо, то аргументирование говорит сразу, почему это, простите и еще раз простите, невозможно.

Весь в сером и сам серый, с короткой бесцветной русой бородкой, серыми из за седины волосами, он наклонился над моим левым плечом, не страшась, что поплюю, знает мою нерелигиозность, произнес серо и серым голосом серые слова:

— Я запросил дополнительные данные. В любой момент вам предоставят любую справку, специалисты дежурят у пультов.

— Добро, — сказал я.

Он задержался на миг, но я ничего не добавил, и удалился так же тихо, как и возник. Я с натугой встал, спина уже взмокла, сбросил пиджак и повесил на спинку кресла. Легкий, сшитый удачно, по фигуре, все таки тяготит и чуточку раздражает, напоминая о пришедших из глубины веков ритуалах. Конец мая жаркий, душный, со всех сторон снова о всемирном потеплении, но поди ж ты, не выйдешь на улицу голым, хотя, когда за окном тридцать два по Цельсию, на костюм даже смотреть противно.

В комнату вошла Ксения, пышные волосы забраны в задиристо приподнятый кверху хвост, распушенный, как у скунса, деловое платье с высоким вырезом, улыбнулась, голос прозвучал почему то печально:

— Ну что, господин президент, налюбовались?

— Чем? — спросил я.

— Ну, обновкой…

— Ах да, — сказал я, — конечно, конечно… Не забудьте напомнить, чтобы я поблагодарил супругу за проявленную заботу.

— Текст написать? — поинтересовалась она с милым ехидством.



Я смолчал, тихо любуясь ее стильным современным обликом, который невозможно представить не то что в древние века или в Средневековье, но даже десяток лет тому. Очень милое лицо с добрыми серыми глазами, сильно вывернутые наружу губы, что придают лицу сексуальный и вместе с тем беззащитный вид, крупногрудая и с широким задом при муравьиной талии, однако выглядит не секс бомбой, а домашней такой и покладистой, для которой уют в доме превыше всех иных утех. И хотя умом понимаю, что у нее звание не ниже полковника, но предпочитаю воспринимать именно как милую секретаршу Ксюшу. Что для меня полковники и даже маршалы, когда я — президент России, что значит ко всему еще и главнокомандующий?

Президент, мелькнуло саркастическое, калиф на час. Эта Ксюша и через год будет полковником, если не выше, а мой президентский срок заканчивается, пора искать другую работу. Но после двух сроков президентства какая работа может показаться достойной? Только на пенсию выращивать розы. Или капусту, ею занялся император Диоклетиан.

— У вас усталый вид, господин президент, — сказала Ксения, — вчера вы ушли далеко за полночь.

— А если я сова? — отбуркнулся я.

— Три часа сна, — заявила она наставительно, — уже не для вашего организма.



Я ощутил себя уязвленным, все тинейджеры почему то считают, что шестьдесят — обязательно дряхлость. Нет, для тинейджеров и тридцатилетние — старики, но тридцатилетние должны быть умнее и опытнее. Ксения, конечно же, допущена к многим тайнам интимного характера, знает назубок мою медицинскую карту… хотя это, скорее всего, провокация. Вот прям щас начну доказывать, что я еще силен и бодр, а мужчины доказывают это женщинам самым древним способом.

Она что то уловила по моему лицу, мягкая улыбка осветила ее глаза, пальцы легко подхватили со стола пультик, тут же вспыхнул большой экран.

— Посмотрите пока что нибудь игровое, — проговорила она, — а я принесу кофе.

— Без сливок, — предупредил я.

— Но врач сказал…

— В задницу этого врача, — сказал я твердо.

Она снова мягко улыбнулась и ушла, плавно покачивая самыми крутыми ягодицами, какие только видел. Намек, что можно не только врача, президенту все можно. На плоском жидкокристаллическом экране возникло искаженное ненавистью лицо, кровь стекает из разбитых губ, темное дуло автомата полыхает огоньками. Я включил звук, загремели злые автоматные очереди. Стреляют в меня, в упор. На другом канале с бешеной скоростью, визжа тормозами, несется автомобиль, сшибает водоразборные колонки, задевает машины, крушит, ломает, все взрывается, а он несется, аки метеор, из окна высунулась рука с пистолетом, прозвучали выстрелы…

На третьем канале реклама прокладок, я уже назубок знаю все марки, скоро сам начну носить, глубоко убежденный в их необходимости для выживания человечества, на четвертом огромный детина целится в экран из ракетной установки на плече. Я успел переключить на пятый в тот момент, когда детина нажал на спусковую скобу, так что ракета прошла мимо. На шестом трое юсовских коммандос, прикрывая друг друга, разносят вдребезги сверхсекретную российскую базу, русские спецназовцы глупо орут и десятками падают, всякий раз нелепо подпрыгивая от любого выстрела в их сторону. На седьмом агент ЦРУ отстреливается из двух пистолетов, толпами уничтожая русских и арабских террористов, за его спиной хрупкая блондинка, конечно же, русская, это должно означать, что не всех русских юсовцы в России готовы перебить, не всех, на восьмом и девятом — реклама тампаксов с демонстрацией, как их правильно помещать, на десятом стрельба, взрывы, огненный гриб разносит бензоколонку…

Брезгливо морщась, я переключил на новости. У меня есть и отдельный экран, туда выводят совсем другие данные, а это те, что идут по общедоступному телевидению, которые смотрят все. И которые президент тоже должен смотреть, дабы зреть, чем живут его подданные. Быстро побежали строки последних новостей, некоторые с фотографиями, иногда с фрагментами видеосъемок, сейчас у многих при себе видеокамеры, вон как сразу десяток человек сумели запечатлеть прекрасный таранный удар по Твин Пиксу.

— Двое террористов, — сообщал быстрый женский голос, — сумели пронести бомбу неизвестного типа на борт Боинга с четырьмястами сорока пассажирами. Террористы пытались направить самолет на небоскребы Нью Йорка, но военно воздушные силы США сбили самолет. Террористы, экипаж и все пассажиры погибли. Среди них были президент компании «Дженерал моторс», четверо конгрессменов…



Голос прервался, тут же после мгновенной заминки сказал торопливо:

— Только что поступили результаты предварительного подсчета голосов президентских выборов в Бельгии. Лидер правых ультранационалистов идет впереди с большим отрывом от демократического соперника… Это уже вторая победа профашистской партии в этом регионе! Всего три месяца назад в Дании победила партия нацистов «За Великую Европу!»…



Я расстегнул ворот рубашки. Голоса продолжали сообщать, в каком нестабильном мире живем, как будто для меня это новость, такое надо говорить тем двуногим, что все слышат, видят, но полагают, что это отдельные случайные проявления еще не изжитых до конца… чего, фрейдистских комплексов? Чем еще постараются объяснить наступающее Время Топора?.. Но Россия устала и обескровлена, ей бы продержаться подольше без катаклизмов, революций, потрясений. Ей бы сосредоточиться и перевести дух после неудачи с грандиозным строительством Счастья Для Всех…

Ирландская Революционная Армия снова перешла к активным действиям, уже шесть терактов, из них один в центре Лондона унес жизни тридцати двух человек… Курды, доведенные до отчаяния, сегодня вышли на улицы турецких городов, иракских и иранских. Женщины обливают себя бензином и сжигают в знак протеста против геноцида курдского народа, а мужчины, обвязавшись взрывчаткой, заходят в крупные супермаркеты, на рынки, на автобусные остановки, где приводят взрывчатку в действие, или, говоря нормальным, а не суконным языком журналиста, взрывают…

Вспыхнула совсем уж неожиданная война между Ираном и Сирией. Но между ними лежит участок Ирака, заселенный курдами, что требуют создания Великого Курдистана. На этот раз иранская армия вторглась на земли Ирака, чтобы защитить курдов от истребления турками и иракцами, в наступлении приняли участие более четырех тысяч танков и восьмисот самолетов. Ирак ожесточенно сопротивляется, оборона оказалась глубоко эшелонированной, а противоракетных комплексов втрое больше, чем рассчитывал Иран. С запозданием вступили в бой американские и британские части, расположенные на территории Ирака, что стал фактически очередным штатом США, с силой вбитым прямо в грудь исламского мира.

Баскское национальное движение ширится, сообщают местные источники, вовлекает новые слои населения. От единичных терактов сепаратисты перешли к широкомасштабным действиям, расстреливая уже не только испанских военных, но совершая теракты в столице Испании. Сегодня приведена в действие бомба в крупнейшем универмаге, погибло двести сорок человек, около тысячи пока объявлены пропавшими без вести…

Ксения внесла кофе, на экран покосилась с неодобрением.

— Ах, господин президент!.. Вы как и не человек вовсе!

— Да вроде бы человек, — пробормотал я.

— Трудоголик — это плохо, — произнесла она нравоучительно. — Нельзя же все время только в работе!..

— Нельзя, — согласился я с сожалением.

— Надо ж и расслабляться!

— Надо, — ответил я с еще большим сожалением. — Но я расслабляюсь, честно.

— Правда? — удивилась она.



Глаза широко раскрылись, удивилась, значит. Ведь знает обо мне многое, если не все. И то, что от ее облика веет таким покоем и уютом, что сразу же взведенные нервы приходят в норму, сердцебиение замедляется, а бросившаяся было в голову при сообщении о теракте в Волгодонске злая кровь при виде ее направляется в другое место.

— Павлов на месте? — спросил я.

— Да, — ответила она. — Он всегда раньше всех. Еще пришли Сигуранцев, Новодворский и Окунев…

Я взглянул на часы.

— До совещания четверть часа, пусть чешут языки между собой. В девять пригласи. А то успеют забыть, зачем пришли.



Я допивал горячий кофе, одновременно просматривал бумаги, что сегодня надо сделать, кого принять, кого поблагодарить, а кого и в последний раз предупредить… Кофе крепчайший, горьковатый, организм нехотя просыпается, слой за слоем убираются пенопластовые прокладки между деталями, вот сдвинулись колесики, по всей поверхности мозга пробежал слабенький ток… Это значит, начинаю мыслить, а все то, что раньше, — на рефлексах, на привычных алгоритмах, что повторяются вот уже семь лет.

Сигуранцев, подумал хмуро, и Новодворский — антагонисты, а в последнее время еще и соперники в начинающейся предвыборной гонке. Знают друг друга как облупленных, но все еще выискивают уязвимые места, основная схватка еще впереди… Или же стараются нащупать точки компромисса?

С каждым глотком прояснялся мозг, перед глазами как живые встали фигуры Сигуранцева, министра госбезопасности, и Новодворского, премьер министра. Сигуранцев — высокий, подтянутый, фигура кавалергарда, стрижка прусского барона, холодный взгляд проницательных серых глаз, сдержанный и учтивый, соблюдающий все условности общения. В кино таких сразу вычисляешь как шпионов, убийц и маньяков. Новодворский же, как и Окунев, вице премьер, это две жизнерадостные и раскованные жирные туши, приветливые, сразу и бесцеремонно на «ты», ни в чем себя не ограничивающие: и поесть, и выпить, и по бабам, даже с важного заседания Думы слинять, чтобы в буфете попить свежего пивка… Этих с первого взгляда определяешь как «наших», ибо человек, качающий мускулы или грызущий гранит науки, в то время как мы по пивку и по бабам, сразу вызывает неприязнь: не такие уж мы и тупые, чтобы не чувствовать — пройдут года, нам таскать тачки на стройке, куда он приедет на сверкающем лимузине!

Новодворский и Окунев как бы полное опровержение родительской нудятины, что, мол, учись много, не пей и не кури, не дружи с плохими мальчиками и девочками, и тогда будешь миллионером или большим начальником. Новодворский, в отличие от Окунева, не только пьет и курит, но и ни в чем себе не отказывает, скоро в двери не протиснется, в то же время самый заметный в стране экономист, за три года в кабинете министров поднялся до премьера, плюс самый заметный претендент на мое президентское кресло. Он, несмотря на свою тушу, порхает по стране, как бабочка, устанавливая более плотные контакты с региональными лидерами, губернаторами, не упускает случая пообщаться лично с различными деятелями Запада, обещая им, что еще быстрее и надежнее поведет страну по пути реформ, свобод и соблюдения всех прав, чем его предшественник, то есть я. За эти высказывания западная пресса уже сейчас его называет самым многообещающим кандидатом на кресло президента России, которому нужно оказать всемерную поддержку.

Сигуранцев же больше ориентируется на тех, кому расширение свобод уже поперек горла, кто свободу в обществе считает чрезмерной, называет уже не свободой, а своеволием, кто предпочел бы власть пожестче, потверже. На него одобрительно посматривают силовики Громов и Босенко, министры обороны и МВД, соответственно, хотя сам он от них держится на дистанции, все таки из стаза интеллигентов, его поддерживают и старшее поколение, которое само грешить уже не может, и малочисленные группы молодежи, у которых «сердца для чести живы», но которые еще не знают, кого бить, в то время как зуд в крови и кулаки чешутся, как у щенка зубы.

Я встал с чашкой в руке, панорамные окна показывают залитые солнцем, блещущие золотом крыши, здесь церквушки одна на другой, назойливо лезут в глаза, пора бы президенту подальше от церквей, а то одних раздражают, других заставляют думать о себе чаще, чем того заслуживают. А там дальше, за этими церквями, за Кремлевской стеной, — огромный мир, бурно заселяемая и перестраиваемая планета. Странный мир, где за океаном бурлит жизнь, оттуда плывут эскадры с крылатыми ракетами усмирять дальние страны, на краю земли — а по их взглядам — в самом центре, — медленно и неспешно поднимается могучий гигант с загадочным восточным лицом, которым пугали Европу уже тысячу лет, ислам заливает мир горящей лавой исступленной веры в свое торжество… Это мир, в котором совсем недавно могучая сверхдержава Россия лежит поверженная в прах, распластанная, но нет врага, который стоял бы над поверженным телом и торжествующе вскидывал кулаки: Россия сама рухнула в обнимку с бутылкой…

Это мир, где две трети всех денег сами по себе стянулись в Москву, оживили, вдохнули жизнь, оттуда шевеление начало распространяться на Московскую область, стала и она рентабельной, затем начали просыпаться соседние… но как еще далеко до всей России!

В то же самое время в Москве то и дело сменялись правительства, каждое едва успевало нахапать, как его сменяли другим, а новое, прежде всего, тоже хапало столько, что давилось, откусив кусок больше, чем могло проглотить, отставка за отставкой, какие то олигархи теснят других. Семья тасует кабинеты, как потрепанную колоду карт, наконец и она, пресытившись грабежами, улеглась поперек кучи трупов, сопя и взрыгивая, а микроперевороты случались чуть ли не каждый месяц, и все нововскочившие на президентское кресло тут же уезжали на Запад, уверяя, что они тоже приверженцы общечеловеческих ценностей.

Для покрытой вечным снегом России непонятно, что творится в Москве. Все делят власть, все грабят, красные и белые перемешались, по стране уныние и запустение, все зарастает бурьяном, рушится, валится, никому ничего не надо. А раз так, что, как будто мне нужно больше всех? Чего я буду работать, если вон Петров не работает, а деньги у него откуда то берутся?

В первые годы перестройки был бум грандиозных банков, что собрали миллиарды долларов и враз испарились, с ними конкурировали всевозможные трасты, инвестиционные компании — все тоже утекло за рубеж, где «новые русские» покупали не просто дворцы, а целые острова с дворцами, В Москве же быстрыми темпами строились новые районы: Северное и Южное Бутово, Митино, Марьино, Гавриково, все — улучшенной планировки, квартиры сказочно дорогие, но как грибы вырастают сразу сотни таких домов, откуда у нищих деньги, а в центре роскошнейшие казино, где превращаются в дым миллионные состояния, там и сям строятся грандиозные аквапарки, таких нет даже в богатой Америке, первые этажи домов перестраиваются под ювелирные магазины, где торгуют такими драгоценностями, что Эрмитаж позавидует, часовые магазины предлагают прямые поставки самых престижных марок из Швейцарии, в супердорогих ресторанах гремит музыка, известные певцы за вечер зарабатывают больше, чем за год в театре, стриптиз бары и стриптиз шоу на каждом углу, вдоль центральных улиц стоят проститутки, а более дорогие публикуют свои предложения и телефоны в газетах, все бурлит, совокупляется, потеет, роскошные машины глотают красавиц с обнаженными плечами и увозят в ночь, улицы под темным небом освещены так, словно вся Москва — огромная сцена.

И по стране, и в кабинете министров, как раньше говорили о социализме с человеческим лицом, сейчас говорят о капитализме с тем же лицом, при этом большинство уверяют, что и при строительстве капитализма у нас особенный путь, только крайние западники настаивают, чтобы ничего не изобретать, а взять и скопировать Запад, нечего косоруким изобретать свои модели.

Дверь приоткрылась, Ксения бросила вопросительный взгляд. Я покосился на свое отражение в стеклянной дверце книжного шкафа: седой лысеющий человек с печальными глазами, можно без натяжки сказать — мудрыми, должен же я быть самокритичен, взглянул на часы, уже пять минут десятого.

— Извини, — сказал я отечески, — давай зови всех!

— Сюда?

Я подумал, покачал головой:

— Нет, в кабинет для совещаний. Там, даже если первыми войдут Окунев и Новодворский, поместимся все.



Пока она разговаривала с министрами, я перебрался в соседний зал, здесь втрое просторнее, а так почти этот же кабинет: мебель, как и во всех помещениях, старинная, даже антикварная, но я не настолько привязан к старине, чтобы из за почтения к обстановке лишиться доступа к информации: уже в мое правление на стенах укрепили жидкокристаллические экраны, и каждый год меняют на все более новые, совершенные, навороченные.

Дизайнеры постарались придать им с помощью массивных рам вид дорогих картин, но, конечно, единства стиля как не бывало.

Помню, предыдущий президент как то в телефонном разговоре попенял мне на такие изменения, я постарался перевести в шутку, пояснив, что тогда для единства стиля мне пришлось бы принимать посетителей в костюме времен Ивана Грозного. Более того, требовать, чтобы ко мне приходили только одетые соответствующим образом.

Зазвонил телефон, я взял трубку, приглушенный голос Карашахина звучал тихо, серо, я вслушивался, одновременно наблюдая, как к двери подходят члены правительства. Мелькнул Новодворский, приятно улыбаясь, розовый такой колобок в пару центнеров, круглые щечки, масленые глазки, с виду добрейшей души человек, всегда говорит только приятное, немногие знают, какой это цельный и неразборчивый карьерист, имеет колоссальнейшие связи, которые завязывал так же неразборчиво: где через браки, в том числе своих детей и многочисленной родни, где через лесть, подарки, везде без мыла влезет, но разве это не добавочная подмога на посту премьер министра, который и сам по себе — блестящий ум и умелый игрок на международной арене?

Еще при Советской власти он сделал ставку на то, что Запад намного сильнее и обязательно нас добьет, а раз так, то какие могут быть проблемы выбора: на чьей стороне? Конечно же, на стороне сильнейшего! Как и его учитель Сахаров, в эпоху заката режима перешел в оппозицию, смело и гневно обличал строй, уже прекрасно зная, что сталинская жестокость позади, одряхлевшая власть расправиться просто не сумеет и даже не успеет, а когда власть рухнула окончательно, в числе первых замаячил перед телекамерами со звездно полосатым флагом России. С того времени усиленно проводит кампанию, что России надо вот так взять и помереть, а земли передать Западу. Русским же, чтобы долго не мучиться, надо вымирать ускоренными темпами, не терпится увидеть, как с карты исчезнет даже название этой страны. На Западе три виллы, немалый счет в швейцарском банке, еще две виллы на имя дочерей, и не очень то стремится платить налоги, записывает на родственников. Увы, ни Запад ничего с этим поделать не может, ни мы, хоть и знаем, сколько сотен миллионов долларов он уворовал лично. Законодательство у нас, мать его, отстранить бы его вот так, волевым усилием… но я же избран в демократическом государстве большинством голосов, люди ждут от меня исполнения законов!

Новодворский еще был за дверью, я только услышал его задорный и почти игривый голос:

— Вы уж извините. Лев Николаевич, но вы не правы! Насилием ничего нельзя решить. Эта проблема не имеет военного решения… Да и к тому же мы должны соблюдать международные законы… Вы антисемит?.. Простите, но так говорили фашисты… Академик Сахаров — совесть нации… вы уверены, что вы не антисемит?..



Вошел Громов, министр обороны, массивный, как борец су мо, но легко носит свое оперное тело. Лицом а ля турецкий султан: как бы ни брился, щеки и подбородок темно синие, да что там щеки — синева под самые по казацки острые скулы, а сверху на эти скальные выступы наползает жаркая трехслойная лава подглазных мешков, у меня ощущение от них, как от переполненных обойм подствольных гранатометов, глаза постоянно держат на прицеле, я там явно в перекрестье, где бегут полупрозрачные цифры, показывающие расстояние до объекта, движение воздуха и даже необходимость разрывной, бронебойной или серебряной пули.

— Время Топора, — прорычал Громов через плечо.

— У нас? — спросил Новодворский, входя следом.

— Везде, — отмахнулся Громов с небрежностью. — Везде на планете по имени Земля.

— Это не так, — ответил Новодворский с достоинством. Он искательно посмотрел в мою сторону, убедился, что я все еще занят разговором по телефону, сказал достаточно громко, чтобы услышал и я: — Во всем мире, как вы могли заметить, крепнут именно демократические ценности. Не видит этого либо слепой, либо фашист. Слепым я вас назвать не могу, хоть вы и пользуетесь очками… У вас минус десять?

— У меня плюс, — сварливо сказал Громов. — Плюс два, так что очки мне без надобности, пользуюсь только для чтения. Это значит, что могу не увидеть врага, который со мной рядом, но вдаль зрю далеко! И что там ждет Россию, тоже вижу.

— И что видите? — коварно спросил Новодворский.

— Величие, — ответил Громов высокопарно.



Новодворский снова бросил на меня осторожный взгляд, не мешаем ли, сказал со вздохом:

— Даже если вам почудился призрак, что бродил по Европе, а к нам однажды явился и нагадил, то нам все равно надо оттянуть конец… не надо ржать, поручик… ах, простите, вы уже маршал, я имею в виду, оттянуть приход этого жестокого времени как можно дольше. Мы обескровлены, измучены…



Я дослушал Карашахина, велел принести бумаги и отключил связь. Разговоры в кабинете разом умолкли. Я кивнул на стулья вокруг стола.

— Прошу садиться, какие церемонии?.. Сколько лет протираем эти сиденья!



Громов бодро каркнул:

— Да уж, я та а акой мозоль натер. Больше только у Новодворского на языке.



Они рассаживались, как обычно, строго по рангу, не писаному, но реальному, по которому министр обороны всегда ближе к президенту, чем какой то там министр какой то там культуры. Да культуру вообще не приглашают на заседания правительства в узком кругу, а разве что в самом что ни есть расширенном, когда нужны пионеры, ныне бойскауты, для подношения президенту страны букетов цветов и благодарения за счастливое детство.

Я терпеливо ждал, от строгой процедуры первых заседаний остался только этот протокол, а за семь лет моего президентства сложился полуформальный ход таких заседаний, поневоле сложился, ибо работаем подолгу, а просидеть, как в Генштабе, трудновато для уже привыкших к вольностям демократии, когда можно и почесаться, и галстук расслабить, и квартиру в ноздрях освободить, чего не посмели бы в первые месяцы.

Каганов, министр финансов, маленький и по окуджавьи обезьянистый, сразу же снял очки и, достав огромный, как шотландский плед, носовой платок в крупную клетку, принялся протирать стекла. Лицо его стало розовым, глазки маленькими, беззащитными.

— Ну, простите, — доказывал Громову Новодворский, они явно продолжали спор, начатый еще в коридоре, если не на лестнице, — глобализм — это светлое будущее всего цивилизованного мира.

— А горячие точки, — поддакнул Громов, — это места, где глобализм проходит обкатку. Где утверждается демократия по американски!

— Демократизация, — терпеливо объяснял Новодворский, — это начальный этап демократии. В нашей стране должна не только возобладать, но и углубиться демократическая ориентация… Не надо ухмыляться. Лев Николаевич! Это не обязательно нетрадиционная сексуальная ориентация, хотя она, естественно, приветствуется, как показатель свобод в обществе. И детская проституция, на которую так нападаете, всего лишь свобода выбора в демократическом обществе. Не хочешь — не проституируй!.. А без этого не будет полной интеграции в европейские структуры, хотя и неполная, как то: отказ от собственной государственности, как пережитка имперского прошлого, — уже хорошо…


следующая страница >>



Я перед ним виноват, следовательно, я должен ему отомстить. Федор Достоевский
ещё >>