Виталий Семенович Макаренко. Мой брат аhтоh семеhович. [Воспомиhаhия] а с другой стороны двора, за забором, начинались - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Виталий Семенович Макаренко (1895-1983). Мой брат антон семенович. 10 697.82kb.
Антон Семенович Макаренко (1888-1939) Педагогические работы и идеи 1 101.35kb.
Антон Семенович Макаренко Флаги на башнях 67 6525.26kb.
Война какое страшное слово. Великая Отечественная война оставила... 1 19.29kb.
А. С. Макаренко Основные и педагогические принципы А. С. Макаренко. 1 223.39kb.
Антон Семенович Макаренко 1 106.05kb.
Крест животворящий 6 822.49kb.
Макаренко Антон Семенович 1 29.52kb.
«софия» ид «гелиос» 2001 Перевод И. Алексеева 11 2788.94kb.
Англия при Генрихе II наследие Генриха I 1 32.37kb.
Сведения о виде закупочной процедуры прямая закупка 1 198.53kb.
Инструкция по выполнению работы На выполнение экзаменационной работы... 1 101.52kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Виталий Семенович Макаренко. Мой брат аhтоh семеhович. [Воспомиhаhия] а с другой - страница №1/1





Публикация по журналу «Сов педагогика» 1991,6,7.
Виталий Семенович Макаренко.
МОЙ БРАТ АHТОH СЕМЕHОВИЧ.

[ВОСПОМИHАHИЯ].
... А с другой стороны двора, за забором, начинались «кучугуры», описанные Антоном в «Книге для родителей»....
Конечно, было много молодежи. В особенности летом, по вечерам собиралось человек до 15. Были молодые рабочие, жившие у Миронова, старшие дети Миронова - Поля, Миша, Пантюша, приходили соседи. Пели песни, играли в городки, в мяч, горелки, жмурки и проч. В игры нас, малышей, не принимали, но мы болтались тут же под ногами.
Антон тоже участвовал во всех этих играх, но он был очень неловок, неуклюж, самое главное, страшно близорук.

Однажды во время игры в городки довольно тяжелая палка вырвалась у него из рук и до крови ударила по голени Мишу Миронова. Тот завыл от боли и сел на землю.

- Черт носатый! Четвероглазый, а ничего не видишь (Антон носил уже очки). Hе давать ему больше палок, иначе он нас здесь всех поубивает.
Если бы все эти молодые люди были более культурны, может быть, все было бы иначе. Здесь же случилось так, что постепенно Антон стал мишенью для всяких, не всегда безобидных шуток и издевательств. Почему-то ему дали кличку, которая осталась за ним пока мы не переехали в наш дом: его прозвали «граф Антошка Подметайло». Незаметно привязывали к его ноге полено или старую кастрюлю. Один раз привязали дохлую кошку, цепляли ему на спину всякую дрянь, в особенности когда он уходил в город, собирали букет бессмертников, посыпали мелким перцем и подносили.
- Антон, понюхай, какая роскошь.
А. нюхал, долго потом чихал, вытирал слезы. Однажды во время игры в горелки А. устроили подножку. Он тяжело упал, раскровянил себе нос и губы и разбил очки. Другой раз в «кучугурах» вырыли глубокую яму (около одного метра), прикрыли лозой и присыпали песком. Потом пригласили А. погулять, искусно повели его прямо на яму. Он провалился, свихнул себе ногу и долго потом хромал. Но ведь могло быть хуже: он мог сломать ногу, мог бы разбитыми очками поранить себе глаза.

Когда уходили на Днепр купаться, А. обязательно навязывали в кальсоны «сухарей» (каждая штанина завязывалась туго-натуго узлом и мочилась в воде - развязать такой узел пальцами было невозможно, приходилось пускать в ход зубы, а отсюда и название «сухари»).

Даже для меня, ребенка, было заметно, что А. очень страдал от всех этих грубых «шуток». Он стал более грустным, иногда оставался один в задумчивости и постепенно совершенно уходил от этих игр и этой компании.
Одна Поля становилась на его защиту, возмущалась, называла участников шуток хулиганами и босяками, по-матерински ухаживала за А., когда он был ранен, и, безусловно, позднейшие идиллия и любовь выросли на этой почве.
1903 год ознаменовался в нашей семье двумя событиями: в мае сестра Саша вышла замуж, а в августе я поступил в городское начальное училище.
Саша не была красавицей, и, конечно, не могла ожидать замужества «по любви». Ей исполнилось 22 года, надо было выходить замуж. Не знаю, где она познакомилась со своим будущим супругом. Фамилия его была - Загнойко. Работал он помощником машиниста на ст. Знаменка в 85 км. от Крюкова. (Я даже допускаю, что это замужество было делом какой-нибудь «свахи».)
Среди гостей я впервые увидел хорошенькую черноглазую гимназистку - Наташу Hайду. Отец ее работал в мастерских, и жили они почти в деревне, в 1 км. от Крюкова. Это была настоящая украинка: хохотунья, красавица, маленькая, но хорошо сложенная девушка лет 16.

Как потом, гораздо позже, я узнал уже непосредственно от Антона - это была его первая «неудачная» любовь. Он начал часто бывать у нее и даже стал вести сентиментальный дневник. Но надежды на счастье были очень коротки: придя однажды к ней он не застал никого в доме, решил пойти в сад и там в беседке натолкнулся на Наташу, но, увы, в недвусмысленных объятиях какого-то офицера. Ему ничего не оставалось как ретироваться к своим «пенатам», что он и сделал. Это не помешало им остаться друзьями до конца. В 1905 г. она была его коллегой в Крюковском ж.д. училище, где и я нашел ее в 1906 г. Hадо сказать, что она прославилась в Крюкове своими бесчисленными романами. В одном из последних писем, полученных от А., сообщается кратко о ее смерти в 1926 г. От чего - неизвестно.


Для Сашиных детей мы всегда устраивали елку, что создавало уют и праздничное настроение. Но у Антона по отношению к Саше и ее детям существовало непонятное презрение, почти ненависть. «Все это – мещанство», - бормотал он. А. и так почти никогда не был дома, но с приездом Саши совершенно исчезал и только изредка приходил ночевать, нашим семейным радостям он был подчеркнуто чужд. Если же случайно он оставался дома, то Тася и Леля забивалась куда-нибудь в дальний угол и переговаривались шепотом.

Саша уезжала, но летом снова приезжала, на этот раз уже не на 3 недели, но на два месяца. Мама была очень рада, так как ей одной было очень трудно вести все хозяйство, а Саша ей помогала. Мы ходили купаться на Днепр, варили в саду варенье и на своем велосипеде я по очереди с Тасей и Лелей уезжал в окрестности и ездил вдоль полотна железной дороги.

Вечером накрывали стол в саду и оставались за столом до наступления ночи. Антона с нами, конечно, никогда не было.
Сколько я ни помню А. - я вижу его постоянно с какой-нибудь книгой. Он обладал колоссальной памятью, и его способность ассимиляции была, прямо, неограниченна. Без преувеличения можно сказать, что в то время он, конечно, в Крюкове был самым образованным человеком на все 10 000 населения. Что он читал? - Я затрудняюсь сейчас вспомнить все научные книги, прочитанные им, так как в то время эти книги были для меня недоступны по содержанию, - тут была и философия, и социология, и астрономия, и естествознание, и художественная критика, но, конечно, больше всего он читал художественные произведения, где он прочел буквально все, начиная от Гомера и кончая Гамсуном и Максимом Горьким.
Среди научных книг А. больше всего прочел книг по русской истории. Запомнились имена Ключевского, Платонова, Костомарова, Милюкова, Грушевского («История Украины»), Шильдера («Александр I», «Николай I»). Всеобщей историей А. не интересовался, кроме истории Рима (он прочитал всех древних римских историков) и истории Французской революции, по которой он прочел несколько трудов, из них один довольно солидный в 3 томах, перевод с французского («Французская революция») - имя автора я не запомнил.
После истории, по количеству прочитанных А. книг, надо ставить философию. Боясь впасть в ошибку, я не называю имен авторов - скажу только, что он особенно увлекался Ницше и Шопенгауэром. Большое впечатление на него также произвели произведения В.Соловьева и Э.Ренана и книга Отто Вайнингера «Пол и характер». Появление этой последней книги в то время было настоящим литературным событием.
Из художественной литературы А. читал буквально все, что появлялось на книжном рынке.

Бесспорными кумирами этой эпохи были Максим Горький и Леонид Андреев, а из иностранных писателей - Кнут Гамсун. Затем следовали Куприн, Вересаев, Чириков, Скиталец, Серафимович, Арцыбашев, Сологуб, Мережковский, Аверченко, Найденов, Сургучев, Теффи и др. Из поэтов - А. Блок, Брюссов, Бальмонт, Фофанов, Гипиус, Городецкий и др. Из иностранных авторов, кроме Гамсуна, назову: Г.Ибсен, А.Стриндберг, О.Уальд, Д.Лондон, Г.Гауптман, Б.Келлерман, Г. д'Аннунцио, А.Франс, М.Метерлинк, Э.Ростан и многие другие.


Антон читал внимательно, поразительно быстро, не пропуская ничего, и спорить с ним о литературе было совершенно бесполезно. Не помню точно в каком году он купил около 20 портретов различных писателей, главным образом русских современников, и украсил ими все стены своей комнаты, где находился его большой письменный стол.
Главным несчастьем в жизни А., если можно сказать - его трагедией, было то обстоятельство, что он обладал невзрачной внешностью. Небольшого роста, с небольшими серыми глазами, которые казались меньше от привычки всех близоруких людей прищуриваться; большой красноватый нос, который казался еще больше при маленьких глазах, - все это повергало А. в уныние.

- Мой нос, как говорится, Бог семерым нес, а мне одному достался. Предстоит прожить всю жизнь с таким носом - задача не из легких.


Это усугублялось еще тем обстоятельством, что А. был влюбчив, как самый отважный гусар. Это тоже было одним из его парадоксов.

- В кого и почему вы влюбляетесь, - издевался он над влюбленными, - вы влюбляетесь в представительниц «прекрасного» пола только потому, что они имеют длинные волосы и обильные жировые отложения под кожным покровом.

Но сам он влюблялся каждые 6 месяцев, и не как-нибудь платонически, но обязательно требуя взаимности. Я уже не помню всех, в кого он был влюблен, ведь прошло 60 лет с тех пор, но вот маленький список его увлечений:
Раиса Зеленина (Крюков, 1903).

Наташа Hайда (Крюков, 1903).

Поля Миронова (Крюков, 1904).

Катя Сосновская (1910).

Феня Никитченко (Долинская, 1912).

Катя Костецкая (Полтава, 1914).

Таня Коробова (Крюков, 1917).

Юлия Попова (Крюков, 1918).


Что было обидно и больно для А., так это то обстоятельство, что, как только обнаруживалось его новое увлечение, как все его коллеги и приятели стремительно поднимали его на смех и злословили.

- Смотри, Антон снова влюбился, смотри, носатый, куда метит.

Получалось так, что почему-то было само собой понятно, что А. не имеет права быть влюбленным.
Эта влюбчивость чуть не заставила А. сделать глупость. В 1905 г., едва получив место учителя в ж.д. училище, А. заявил отцу, что он собирается жениться. На ком? На Поле Мироновой. Несмотря на то что отец был, естественно, против такого раннего брака, да и Миронов совсем не был расположен выдать свою дочь за А., он продолжал настаивать на своем решении.

- Мы любим друг друга, и я дал ей слово жениться на ней.

Понадобилось несколько месяцев уговоров, в которых кроме отца и Миронова особенно деятельную роль сыграли М.Г.Компанцев и поп Д. И. Григорович, который был законоучителем в ж.д. училище.

Одно время это событие принимало драматический характер, так как Антон угрожал в случае дальнейшего сопротивления застрелиться. (Я не знаю, где бы он достал револьвер. У отца был револьвер, но он был заперт в одном из ящиков комода.)

Постепенно, под влиянием уговоров, А. успокаивался и в конце концов перестал угрожать самоубийством. Этому помог наш переезд в наш собственный дом и вынужденная разлука А. с предметом его вожделений.
Но если в 1905 г. Антон легкомысленно был готов связать себя семейными узами, то уже в 1907-1908 гг. его мысль эволюционировала в сторону мизантропии. Его жизнь складывалась так, что трудно было допустить, что она приносит ему «наслаждения». Впрочем, сколько я его ни помню, он никогда не был то, что называется «жизнерадостным» человеком. Он всегда был сосредоточен, замкнут, серьезен, порою даже грустен и молчалив. Это было его нормальное состояние.
Страстное желание А. вкусить сладости семейной жизни, в конце концов все же исполнилось, если не совсем, то наполовину: неожиданно, и там, где меньше всего можно было этого ожидать, он нашел себе друга, вернее - подругу, с которой связал свою жизнь на целых 20 лет.
Среди друзей и знакомых, уговаривавших А. отказаться от мысли о женитьбе, самым красноречивым и убедительным был поп Григорович.

Очень горячо и искренне он убеждал А.:

- Подумайте, Тося, вам только 17 лет, вся жизнь еще впереди, куда вам спешить, вы встретите еще много прекрасных девушек и женщин и всегда успеете сделать свой выбор. А что касается самоубийства, то это уже совсем глупо. Я понимаю, что вы переживаете, так как дали слово, но все постепенно образуется, перемелется - мука будет. Приходите к нам - матушка будет рада вас видеть, я уже говорил ей о вас, она вас успокоит, она женщина и сумеет найти нужные слова, приходите, когда хотите.
Надо полагать, что матушка действительно нашла «нужные» слова. Она действовала с такой убедительностью, что в конце короткого срока А. стал ее интимным другом.

Конечно, я ничего об этом не знал, у меня были свои интересы, товарищи, Днепр, лодка, рыбная ловля и пр. Но в Крюкове, где все знали всех, вскоре поползли сплетни и слухи, недвусмысленные анекдоты и насмешки, порою даже недружелюбные, в особенности среди верующих.


Это был настоящий скандал.

Если бы это произошло где-нибудь в большом городе, может быть, это прошло бы менее заметно, но в маленьком Крюкове поп был слишком на виду у всех - представитель духовенства, поставленный во главе «паствы» для того, чтобы следить за ее нравственностью, вдруг терпит в своей собственной семье нарушение 7-й заповеди.


В конце концов, эти сплетни дошли сначала до слуха мамы, а, следовательно, и до слуха отца.

Однажды - это было в воскресенье, отец был не на службе, я готовил уроки - отец сказал А., что хочет поговорить с ним. Они ушли в соседнюю комнату. Сначала я не обратил на это внимания, но когда тон их разговора резко повысился, я невольно прислушался. Отец категорически требовал: или немедленно прекратить эту связь, или, в крайнем случае, добиться развода попа и жениться на попадье. На это А. отвечал, что это невозможно, так как по закону поп не может получить развода ни по каким причинам (Действительно, такой закон существовал - поп мог жениться только один раз и никогда не мог получить развода).

- Но ты же сам понимаешь, что это бросает пятно на всю нашу семью.

- К сожалению, я ничего изменить не могу.

- В таком случае тебе придется оставить наш дом. Я не хочу, чтобы люди думали, что я потворствую твоей безнравственности.

Это случилось зимой 1908-1909 гг. А., действительно, взял свой стол и портреты писателей, и переехал в комнату, которую он снял в городе. У кого? У отца своей подруги, тоже попа (в отставке).


(Впрочем, это изгнание продолжалось недолго - всего несколько месяцев, а именно до ближайшей Пасхи. В этот день, когда мы сели за традиционный Пасхальный стол, все трое были грустны, и мама вдруг заплакала. Ничего не расспрашивая, после довольно долгого молчания, отец сказал мне:

- Витя, пойди позови Антона, пусть идет разговляться с нами.

В пустынной и холодной комнате А. я нашел его спящим. Я разбудил его, он очень обрадовался и вскоре мы были дома.

Но все чувствовали себя неловко, разговор не клеился и вскоре отец ушел в другую комнату, предварительно разрешив Антону переехать в наш дом).


В конце концов, его подруга, Елизавета Федоровна, ушла от попа. Решено было, что она тоже станет учительницей. Для этой цели она уехала в Киев, на 2-годичные женские курсы, которые подготовляли педагогов. На летние месяцы и на Рождественские святки А. приезжал в Киев и они жили вместе.
Что сказать об этой связи?

Я не думаю, что она давала А. впечатление полного счастья. А. был слишком большим эстетом и знатоком женской красоты, чтобы не видеть, что его подруга некрасива, неженственна, с грубыми чертами лица, покрытого многочисленными угрями, с мужским характером, к тому же мелочная и чисто по-поповски скупая. Кроме того, она была старше А. лет на 8. Когда я летом иногда ездил к ним в Киев, который я страшно любил, дней на 10, я всегда просил у мамы немного денег - я буквально голодал у них и вынужден был покупать себе для еды что-нибудь в городе.

Во всяком случае, в 1911 г. А. по собственному прошению был переведен в Долинскую (вместе с Орловым).

Это было похоже на бегство.

Что меня всегда поражало, так это то, что в ее присутствии А., обыкновенно решительный и требовательный, делался послушным, как теленок. Это производило грустное и тяжелое впечатление, так как он в это время был, действительно, то что называется - тише воды, ниже травы.
В 1910 г. он был не на шутку влюблен в свою коллегу, учительницу Крюковского ж.д. училища Катю Сосновскую, которой, не будучи уверен в успехе предприятия, полушутя, полусерьезно, предлагал вступить с ним в брак. Катя Сосновская была остра на язык и на это предложение отвечала довольно откровенно:

- Ну, Тося: куда вам жениться! Мне нужен настоящий мужчина, а вы только так, одно недоразумение.


По окончании женских курсов в Киеве его подруга получила место учительницы в Полтаве, где ее коллегами были две сестры - Вера и Катя Костецкие. В Катю Костецкую А. тоже был влюблен, когда был в Полтавском учительском институте.
Окончательно А. разочаровался в своей подруге в 1925-1926 гг., когда он писал мне во Францию: «...у нее полезли наружу атавизмы старой поповской семьи - скупость, жадность и оскорбительная мелочность. Она обзавелась десятком кошек и у нас во всех комнатах стоит удушающий запах, вернее вонь...».
А конфликт с отцом так никогда и не был изжит, до самой смерти отца в 1916 г. Они почти не встречались и почти не разговаривали, а если отец и обращался к сыну, то называл он его уже не «Тося», а «Антон», а в 1911 г. Антон уехал в Долинскую, в 1914 г. - в Полтаву в учительский институт.
Приблизительно к 1910 г. в Крюкове вокруг А. образовался кружок интеллигенции, состоявшей главным образом из педагогов различных школ. Были два врача - Химченко и Димара с женой (злобный украинский «самостийник» - сепаратист, идеологический враг А. - впрочем, А. во всех спорах со своей эрудицией всегда побивал его и тот злился без конца). Был ветеринарный врач Голобородько, Hайда, Сосновская, Говоров, Миша Миронов, два брата Чернышева, супруги Сугак, которые очень любили А. К ним присоединялась Елизавета Федоровна, когда она бывала в Крюкове.

Спорили до изнеможения, главным образом о литературе, но здесь А. был непобедим. Иногда пели песни и даже революционные - впрочем, власти смотрели на это сквозь пальцы.


Влюбленным суждено было жить все время в разлуке. Сначала Е.Ф. была на курсах в Киеве, потом получила место учительницы, но в Полтаве, А. оставался в Крюкове.

Не знаю, получал ли он от нее много писем, но он ей писал каждый день - на самой лучшей веленевой бумаге - и отсылал в самых дорогих конвертах-люкс. Иногда он просил меня отнести письмо на станцию и бросить в ящик почтового вагона. На конверте адресу предшествовали две буквы: «Я.С.». Я ломал голову, что это могло значить, но не смел у него спросить об этом прямо. Гораздо позже, в 1915 г., в Полтаве, он объяснил мне, что это были начальные буквы двух слов «Ясному солнышку».


Но судьба решила еще дальше удалить их друг от друга.

После ухода М.Г.Компанцева А. не ужился с новым заведующим К.Ф.Карбоненко, обвинил его во взяточничестве, и дело дошло даже до суда. Работать в Крюкове стало невозможным, и в 1911 г. по собственному прошению А. был переведен в ж.д. училище при станции Долинской, где он мог работать вместе с М.Г.Компанцевым.


Если когда-нибудь на своем пути А. рисковал споткнуться, то это именно в Долинской.

Трудно представить себе дыру более глухую, чем Долинская. Расположенная на полпути между Кременчугом и Николаевым, эта станция находилась среди голой степи, вдали от культурных центров. Станция была небольшая, при ней оборотное депо, церковь, училище, 3-4 небольших лавчонки, с сотню небольших домишек - это все. Ни клуба, ни кинематографа и ни одного книжного магазина. А кругом, насколько хватит глаз, - голая степь.

Половина учеников была «с линии», т.е. это были дети начальников станций, дорожных мастеров, десятников, телеграфистов, сторожей, будочников и рабочих, живших на линии Знаменка - Николаев. Поэтому при училище было создано общежитие для таких учеников. А. получил место учителя и одновременно надзирателя в общежитии, за что получал добавочные 10 рублей в месяц. Он поместился в небольшой комнате при здании общежития.
За три года, которые А. провел в Долинской, я приезжал к нему раз 10. В Долинской А. почти ничего не читал, во всяком случае в его комнате я никогда не видел обычного обилия книг.

Тоску и скуку, которые царили в Долинской, топили в старом испытанном средстве - в вине. Почти каждый день А., Компанцев и другие преподаватели приглашались в гости то к одному, то к другому служащему, где компания засиживалась до поздней ночи. Если не было приглашений - шли к попу. Поп зарабатывал много денег, любил выпить, и у него стол был накрыт каждый день с утра до вечера. У попа оставались иногда до позднего вечера, ели, пили, слушали граммофонные пластинки, которых у него было, правда, много. Если, в крайнем случае, попа не было дома и не было никаких приглашений - шли на вокзал в зал 1-2 класса и там объединялись у буфета. Это было единственное место, где было светло, тепло и уютно, где был какой-то признак жизни.


Во всяком случае, пить водку меня научили именно в Долинской.

К счастью для А., на летние месяцы, когда училище закрывалось, так же как и общежитие, он уезжал домой в Крюков. Здесь он снова попадал в привычную обстановку и снова обкладывался книгами. Но иногда он уезжал в Полтаву или в Киев, куда приезжала и Е.Ф.


В Долинской, конечно, А. тоже влюбился. У железнодорожного служащего Никитченко была красавица дочь Феня, стройная девушка лет 17 с длинной косой и огромными глазами. Она училась в Елизаветграде (теперь Кировоград), где за ней увивались томные юнкера расположенного там кавалерийского училища.

Я был очень дружен с ней, и однажды в саду она мне рассказала, что как-то А. пришел к ее родителям и просил у них ее руки. Но под благовидным предлогом ему отказали. Позже, в эмиграции, я случайно встретил ее в Перемышле, и мы вспоминали прошлое. Она была так же красива. Не знаю, что с ней стало потом. Жива ли? Я писал А. об этой встрече. Он в письме мне ответил: «Милая головка! Как я был влюблен в нее!».


В 1914 г. А. поступил в только что открывшийся Полтавский учительский институт. Для него наступил 3-летний период интенсивных занятий и в то же время бедной студенческой жизни.

Действительно, приходилось жить на 15 рублей стипендии, которую он получал. Прожить на эти деньги - это значило только не умереть с голода. 5 рублей он платил за бедную комнату, в которой даже не было отопления. Оставалось 10 рублей на еду, стирку белья, учебные пособия, бумагу, парикмахерскую, табак и пр. Этого было недостаточно.

К счастью, отец пришел к нему на помощь. Несмотря на то что их отношения продолжали оставаться натянутыми, он нашел в себе достаточно благородства и посылал ему ежемесячно 10 рублей. Он давал эти деньги мне для пересылки, но при этом требовал переслать их от имени матери. Таким образом он надеялся сохранить самолюбие, но я в первом же письме к А. написал ему о происхождении этих денег.

Кроме того, конечно, Е.Ф. иногда давала ему 5-10 рублей. Об этом он мне сам говорил, но добавлял: - Это заимообразно, и эти деньги я ей обязательно возвращу.

Не знаю, сделал ли он это? При его идеальной честности, думаю, что он это сделал.
В ноябре 1914 г. я приехал к нему дней на 10. Холод в его комнате был что называется, собачий, и вода в кувшине замерзала. Я согревался тем, что сжигал в тазу пачку старых журналов. Но это давало мало тепла. И, кроме того, было опасно. В конце концов я проводил время у Е.Ф., где был почти всегда в одиночестве.

Е.Ф. жила на той же улице, что и Антон (Пушкинская). Она снимала отдельный дом с двумя учительницами из той школы, где она работала - сестрами Верой и Катей Костецкими. У каждой была отдельная комната, а две больших комнаты и кухня были общими. Одна комната была столовая, другая гостиная, где стоял рояль Е.Ф.

Все вечера мы проводили у Е.Ф., где после чая с Е.Ф. давали концерты - я на скрипке, Е.Ф. на рояле.

Сестры Костецкие были изящные, тонкие, хрупкие девушки с огромными глазами. Я не замедлил влюбиться в скромную, тихую Веру, а А.., несмотря на Е.Ф., был влюблен в Катю (Катусю).

Е.Ф. смотрела на это, как на шутку, сквозь пальцы. Впрочем, может быть, в душе она и ревновала, но никогда этого не показывала. Я до конца не мог понять отношений А. и Е.Ф. - скорее это были хорошие друзья, чем любовники.

Этой Катусе в альбом А. написал единственные стихи, которые я запомнил:


К надеждам

Голубым туманом из-за сереньких

туч,

Улыбнулись вы в небе, как сон



золотой.

Отчего же призыв ваш так

слаб, не могуч,

Отчего встали призраки жизни

былой?

Отчего в ясном море бездонных



очей

Светит грустная дума бессонных ночей?

Леденит настоящее ветром с

дождем,


А грядущая жизнь смотрит пасмурным

днем.
(К этому принадлежали еще четыре строчки, которые я забыл).


Я рассмеялся, когда прочел это стихотворение:

- Это какая-то метеорология - здесь все есть: голубой туман, серые тучи, ясное море, леденящий ветер с дождем и, вообще, пасмурный день.


А. вспыхнул, в сердцах вырвал лист со стихами из альбома и порвал его на мелкие клочки.

- Ты прав - поэтом я никогда не буду. Даю честное слово никогда больше стихов не писать.

Но через 10 минут все уже смеялись, и А. первый.
Засиживались довольно поздно - обыкновенно до 12. Перед диваном на полу лежал большой меховой ковер, и А. обыкновенно лежал на нем у ног Катуси.

- Катуся, поймите, это преступно иметь такие глаза, как у вас. Вы мужчин с ума сводите и заставляете их бесцельно мучиться.

Катуся смеялась:

- А вы смотрите в другие глаза, а моих не замечайте.

- Да, это легко сказать - ведь ваши глаза настоящие магниты.
Потом, по пустынным улицам, по деревянным тротуарам возвращались в его трущобу, где старались возможно скорее залезть под одеяла.
Обедали в вегетарианском ресторане, где было дешево, но не сытно. Обед стоил 25 копеек, но через час снова уже чувствовался голод. Кормили постным супом, картофельными морковными котлетами, простоквашей... Обед чисто студенческий.
Через 10 месяцев, когда я окончил военное училище и получил довольно большие «подъемные» деньги (1200 рублей), я предложил А. маленькую дружескую помощь - 200 рублей. Он был и смущен и страшно рад:

- Для меня - это целое состояние. Теперь мы переменим квартиру - довольно мерзнуть.

И вдвоем с товарищем по институту, которого звали Митрофаном, они сняли большую, теплую комнату в Важничем переулке № 5, где и оставались до окончания учительского института.
В конце декабря 1916 г. А. был мобилизован как ратник ополчения 2-го разряда для прохождения строевой подготовки и был направлен в казармы в Киев, где его и застала революция (Февральская).

Я лежал еще в госпитале в Кременчуге, когда ко мне из Полтавы приехала Е.Ф. и сказала, что необходимо как можно скорее ехать в Киев, как она выразилась: «Спасать Тосю».

Оказалось, что казарменная обстановка среди мобилизованных мужиков и рабочих подействовала на А. удручающе. Он прямо писал Е.Ф., что такая обстановка для него невыносима, и что он покончит с собой.

Е.Ф. умоляла меня взять у главного врача отпуск и немедленно ехать в Киев. Я уже достаточно поправился и главный врач дал мне недельный отпуск. Мы поехали в Киев.


В Киев мы прибыли около 11 часов утра и прямо с вокзала на извозчике отправились в казармы. Не успели мы войти в большой двор казармы, как увидели нашего А., несущего в двух банках суп и кашу. Но какая не военная фигура: огромные сапоги с брезентовыми голенищами, слишком большая фуражка, закрывавшая ему половину ушей, мятая, не по росту, гимнастерка - все это делало его фигуру просто комичной.

Он долго щурился, не веря глазам своим, но когда, наконец, нас узнал, бросил свои котелки прямо в грязь и со слезами бросился к нам на шею.


Но, собственно говоря, что было ужасного в этой казарме? Абсолютно ничего. Казарма и есть казарма, а не институт благородных девиц. Конечно, были вши, махорка, тяжелый воздух, матерщина, но ведь все это на какие-нибудь 2-3 месяца, и нельзя было даже и сравнивать эту казарму с фронтом, с окопами. Я поговорил с его начальниками - ничего ужасного не было. Не было даже никаких строевых занятий, только иногда прогулки с песнями по городу. Остальное время они ничего не делали, спали и портили воздух. Кроме того, через 3-4 недели их должны были распустить по домам. (Впрочем, вся дружина была не вооружена, и А. не только никогда не стрелял, но даже в руках не держал ружья. Ружей не хватало даже в действующей армии).

Я успокоил А. как мог, ротный командир пообещал скорое освобождение, и мы уехали. Но на вокзале я не удержался и спросил А.:

- Слушай, Антон, вот мне всего 21 год, но я уже 4 раза ранен, иногда целыми днями сижу под ураганным огнем противника, иногда днями остаюсь без пищи, потому что подвоз невозможен, у меня 200 человек, за которыми я должен следить, одевать, кормить и, самое главное, которых я должен воодушевлять и вести в атаку - что бы ты делал на моем месте?

А. в упор посмотрел мне в глаза и спокойно ответил:

- Я бы застрелился!

Через месяц он был демобилизован и вернулся в Полтаву.


Насколько А. был отзывчивым, добрым и благородным человеком, показывает пример его отношения к «Ако». «Ако» - было сокращенное название Ассоциации крюковских офицеров.

Октябрьская революция оставила 150 000 русских офицеров без всяких средств к существованию, не говоря уже о том, что разнузданные чернь и солдатская масса рассматривали их как своих первых врагов, преследовали и где можно убивали. Вполне понятно, что знакомство с ними было на подозрении, и все их избегали, как зачумленных.

В Крюкове была группа в 15-20 офицеров. Конечно, А. был знаком почти со всеми офицерами, а некоторые из молодых даже были его прежними учениками.

И, надо отдать ему должное, он имел достаточно гражданского мужества, чтобы не только не чуждаться их, но еще прийти к ним на помощь.


Что предложил А.?

Прежде всего, объединиться и составить Ассоциацию крюковских офицеров. Затем, так как дело было весной 1918 г. и занятий в училище уже не было, он предложил в распоряжение ассоциации здание училища, как клуб офицеров, где можно было бы иметь постоянный буфет, биллиард, устраивать вечеринки и пр. Надо отметить, что он сделал это своей собственной властью, не испросив разрешения высшего ж.д. начальства.

Мало этого - так как в училище не имелось подходящей мебели, он обратился к начальнику мастерских H.А.Кожевникову и просил предоставить нужную мебель в училище.

Тот согласился, и в училище принесли вагонные диваны, кресла, стулья и столики. Устроили буфет, поставили биллиард и через несколько дней уже дали первую танцевальную вечеринку, которая имела большой успех. Потом вечеринки давались регулярно 2 раза в неделю. Материальный успех был очень большой, и вскоре наиболее нуждающиеся из офицеров смогли получить уже денежные пособия.

Местные большевики были возмущены и донесли об этом в Управление Южн.ж.д., но управление не реагировало, и А. не получил никакого нагоняя.

Это клуб функционировал до начала осенних занятий, когда, конечно, его пришлось закрыть. Предприятие это можно было сделать только потому, что в то время Украина была занята германской армией.


Сразу же после занятия (белыми) Крюкова я был мобилизован. Но вместо того, чтобы отправить меня на фронт, меня откомандировали в распоряжение начальника Крюковской контрразведки (политическая секция армии). А., наверное, предполагал, что Крюковская контрразведка развернет широкую контрреволюционную деятельность, поэтому постарался уйти подальше и быть вне всяких подозрений. (Все это только мои предположения - о причинах его ухода из Крюкова я никогда с ним не говорил).
В действительности за 4 месяца оккупации Добровольческой армией в Крюкове были арестованы всего 2 человека. Я был достаточно осведомлен, чтобы знать, что ни В. H. Училище и никакое другое не подвергались никаким репрессиям. В частности, учитель П.И.Карапыш никогда не был арестован, как это утверждает Е.Балабанович.
В середине ноября я был командирован на несколько дней в Харьков. На обратном пути я остановился на несколько часов в Полтаве и отправился на Пушкинскую улицу к Е.Ф. Там я встретил и А., и Веру, и Катю Костецкую. Но какой холодный и печальный прием мне оказали. Я был в форме, при погонах и оружии. Видно было, что я был нежеланным гостем. Все молчали, и я чувствовал, что мой визит вызывает у всех только тревогу. Настроение было невыносимое, и я счел благоразумным как можно скорее ретироваться. Я поцеловал руки у дам и обнял А.:

- Будь здоров, Антон. Ты знаешь, у меня нет другого выхода.

- Будь здоров. Знай одно, что мое отношение к тебе лично нисколько не изменилось.

Это было наше последнее свидание. Больше мы с ним никогда не встречались.


По приезде в Крюков я без разрешения оставил контрразведку и поступил пулеметным офицером на бронепоезд «Генерал Марков».

В декабре 1919 г. началось отступление. Я попал в Крым, где мы держались еще 10 месяцев, до ноября 1920 г., когда Крым был занят большевиками. Я эвакуировался в Константинополь, провел год в лагере в Галлиполи и в конце 1921 г. попал в Болгарию.


Из Болгарии я начал попытки связаться с Россией. Первое письмо мне удалось получить от друга по реальному училищу, который вскоре сообщил мне адрес А. в колонии им. М. Горького. В конце 1922 г. я получил первое письмо от А. Я не помню точно, в каком году наша переписка оборвалась, но она была очень трудна и нерегулярна. За все время я получил от него 14 писем, которые, к сожалению, погибли во время пожара, который был у меня в 1948 г. Погибли также несколько ценных фотографий. (Я помню одну, снятую в колонии М. Горького. На ней красовался огромный плакат с надписью: «Руины в этом месте - руины в нашей жизни. 5 лет мы боролись с руинами. Сегодня мы празднуем победу»).
3 апреля 1939 г., в Париже, я купил русскую газету «Последние Новости», развернул ее и в глаза мне бросился заголовок «Умер писатель А. Макаренко».

Я несколько раз перечел короткую заметку и сомнений не могло быть - А. ушел от нас навсегда.


Я отслужил в Александро-Невском соборе панихиду и долго еще потом не мог сдержать слез.
Независимо от того, что это был мой брат, я потерял в нем самого благородного, самого чуткого и, наверное, самого умного человека из тех, кого я встретил на моем жизненном пути.
Виталий Семенович Макаренко.
(Январь 1971 г. - май 1972 г.)




Человек — единственное животное, которое умеет смеяться, хотя как раз у него для этого меньше всего поводов.
ещё >>