Век глобализации. 2010.№1. С. 89-105. Национальный суверенитет и государственные границы в эпоху глобализации - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Национальный суверенитет и процессы глобализации 1 212.17kb.
«Век глобализации». 2011.№2(8). С. 174-180. Культура и вызовы глобализации... 1 131.22kb.
Программа дисциплины Мировая политика и международные отношения 1 196.73kb.
Трансформация эстетического воспитания в эпоху глобализации и смены... 1 237.02kb.
Л. Е. Гринин глобализация и национальный суверенитет 1 346.45kb.
Л. Е. Гринин глобализация и национальный суверенитет 1 402.97kb.
«Век глобализации». 2011.№1(7). С. 80-94. Истоки глобализации: мир-системный... 1 279.42kb.
М. Л. Айтуганова, к и. н доцент, трк «Татарстан – Новый век» 1 139.02kb.
Политические режимы и внешняя политика нигерии в эпоху глобализации 4 965.47kb.
Образование как фактор утверждения в обществе норм этноконфессиональной... 2 439.34kb.
Понятие глобализации и факторы, определяющие ее развитие 1 105.29kb.
Автобиографические заметки о жизни в Бокситогорском районе 7 1497.52kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Век глобализации. 2010.№1. С. 89-105. Национальный суверенитет и государственные - страница №1/1

«Век глобализации».-2010.-№1.-С.89-105.
НАЦИОНАЛЬНЫЙ СУВЕРЕНИТЕТ И ГОСУДАРСТВЕННЫЕ
ГРАНИЦЫ В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗАЦИИ



О.Н. Тынянова
Статья представляет собой критический анализ концепта «поли­тическая глобализация» как использующегося геополитическим гегемо­ном в целях снятия принципов национального суверенитета, националь­ных интересов, баланса сил, а также самой категории «экспансия». Обосновывается особая роль государства как основного субъекта меж­дународных отношений и гаранта мир-системного разнообразия, а так­же роль государственной границы как меры реального суверенитета в условиях кризиса Вестфальской системы, порожденного информацион­ной и экономической глобализацией. Рассматриваются отдельные ас­пекты общетеоретических оснований разработки пограничной полити­ки государства в поствестфальскую эпоху.
Ключевые слова: политическая глобализация, суверенитет, геопо­литический гегемон, Вестфальская система, экспансия, управление, го­сударство, национачьные интересы, пограничная политика государства.
Вплоть до недавнего времени хорошим тоном среди представителей общест­венных наук было употребление, а порой и злоупотребление терминами «десуверенизация», «размывание/эрозия суверенитета», особенно если (и когда) эти тер­мины использовались в исследованиях, посвященных проблемам глобализации. В последние годы, однако, появились такие лингвистические «новообразования», как «реальный суверенитет» и «суверенная демократия», а из политического и по­литологического лексикона все чаще извлекаются еще недавно казавшиеся уста­ревшими и не вписывающимися в контекст глобализации понятия «суверенное государство» и «национальный суверенитет».

Между тем и сам глобализационный контекст, точнее, глобализационный дискурс (понимаемый в данном случае как социально обусловленный способ и стиль репрезентации реальности), отнюдь не так однозначен, как представляется на пер­вый взгляд. Действительно, если экологическая, экономическая и информацион­ная глобализация не вызывают (или практически не вызывают) сомнения, будучи логическим следствием управляемой хозяйственной деятельности человека, то смысл, вкладываемый в понятие «политическая глобализация», оказывается куда более сомнителен, хотя, казалось бы, последняя есть закономерное и неизбежное следствие вышеупомянутых экологической, экономической и информационной глобализации. Подобную весьма распространенную точку зрения отражает, в ча­стности, мнение А.И. Фурсова, согласно которому экономическая глобализация есть «такой процесс производства и обмена, в котором благодаря господству ин­формационных (то есть "нематериальных") факторов над вещественными ("материальными") капитал, превращающийся в электронный сигнал, оказывается сво­боден практически от всех ограничений локального и государственного уровня - пространственных, материальных, социальных. Это... победа времени над про­странством и, естественно, тех, кто контролирует время (капитал), над теми, кто контролирует пространство (государство)» (Фурсов б. г. а).

Зададимся, однако, вопросом: так ли это?

Уже первые проявления мирового кризиса показали, что транснациональные корпорации оказались не только значительно менее жизнеспособны, нежели те национальные государства, к помощи которых начали взывать рушащиеся одна за другой финансовые империи. Оказалось, что все они - в том числе и в лице своих владельцев - имеют вполне конкретные национальные «адреса прописки» и зачас­тую если и не выполняли определенный «государственный заказ», то по крайней мере выступали «агентами» того или иного государственного влияния. Так, по мнению профессора Университета Дж. Мейсона (Вашингтон, США) Дж. Голдстоуна, бизнес развивается, отвечая на побуждающие импульсы правительств (Голдстоун 2009).

Однако и в период экономического подъема большинство глобальных про­блем имеет одновременно четко выраженный территориальный характер: финан­совые, людские и информационные потоки, пересекая государственные границы, попадают на территории национальных систем законодательства и регулируются ими. На национальном суверенном уровне - и исключительно на нем - регулиру­ются и ключевые вопросы прав человека - социальная защита и семейное право (Бородачев 2009: 152). Несомненно, все более возрастающие скорость и объем трансграничных потоков становятся вызовом для современных государств, застав­ляя последних постоянно (и часто весьма успешно) искать и находить все новые ответы на эти вызовы, однако вряд ли целесообразно усматривать в каждом новом вызове симптом десуверенизации.

Аргументом против глобализации политической сферы является и то, что се­годня по-прежнему не только международное право влияет на национальное, но и национальное - на формирование международно-правовых норм, поскольку тако­вые вырабатываются как следствие проблем, общих для ряда государств. Что же касается их имплементации в систему национальных законодательств, то есть исполнения тем или иным государством норм международного права путем их включения в национальное право, то, во-первых, это не только объективный про­цесс, но и проявление субъективной политической воли руководства того или иного государства, а во-вторых, «при прочих равных» (то есть объективных) усло­виях это происходит сегодня едва ли не чаще, чем, скажем, в XVII в. (когда нормы образовавших Вестфальскую систему Оснабрюкского и Мюнстерского договоров стали частью конституционного закона Священной Римской империи).

Другое дело, что в условиях информационной глобализации, когда СМИ пе­реполнены материалами о внутриполитических и международно-политических процессах и явлениях, справедливым оказывается не только утверждение Карла Фридриха Вайцзеккера о том, что наш век - это век «всемирной внутренней поли­тики» (Рормозер 1996), и потому вполне логичной кажется мысль, что для осуще­ствления внешней политики необходим некий наднациональный политический институт - «Мировое правительство». Можно было бы даже утверждать, что пер­вый шаг на пути создания такого наднационального правительства уже сделан государствами ЕС, но... Вспомним П. Сорокина, утверждавшего, что в самом общем виде социальная и культурная динамика может быть сведена к двум процессам - интеграции и дифференциации (Сорокин 2000: 773). И объединившаяся и институциализировавшая свое объединение Европа служит наглядным подтверждением этого тезиса - достаточно вспомнить не только этнополитические процессы в Бельгии, но и недавний референдум в Каталонии.

О низкой эффективности общеевропейских политических институтов пишут не только отечественные исследователи. Об этом говорил, в частности, профессор Сорбонны Фредерик Лордон, выступая на конференции «Возвращение политэко­номии: к анализу возможных параметров мира после кризиса» в сентябре 2009 г., отмечая также опасность «непродуманной политической философии, лежащей в основе политической глобализации»: «Как... известно, создание общественных институтов - это в высшей мере политический вопрос, поскольку поневоле при­дется иметь дело с темой легитимности и принуждения. Оба этих аспекта обяза­тельно обнаружат свое присутствие в основе подлинного глобального сообщест­ва... Воплощенные в государствах национальные политические сообщества опре­деленно обладают легитимностью и силой для установления правил поведения и разрешения споров в сфере экономики. Однако из этого не следует такого явле­ния, как глобальное политическое сообщество. Из этого следует заключить, что в настоящее время просто не существует политических условий для возможности инициации процесса институционализации в глобальных масштабах. Таким обра­зом, институционализированную глобализацию следует рассматривать как химе­ру... Поэтому, коль скоро институционализированная глобализация - просто фан­тазия, нам ничего не стоит ее отбросить и подумать об институционализации об­щественных институтов, которые бы контролировали процессы мировой экономи­ки, на более низком уровне» (Лордон 2009).

Сказанное представляет интерес не только с точки зрения международных от­ношений, политологии и глобалистики, но и с точки зрения теории управления. Действительно, один из ее основополагающих принципов гласит, что управление возможно лишь в замкнутом контуре. Таким образом, любой наднациональный политический институт, заменяющий национальные политические институты и «по определению» создаваемый как «размыкающий» контур региона (макроре­гиона), обречен на управленческое фиаско, не говоря уже о том, что даже если допустить возможность эффективности на протяжении длительного интервала времени так называемого «Мирового правительства» (понимаемого как совокуп­ность наднациональных - глобальных - политических институтов), мировая сис­тема, управляемая таким политическим субъектом, в силу существенного сниже­ния внутрисистемного разнообразия оказалась бы чрезвычайно нестабильной. По­скольку же важнейшей целью любого, в том числе политического, управления яв­ляется снижение глобальных системных рисков, институциональная политическая глобализация оказывается как минимум бессмысленной (а как максимум - опас­ной). Такое снижение рисков осуществляется именно за счет укрепления институ­та государства, что и было отмечено Д. А. Медведевым в его выступлении на меж­дународной конференции «Современное государство и глобальная безопасность» в сентябре 2009 г. в Ярославле: «Мировой экономический кризис опроверг до­вольно модные в конце прошлого века рассуждения о снижении роли националь­ных государств в глобальную эпоху. И ведь не транснациональные компании, не международные организации взяли на себя ответственность за судьбы миллио­нов людей в мире. Антикризисные программы, стабилизационные меры, социаль­ная защита граждан осуществляются правительствами, осуществляются самими государствами и способствуют нормализации уже, в свою очередь, глобальной экономики» (Медведев 2009).

Надо сказать, что и в том понимании глобального управления, которое восхо­дит к работам И. Канта и Г. Гроция и представляет собой «мироустройство», то есть потребность мирового сообщества как субъекта в управлении своим развити­ем в рамках международных институтов на основе международного права, отнюдь не предполагается отказ от института национальных государств как субъектов международно-правовых отношений.

В то же время следует учитывать, что информационная глобализация, разви­тие и применение технологий информационного манипулирования массовым соз­нанием, ведущее к размыванию социокультурной, а в значительной мере и этни­ческой, и конфессиональной, идентичности, позволяют - в тех случаях, когда это выгодно тем или иным акторам политической коммуникации, - создавать отрица­тельный имидж государства (как синонима тоталитаризма), а также иллюзию все­общей политической унификации (и ее привлекательности), равно как и иллюзию неуправляемости трансграничных потоков - финансовых, людских, информаци­онных. И, однако, так называемое «китайское чудо» явилось - и является по сей день - результатом жесточайшего и высокоэффективного контроля над всеми этими потоками (в частности, именно Китай доказал, что тезис о невозможности контроля над Интернетом является не чем иным, как мифом). Поскольку же любая аналогичная политико-управленческая практика будет явно опровергать теорию неуправляемости трансграничных потоков, можно ожидать, что в условиях эколо­гической, экономической, информационной и криминальной глобализации против любого стремящегося или просто потенциально способного усилиться государства его геополитическими конкурентами будут применяться новые технологии войны: формирование экономической зависимости, «экологическая» политика (благо большая часть экологических проблем являются реально трансграничными и в любой момент могут перерасти в политическую проблему или стать причиной вооруженного конфликта), «рукотворный» (управляемый) хаос (см., в частности: Владимиров 2007; Фурсов 2006; Якунин и др. 2009). Последний является дости­жением Нового времени, впервые испробованным и отработанным Англией на том же Китае, - речь идет об опиумных войнах. В новейшую эпоху становится все более очевидным, что управляемый хаос приобретает форму «глобальной мятежевойны», гениально предвиденной Е.Э. Месснером полвека назад, и происходит это тем быстрее и легче, что новая информационно-экономическая и социальная реальность способствует разрушению традиционной культурной самоидентифи­кации человека и общественной солидарности (Бекетов 2009: 28).

Однако внедряя в общественное сознание концепты «демократического мира» и «расширения пространства свободы», разрушение общественной солидарности одновременно ставит под вопрос и саму категорию демократии (тем более суве­ренной демократии), принципиально иным образом заставляя взглянуть на тезисы о «конце истории» и «конце политики». Так, в своей работе «Кризис либерализма» видный представитель немецкой консервативной политической философии про­фессор университета Хоэнхайм в Штутгарте Г. Рормозер отмечает: «Если распадаются духовные, нравственные, этические и религиозные силы, связывающие людей, с отказом от истории общество теряет также и способность к осуществле­нию политики. По мере развития этого процесса и распада интегративных сил на­ступает момент, когда уже невозможно становится формирование коллективной политической воли, поскольку нет уже необходимой для этого реальной общно­сти. Современная демократия культивирует свой основной миф, будто в конечном счете правит и является сувереном сам народ. Только национальная идея делает современное общество способным к осуществлению политики и демократии. Предпосылкой образования наций была общая историческая память, которая раз­делялась всеми. Черпая свои силы в совместном опыте, в пережитом, в общей ис­тории, нация становится общностью судьбы. В противоположность этому либе­ральный порядок исходит из того, будто существуют лишь индивиды, наделенные равными правами и объединившиеся на основании договора в государство. Одна­ко в действительности такие обособленные индивиды, самостоятельно пресле­дующие свои интересы в соответствии с договорными отношениями, действуют лишь в сфере экономики» (Рормозер 1996).

Возможности манипуляции общественным сознанием в геополитической сфе­ре в значительной степени облегчаются наличием в современном международном праве двух основополагающих и взаимоисключающих принципов: принципа тер­риториальной целостности государства (нерушимости границ) и права наций на самоопределение. Манипуляция данными принципами позволяет представить со­держание концепта международной безопасности не как баланс сил, а как такое управление новым мировым порядком, когда, как отмечает Л.Е. Гринин, «безо­пасность большинства государств обеспечивает фактически мировое сообщество в лице наиболее сильных государств (курсив мой. - О.Т.)»1 (Гринин 2008: 95), отче­го политическая глобализация принимает вид глобальной системы международно-политического «неофеодализма», если не подобия римской клиентелы времен поздней Империи (см.: Данилевский 2005: 10-39; 236-285).

Таким образом, мы имеем дело с подменой понятий: то, что понимается под политической глобализацией, есть не что иное, как «старая добрая» борьба за гео­политическую гегемонию, из чего вытекает ряд следствий.

Во-первых, понимаемая подобным образом политическая глобализация обречена заканчиваться кризисом гегемонии в силу уже упоминавшегося положения теории управления. Становясь мировым, то есть «размыкая» контур региона (мак­рорегиона), гегемон утрачивает возможность геополитического управления, а с ней и собственную гегемонию. Как справедливо отмечает по этому поводу И.А. Чихарев, «современный кризис... представляет собой кризис мироуправления. <...> Организационно-политическая инфраструктура мирового сообщества формируется с конца XV столетия. В ее центре - управленческая деятельность государств-лидеров, инновационных наций, которые в условиях международной конкуренции, проходя отбор в крупных военных конфликтах, создают и развива­ют основы современной миросистемы: технологическую (от каравелл до систем глобального позиционирования), финансовую (от нидерландских банков до электронных бирж), информационную (от меркаторовских карт до геоинформацион­ных систем) и политическую (от договоров в Тордесильясе и Вестфалии до Объе­диненных Наций, ЕС и НАТО). С конца XIX столетия, с появлением и интенсив­ным развитием мгновенной коммуникации, названные подсистемы качественно усложняются, однако организационно-управленческая инфраструктура остается принципиально неизменной»; между тем на рубеже XX и XXI вв. «ставка была сделана на проект транснационального либерализма, предусматривающего рас­пространение дерегулированной глобализации на основе политической инфра­структуры "демократического мира" и "расширения пространства свободы". Последним концептам было придано наступательное значение: соответствующие силовые стратегии были реализованы в 2000-2008 гг. неоконсервативной админи­страцией Дж. Буша-мл.» (Чихарев б. г.).

Во-вторых, государство, основными целями которого являются собственные население и территория, не только было, но и по-прежнему остается главным субъектом (и главным объектом) мирового порядка. Несомненно, в условиях ин­формационно-экономической и социальной глобализации мир, превратившийся в единую миросистему (если вслед за А.Н. Чумаковым [Чумаков 2006: 49-56] использовать термин Валлерстайна не в макроэкономическом, а в собственно сис­темном смысле), становится чрезвычайно чувствителен к локальным социальным процессам, однако чувствителен именно на уровне отдельных государств, причем отнюдь не только оказавшихся «слабым звеном» в борьбе за геополитическую, геоэкономическую и геокультурную гегемонию. Так, «разгосударствление» от­дельной территории каждый раз становится серьезной проблемой для большинст­ва государств и межгосударственных объединений и блоков - достаточно упомя­нуть Афганистан, воюющие государства «Черной Африки» и проблему пиратства. И чем более взаимозависимым становится современный мир, тем с большим осно­ванием к нему оказывается применимо более чем столетней давности высказывание X. Маккиндера: «Всякий взрыв общественных сил, вместо того, чтобы быть рассе­янным в окружающей среде неизвестного пространства и варварского хаоса, будет отрезонирован самыми дальними частями света, и слабые элементы в политическом и экономическом организме мира рассыплются на куски» (цит. по: Parker 1982: 149).

Из того, что государство остается основным субъектом и объектом мирового порядка и борьбы за геополитическую гегемонию, следует, что граница как фун­даментальная геополитическая категория отнюдь не исчезает, - подобно тому, как не исчезала она и ранее в условиях ослабления государства и соответственно уси­ления националистических и этноконфессиональных тенденций. Как показывает политическая история сложносоставных государств, ослабление позиций полити­ческого центра на пограничной периферии ведет к восстановлению и повышению значимости прежних административных, этнических, конфессиональных, лин­гвистических и прочих границ, каждой из которых соответствующий региональ­ный (этнический, конфессиональный) центр стремится придать статус государст­венной. Это в свою очередь позволяет предположить, что сама категория границы отражает важнейший аспект восприятия территориальности (и государства как формы существования на той или иной территории) на уровне индивидуального и коллективного сознания.

Справедливости ради надо сказать, что пришедшая на смену либеральной мо­дели этатистская тенденция (вызванная и усиленная кризисом) знаменуется «возвращением» в западное и западноориентированное сознание представлений о тер­риториальности - «возвращением» государства, национального суверенитета и государственных границ. Весьма показательно в этом отношении появление кон­цепта «мир без Запада» как апологии государства: «Суверенные государства по­лучают внутри своих границ возможность устанавливать отношения между прави­тельством и подданными. Эти отношения лишь внешне имеют рыночный харак­тер, но не признают никаких реальных прав либо обязанностей помимо выполне­ния заключенных соглашений. Легитимность международных институтов ограничивается лишь обслуживанием этих соглашений и достижением заложен­ных в них целей» (Барма и др. 2008).

Что же касается различного рода неправительственных организаций-сетей - от ТНК до международного терроризма, - то в политической истории можно найти немало примеров конкуренции вертикально-иерархических (государственных) и «горизонтально организованных» структур (примерами последних можно считать и мировые религии до периода их «огосударствления», и военно-монашеские ор­дена Средневековья), причем каждый раз эта конкуренция заканчивалась приспособлением сетей для нужд государства. Весьма показательным в этом смысле яв­ляется обращение Ф. Броделя, а затем и И. Валлерстайна, и А.И. Фурсова к при­меру «длинного XVI в.», начавшегося эпохой Великих географических открытий (по аналогии с ним А.И. Фурсов использует термин «длинный XXI в.»): именно на этот период приходится очередная победа государства над сетевыми структу­рами - рыцарскими орденами - и окончательное превращение их в один из инст­рументов борьбы за геополитическую гегемонию. В скобках заметим, что «расши­рение ойкумены» и ранее, и ныне требует именно подобного превращения, по­скольку если завоевание нового пространства (от колониальных территорий до космоса) вполне возможно «акторами вне суверенитета» (от отдельных авантюри­стов раннего Нового времени до современных ТНК), то освоение его (то есть управление) предполагает включение государственного управленческого аппара­та. Так, лишь государствам с наиболее эффективными (для своего времени) госу­дарственно-управленческими технологиями в начале Нового времени было под силу создавать и поддерживать функционирование инфраструктуры, связывающей метрополию с колониями, и лишь создание государственного космического агент­ства (NASA) позволило Америке осуществить высадку астронавтов на Луне.

Наконец, еще одним следствием, вытекающим из тезиса о подмене понятий «политическая глобализация» и «мировая политическая гегемония», является то, что таковая подмена, будучи сама по себе формой информационной войны (или, если угодно, пропагандистской кампании), чрезвычайно выгодна ведущей ее державе-гегемону. Действительно, если есть естественный процесс политической глобализации, нет никакой политической экспансии. Если есть политическая гло­бализация, речь перестает идти о территориальной целостности государства, для которого в условиях глобальной политической целостности бессмысленным ока­зывается сохранение собственных территорий. Если есть политическая глобализа­ция, любое государство может быть превращено из субъекта международных от­ношений и политического управления в объект таковых, в результате чего ему могут быть навязаны такие политические и экономические взаимоотношения и с теми объектами политического управления (также некогда бывшими его субъек­тами), какие и с кем это выгодно державе-гегемону.

Казалось бы, превращение национального суверенитета в вид ресурса в геополитической борьбе, в инструмент политической манипуляции в руках отдельных геополитических акторов должно было бы свидетельствовать в пользу трансфор­мации борьбы за геополитическую гегемонию в политическую глобализацию. И, надо сказать, такое мнение существует (в том числе как навязанное в ходе про­пагандистских кампаний), о чем свидетельствует появление таких лексем, как «американская, исламская, европейская [и прочие] модели глобализации». Между тем подобного рода диктат держав-гегемонов прослеживается на примере всей политической истории Нового времени, и подобная манипуляция суверенитетом есть лишь новая его форма. В то же время такой диктат ощущается как глобаль­ный тем в большей мере, чем в большей мере осознается миром наличие в нем всеобщих связей, чем более целостным он себя воспринимает. Неудивительно, что геополитическая гегемония США воспринимается сегодня уже как нечто почти инфернальное (и, по-видимому, с каждым следующим этапом осознания глобали­зации таковым, если не более зловещим, будет восприятие и каждого следующего мирового гегемона).

В свою очередь по мере осознания миром своей целостности и взаимозависи­мости и у представителей политического класса державы-гегемона может возни­кать определенный оптимизм в отношении универсальности транслируемых им ценностей и интересов и заинтересованности мирового сообщества быть их реци­пиентом. Однако еще основатель и виднейший представитель школы политиче­ского реализма Г. Моргентау подвергал критике присущий американской полити­ческой и социальной философии оптимизм относительно всесилия разума и уни­версальности американских ценностей и интересов, приводящих, по его мнению, к преобладанию во внешней политике США идеализма, морализма и сентимента­лизма, которым следовало бы противопоставить учет интересов и возможностей других государств. Неслучайно один из принципов теории реализма Моргентау предполагает отказ от отождествления моральных устремлений конкретного госу­дарства с универсальными моральными законами, поскольку ни одно государство не обладает монопольным правом ни на добродетель, ни на установление всеоб­щей моральной нормы (см.: Morgenthau 1952; 1955; 1960).

Итак, мы имеем дело не с политической глобализацией, а с борьбой за геопо­литическую гегемонию в условиях экологической глобализации и глобального изменения характера - увеличения объема и скорости движения - информацион­ных, людских и финансовых потоков. Для понимания того, по какой причине по­добного рода реалии позволяют говорить о ставшем очевидным уже к концу XX в. кризисе Вестфальской системы международных отношений, обратимся к полити­ческой истории Европы.

Собственно, Вестфальский договор - два подписанных в 1648 г. мирных со­глашения (Оснабрюкское и Мюнстерское), завершивших Тридцатилетнюю войну в Священной Римской империи и Восьмидесятилетнюю войну между Испанией и Соединенными провинциями Нидерландов, - положил начало новому порядку в Европе, основанному на концепции государственного суверенитета: согласно нор­мам, установленным Вестфальским миром, главная роль в международных отноше­ниях, ранее принадлежавшая монархам, перешла к суверенным государствам.

При этом Вестфальский мир не только разрешил те противоречия, которые привели к Тридцатилетней войне, но и явился основой современного европейского менталитета и европейского строительства. Так, уравняв в правах католиков и протестантов и отменив ранее действовавший принцип Аугсбургского мира «чья власть, того и вера», он провозгласил вместо него принцип веротерпимости, сни­зивший значение конфессионального фактора в отношениях между государствами и ставший зародышем современных «толерантности» и «политкорректности». Вестфальский мир положил конец стремлению Габсбургов расширить свои владе­ния за счет территорий государств и народов Западной Европы и подорвал автори­тет Священной Римской империи: старый иерархический порядок международных отношений, в котором германский император считался старшим по рангу среди монархов, был разрушен, и главы независимых государств Европы, имевшие ти­тул королей, были уравнены в правах с императором. При этом, строго говоря, конец Вестфальского мира знаменовали завоевательные походы наполеоновской армии, однако вплоть до недавнего времени сохранялись неизменными основные принципы Вестфальской системы международных отношений, а именно: приори­тет национального интереса, принцип баланса сил, приоритет государств-наций и принцип национального (государственного) суверенитета, составными частями которого являются право государства требовать невмешательства в свои дела, ра­венство прав европейских государств и обязательство выполнять подписанные договоры.

Таким образом, причиной настойчивого стремления геополитического гегемо­на внедрить в общественное сознание концепт «политической глобализации» яв­ляется и то, что таковой снимает не только принцип национального суверенитета, но и приоритет государств-наций (кроме геополитического гегемона) и их нацио­нальных интересов и принцип баланса сил, а также делает необязательным выпол­нение державой-гегемоном подписанных договоров.

В то же время, говоря о Вестфальском суверенитете, следует иметь в виду, что он является «преемником» и формой существования династического суверенитета, когда «территории - это данные уже существующие территории, которые удосто­верены прежде всего именно этой своей фактичностью, а не какими-то правовыми уложениями» (Филиппов 2006: 187), что вплоть до недавнего времени определя­лось формулой Макса Вебера: «Государство - это узаконенное право на террито­рию». Как справедливо отмечает по этому поводу профессор Стэнфордского уни­верситета, в недавнем прошлом директор отдела политического планирования Госдепартамента США Стивен Краснер, «легальный международный суверенитет и Вестфальский суверенитет предполагают вопросы власти и легитимности, но не вопрос контроля» (Там же: 188). Между тем в отличие от династического сувере­нитета - суверенитета «по факту владения» - современный «поствестфальский» суверенитет эпохи экологической, информационно-экономической и «криминаль­ной» глобализации представляет собой суверенитет «по факту контроля». В гео­политической плоскости это вопрос нового «передела мира», то есть раздела тер­риторий между геополитическими центрами силы не просто на сферы влияния, но и на сферы ресурсного потребления.

В этих условиях особую актуальность приобретает один из основных постула­тов геополитики - спустя столетие после того, как его сформулировал Ф. Ратцель: границы есть периферийный орган государства и как таковой служат свидетельст­вом его роста, силы или слабости и изменений в его организме. Именно возмож­ность политического центра удерживать в сфере своего политического, экономического и культурного влияния собственную пограничную периферию становится сегодня мерой реального национального суверенитета, показателем геополитиче­ского статуса того или иного государства, причем нормальное осуществление внутреннего контроля в немалой степени оказывается зависящим от внутренней поддержки и базиса легитимности (Филиппов 2006: 195). В этой связи принципи­альной представляется позиция по вопросу суверенитета классика немецкой гео­политики К. Шмитта, отмечавшего, что «для реальности правовой жизни важно то, кто решает. Наряду с вопросом о содержательной правильности стоит вопрос о компетенции» (Там же: 194), причем в качестве основного критерия суверенитета Шмитгом была выбрана компетенция объявления чрезвычайного положения: «...поскольку власть есть способность крайнего насилия и поскольку она призна­ется как таковая, можно говорить о политическом единстве, у которого есть власть. Фактически применяемое насилие, фактически вводимое чрезвычайное положение только делают видимыми... базовую рамку или, как принято говорить в современной социологии, фрейм власти. Это единство может быть не признано внешними силами, но говорить о том, что его вообще нет, можно не ранее, чем оно потеряет способность радикального суверенного решения относительно того, кто друг, а кто враг, с кем война, объявляется ли чрезвычайное положение и т. п.» (Там же: 195). В случае Российской Федерации сказанное имеет непосредственное отношение к вопросу разграничения полномочий между федеральным центром и приграничными субъектами Федерации. В частности, в условиях подписания Пре­зидентом РФ соглашения об освоении ТЭК Якутии Китаем существенную угрозу национальному суверенитету и территориальному единству России представляет положение конституции Республики Саха (Якутия), в соответствии с которым к компетенции президента данного субъекта РФ до сих пор относится введение и отмена на его территориях или в отдельных его местностях режима чрезвычайного положения (ст. 72)2.

В этой связи остро встает вопрос о пограничной политике и пограничной стратегии государства как о специфическом виде политико-управленческой дея­тельности. Так, исторически термином «пограничная политика» обозначается по­зиция государства по проблемам, возникающим как во взаимоотношениях с со­предельными государствами именно в силу наличия общих границ, так и в связи с трансграничными коммуникациями в целом, а также касательно путей и методов решения таковых проблем. В эпоху глобализации, однако, речь уже должна идти о пограничной политике как о государственном управлении приграничными регио­нами, то есть практически о центрально-периферической организации государст­ва - совокупности элементов, процессов и действий, ведущих к эволюции взаимо­связей между пограничной периферией и политическим центром государства.

Задаваясь вопросом о том, что же связывает политический центр и погранич­ную периферию государства, следует выделить прежде всего культурные смыслы, исторически сформированные (и находящие отражение в «официальной» исто­рии), заложенные в национальной идее и государственной идеологии и воспроиз­водящиеся в образовательном процессе, культурные «маркеры» пространства, язык, а также инфраструктуру - как правовую, так и инфраструктуру в собственном смысле слова (транспортную, городскую, энергетическую, социальную, ин­женерную, военно-инженерную).

Именно состоянием совокупности этих элементов и определяется в настоящее время состояние пограничной безопасности страны. В этой связи несколько под­робнее хотелось бы остановиться на проблеме города: именно он в условиях «криминальной глобализации» и «управляемого» хаоса принимает на себя основ­ные тяготы «глобальной мятежевойны», главным театром которой становится психологическая сфера. Именно приграничные города (в том числе и малые, и мо­ногорода), где вырабатываются представления о картине окружающего мира, включающие все символы-формы общественной жизни и быта, где в образова­тельном процессе воспроизводятся национальная идея и образы пространства - собственного и сопредельного, - становятся важнейшим фактором национальной безопасности: «глобальная мятежевойна» превращает каждый из них одновремен­но и в укрепленный район, и в культурный «маркер» пространства, «плацдарм» геокультурного влияния центра на пограничной периферии. В России этот вопрос приобретает особую остроту, поскольку культурно-психологическое давление на жителей приграничных регионов оказывается как со стороны так называемых «национально-освободительных» (сепаратистских по сути) движений, ведущих партизанскую войну за отторжение части территории страны по этноконфессиональному принципу, так и со стороны ряда государств - традиционных субъектов «классической» войны, одновременно активизирующих и политику силы в собст­венном смысле (в форме традиционного военного строительства), и политику «мягкой силы» ("soft power") - культурное давление на приграничные регионы. Весьма показателен здесь пример Китая, модернизирующего свои вооруженные силы и осуществляющего политику «мирной экспансии» в отношении дальнево­сточных и сибирских приграничных территорий РФ, в том числе путем внедрения на них «китайского элемента» в городскую культуру и образовательную среду; это тем более чревато серьезными геополитическими последствиями, потому что происходит в отсутствие у России национальной идеи и внятно артикулированной государствен­ной идеологии, а также в условиях слома отечественной образовательной традиции.

Стратегическое значение инфраструктуры приграничных территорий состоит и в образовании за счет нее опорного каркаса - остова, придающего территории определенную конфигурацию, формирующего и «держащего» ее в качестве «про­странственной скрепы» между центром и пограничной периферией, и способность элементов военно-инженерной инфраструктуры трансформироваться со временем в гражданскую превращает ее в социально-политическую опору государства в приграничных регионах, а сотрудников пограничных органов - в представителей центральной власти. В свою очередь и принципы организации пограничной служ­бы (наряду с принципами военного строительства) исторически выполняли функ­цию «пространственной скрепы», особенно в случае сложносоставных государств с высокой степенью этнической, политико-административной, хозяйственной и цивилизационной гетерогенности пограничной периферии, что в современных условиях позволяет видеть в пограничной службе «несущий» элемент противо­действия не только «криминальной», но и политической глобализации.

Весьма показателен в этом смысле пример пограничной политики ФРГ, со­ставляющей (вместе с Францией) ядро Евросоюза: фактическое превращение вос­точных соседей Германии в «привратников» ЕС, увеличение численности (и тех­нической оснащенности) Федеральной пограничной охраны прежде всего на восточном направлении, а также создание и поддержание усилиями СМИ негативно­го образа «эмигранта с востока» (Буршель б. г.) свидетельствуют отнюдь не в пользу глобальной унификации политического пространства и всеобщего «размы­вания» границ. Другое дело, что концепция «прозрачности границ» успешно при­меняется в отношении внутренних границ объединенной Европы, поскольку меж­ду объединяющимися сторонами согласованы все политические и экономические вопросы, отсутствуют территориальные претензии и ликвидированы причины, способные породить конфликты. Однако, как показывает пример Германии, барь­ерные функции внешних границ ЕС, все более приобретающих вид «крепости Ев­ропы», увеличиваются в той же степени, в какой снижаются внутри Евросоюза, причем гарантом безопасности этих границ выступает блок НАТО, что наглядно подтверждает еще одно положение теории политического реализма Г. Моргентау: базовым понятием мировой политики по-прежнему остается национальный инте­рес, определяемый в терминах власти/силы, содержание которого, равно как и способ властвования, обусловлено политическим и культурным контекстом. Как показывает современная политическая практика, концепт «национального интере­са», в эпоху расцвета либеральной парадигмы рассматривавшийся наравне с госу­дарством в качестве «уходящей натуры» (см., например: Rosenau 1990; Цыганков 1994) и подвергавшийся критике даже такого приверженца политического реализ­ма, как Р. Арон (Aron 1984: 97-102), сохранил свое значение и с выходом на меж­дународно-политическую арену «акторов вне суверенитета» - негосударственных субъектов мировой политики, поскольку таковые либо имеют своей целью созда­ние собственного государства (или квазигосударства), либо (вольно или невольно) в конечном итоге реализуют интересы «третьих» геополитических центров силы.

Сохранение (несмотря на активное внедрение концепта «политической глоба­лизации») национального интереса в качестве фундаментальной категории меж­дународных отношений и геополитики находит свое отражение в нарастании в государствах и Евросоюза, и АТР тенденции к расширительной трактовке катего­рии национальной безопасности и секьюритизации таких сфер, как энергетика и экономика в целом и даже Интернет. В этих условиях проводимый политической элитой России курс на десекьюритизацию границы - выведение пограничных проблем из сферы безопасности - свидетельствует об отказе от политики нацио­нальных интересов, несмотря на все попытки прикрыться государственнической риторикой. В пользу такого понимания десекьюритизации говорят и перенесение на пограничное пространство России интеграционной модели так называемой «старой» Европы и формата «прозрачных» внутренних границ Евросоюза, в том числе в форме лишения пограничной службы военной компоненты (в условиях значительного снижения уровня обороноспособности ВС России и сокращения численности пограничных органов при сохранении Россией своих коалиционных обязательств по охране государственных границ ряда членов СНГ и ЕврАзЭс), и реорганизация пограничной службы РФ по административно-территориальному принципу. Подобный подход к пограничному строительству и в предыдущие ис­торические эпохи неоднократно приводил к распаду сложносоставных государств; современная же российская «суверенная демократия» реализует его в условиях сохранения нормативной правовой базы этнополитической дезинтеграции погра­ничного пространства страны, олигархизации (и «феодализации») региональной власти и критического с точки зрения территориальной безопасности России различия в развитости инфраструктуры приграничных регионов, особенно между ев­ропейской и азиатской частями страны.

Подобного рода пограничную политику, являющуюся наглядным примером успешной информационной войны, проходящей под лозунгом политической гло­бализации, весьма недвусмысленно характеризует высказывание И. Зевелева вре­мен первого президентского срока В. Путина: «Путин же делает... шаги, которые можно назвать "десекьюритизацией". Он выводит трения, существующие у России во взаимоотношениях с Западом, из сферы безопасности. <...> Происходит переос­мысление места России в мире и в системе международной безопасности. Путин... акцентирует не роль России как самостоятельного центра силы, а ее интеграцию в мировое сообщество. Он заявляет о своем стремлении интегрировать Россию в мир, где Запад в целом и - прежде всего - США лидируют. Путин приступил к изменению проецируемого вовне образа России: желаемый им образ - это не центр силы в многополярном мире, а европейская страна» (Зевелев 2002).

«Второе пришествие» государства как субъекта мировой политики и концепта «национального интереса» (а также таких его постоянных спутников, как геополи­тика и геостратегия) со всей остротой потребовало пересмотра теоретико-методологических подходов к исследованию территориальности применительно к условиям экологической и информационной глобализации. При этом, говоря о кризисе Вестфальской системы международных отношений и суверенитета, сле­дует отметить и проблему кризиса современных геополитики (Миньяр-Белоручев 2008: 207) и геополитологии («отрасли, занимающейся геополитикой как изучае­мым типом политической мысли и политической практики» [Цимбурский б. г.]). Согласимся с мнением П.М. Галлуа (Gallois 1990) и его интерпретацией П.А. Цыганковым: «...революция в средствах связи и транспорта, развитие ин­форматики и появление новейших видов вооружений радикально изменяют отно­шения человека и среды, представления о „больших пространствах" и их роли» (Цыганков 1994). Однако, как уже отмечалось выше, эти проявления информаци­онной глобализации и научно-технического прогресса едва ли «делают устарев­шим и недостаточным понимание силы и могущества государства как совокупно­сти его пространственно-географических, демографических и экономических фак­торов» (Там же): здесь, по-видимому, следует говорить лишь о том, что сегодня такое понимание становится возможным только в рамках междисциплинарного подхода.

Междисциплинарными становятся сегодня и исследования пограничного про­странства государства, образовавшие недавно выделившуюся из геополитики са­мостоятельную отрасль научного знания - погранологию, требующую разработки собственной теоретико-методологической базы. Помимо унаследованной от самой геополитики теоретико-методологической неопределенности, затрудняющей вы­явление причинно-следственных связей, проблемами новой отрасли знания стали неоднозначность и размытость дефиниций и то, что, несмотря на частое употребле­ние применительно к пограничной сфере терминов «система» и «системный ана­лиз», эта сфера практически не рассматривается в качестве сложной системы, так что при ее изучении не используются ни системный, ни системно-деятельностный (см., например: Щедровицкий 1983; Юдин 1997; Поздняков 2008), ни информационно-деятельностный (Полищук 2002; Арлычев 2005) подходы. Поскольку же по-прежнему значительным остается разрыв между естественно-научным и гумани­тарным знанием, практически не допускающим какую бы то ни было обусловлен­ность социальных процессов и явлений природными (физическими, биологиче­скими, космическими и пр.) факторами, анализ геополитических процессов осу­ществляется вне связи с природной средой. Результат - абсолютизация социально­го детерминизма (тут же делающего исследователя «жертвой» теоремы о неполноте К. Гёделя) и избыточная «мифологизация» геополитики, превращаю­щая ее из сферы научного знания в форму мистического учения, в чем в значи­тельной мере кроются истоки малой креативности современной отечественной (и не только) теоретической и практической геополитики, подменяющей геополи­тическое моделирование малопродуктивными с методологической точки зрения рассуждениями о положении России между Востоком и Западом и об одно-, двух- или многополярном мире, а государственную политику и стратегию - ситуацион­ным реагированием.

При этом, как ни парадоксально, современная геополитическая методология оказывается одинаково равнодушной и к физике, и к метафизике. Так, с одной стороны, ни многочисленные исследования в области ритмов и циклов живой природы, социально-экономического развития и исторического процесса (и при­знание продуктивности «натуралистического» - организменного, гомеостатического - подхода [см., например: Долматова 2009; Теслинов 2000; 2001]), ни тради­ции философии космизма практически не повлияли на отношение не только гео­политики, но и в целом современного обществознания к социально-политической сфере как к «высшей» по отношению к «низшей» области физических закономер­ностей, что до сих пор аргументируется ссылками на физикализм XVIII в., - хотя представители квантовой физики (начиная с Э. Шрёдингера) неоднократно отме­чали значительное сходство между «квантовой» реальностью и картиной мира религиозно-философских концепций Востока (см., например: Шрёдингер 2005; Капра 1994; Данилевский 2005). С другой стороны, метафизика до сих пор либо остается едва ли не «ругательным» термином, либо используется в качестве теоре­тического обоснования «геополитического мистицизма и эзотеризма». Между тем глобализация делает все более актуальными исследования таких метафизических проблем, как онтология геополитического мира и основы «тождества личности», в том числе «системной памяти»3, связывающей воедино сегодняшнюю политиче­скую и социальную идентичность человека с его предшествующими политически­ми и социальными идентичностями.



Таким образом, ответ на вызов «кризиса мироуправления» предполагает ос­мысление возрастающей роли государства и государственных границ (а с ними и политической идентичности) как «несущих» элементов глобальной миросистемы, обеспечивающих ее жизнеспособность, и выработку научной парадигмы геополи­тики и геостратегии на основе междисциплинарного подхода. При этом необхо­димость поиска адекватного ответа на вызовы глобализации все настоятельнее требует возвращения отечественного научного сообщества на позиции политиче­ского реализма, если, конечно, таковое научное сообщество мыслит свое участие в глобализационных процессах в качестве их субъекта, а не объекта.
Литература
Арлычев, А.Н. 2005. Сознание: информационно-деятельностный подход. М.: КомКнига.

Барма, Н., Вебер, С., Ратнер, Э. 2008. Мир без запада. Россия в глобальной поли­тике 4. Интернет-ресурс. Режим доступа: http://www.globalaffairs.ru/numbers/33/ 9969.html

Бекетов, Н.В. 2009. Глобализация как процесс формирования информационно- экономического пространства: социальные аспекты развития мировой и национальной экономических систем. Век глобализации 1: 28-32.

Бородачей, Т. 2009. Новый стратегический союз. Россия и Европа перед вызова­ми XXI века: возможности «большой сделки». М.: Европа.

Буршель, Ф. [Б. г.] Вовлечение населения в деятельность пограничной службы Германии на немецко-польской границе. Интернет-ресурс. Режим доступа: http://www.indepsocres.spb.ru/bursh_r.htm

Вебер, А.Б. 2009. Современный мир и проблема глобального управления. Век глобализации 1:3-15.

Владимиров, А.И. 2007. Концептуальные основы Национальной стратегии Рос­сии: политологический аспект. М.: Наука.

Голдстоун, Дж. 2009. Где искать источники экономического роста в нашем из­менчивом мире? Международная конференция «Возвращение политэкономии: к ана­лизу возможных параметров мира после кризиса». Москва, 11-12 сентября. Стено­графический отчет. Интернет-ресурс. Режим доступа: http://www.inop.ru/files/polit_ teor_st_l.doc

Гринин, Л.Е. 2008. Глобализация и процессы трансформации национального су­веренитета. Век глобализации 1: 86—97.

Гринченко, С.Н. 2004. Системная память живого (как основа его метаэволюции и периодической структуры). М.: ИПИ РАН, Мир.

Данилевский, И.В. 2005. Структуры коллективного бессознательного: Квантовоподобная социальная реальность. 2-е изд., испр. и доп. М.: КомКнига.

Долматова, С. 2009. Как устойчивый рост подменил жизнеспособное развитие. Международная жизнь 2-3.

Зевелев, И. 2002. Россия и США в начале нового века: анархия - мать партнерст­ва. Pro et Contra 7(4).

Капра, Ф. 1994. Дао физики. Исследование параллелей между современной физи­кой и мистицизмом Востока. СПб.: ОРИС, ЯНА-ПРИНТ.

Лордон, Ф. 2009. Адье, глобализация! Выход из кризиса в регионализацию. Меж­дународная конференция «Возвращение политэкономии: к анализу возможных пара­метров мира после кризиса». Москва, 11-12 сентября. Стенографический отчет. Интернет-ресурс. Режим доступа: http://www.inop.ru/files/polit_teor_st_l.doc

Медведев, Д.А. 2009. Выступление на международной конференции «Современ­ное государство и глобальная безопасность» 14 сентября 2009 г. Ярославль. Прези­дент России. Выступления и стенограммы. Интернет-ресурс. Режим доступа: http://www.kremlin.ru/transcripts/5469

Миньяр-Белоручев, К.В. 2008. Российская геополитика в контексте глобализа­ции: проблемы методологии. В: Абылгазиев, И.И., Ильин, И.В. (ред.), Глобалистика как область научных исследований и сфера преподавания. М.: ФГП МГУ.

Поздняков, А.И. 2008. Системно-деятельностный подход в военно-научных ис­следованиях. М.: ВАГШ.

Полищук, С.В. 2002. Информационно-деятельностная структура знания и ин­формационный подход. Межрегионапьная научно-практическая конференция «Под­готовка специалистов в современных условиях: ценности, цели, результаты»: сб. ма­териалов. Абакан.

Рормозер, Г. 1996. Кризис либерализма / пер. с нем. М.: ИФ РАН. Интернет- ресурс. Режим доступа: http://www.philosophy.ru/iphras/library/roimoz.html

Сорокин, П.А. 2000. Социальная и культурная динамика. Исследование измене­ний в больших системах искусства, истины, этики, права и общественных отноше­ний. СПб.: Изд-во Русского христианского гуманитарного ин-та.

Теслинов, А.

2000. Гомеостаты в естественных целостностях. В: Горский, Ю. М. и др. (сост.), Гомеостатика живых, природных, технических и социальных систем. М.: СГИ.

2001. Гомеостатика в организационном управлении. Информационные технологии в науке, образовании, телекоммуникации и бизнесе: Труды XXVIII Международной конференции IT+SE'2001. Ялта; Гурзуф.

Тихомиров, Ю.А. 2007. Управление на основе права. М.: Формула права.

Тынянова, О. Н. 2008. Сила и слабость вертикали власти. Россия в глобальной по­литике 6(4): 149-157.



Уткин, А.И. 2001. Мировой порядок XXI в. М.: Издатель Соловьев; Алгоритм.

Филиппов, А. 2006. Суверенитет как политический выбор. В: Гараджа, Н. (сост.), Суверенитет: сб. М.: Европа.



Фурсов, А.И.

2006. Рукотворный кризис. Золотой Лев 95-96. Интернет-ресурс. Режим доступа: http://www.zlev.ru/95_l 0.htm

[Б.г.а] Корпорация-государство. Доклад на заседании клуба «Красная площадь». Интернет-ресурс. Режим доступа: http://www.intelros.ru/index.php7newsicH124

[Б.г.б] Силовая глобализация. Интернет-ресурс. Режим доступа:



http://rutube.ru/ tracks/2102222.html?v=a02834bf8958a8c268e 616с0еbс 13b82

Цимбурский, В.Л. [Б. г.] Геополитика как мировидение и род занятий // Библиоте­ка РГИУ. Интернет-ресурс. Режим доступа

http://www.i-u.ru/biblio/archive/cimburskiy_ geopolitica_as_mirovidenie/#top

Цыганков, П.А. 1994. Геополитика: последнее прибежище разума? Вопросы фи­лософии 7-8. Интернет-ресурс. Режим доступа: http://www.philosophy.ru/library/vopros/ 66.html#_ednrefl 3

Чихарев, И.А. [Б. г.] Кризис мироуправления. Сетевой портал журнала «ПО­ЛИС». Интернет-ресурс. Режим доступа: http://www.polisportal.ru/Chicharev_crisi.html

Чумаков, А.Н. 2006. Метафизика глобализации. Культурно-цивилизационный контекст. М.: Канон+, Реабилитация.

Шрёдингер, Э. 2005. Мой взгляд на мир / пер. с нем. Р.В. Смирнова. М.: КомКнига.

Щедровицкий, Г.П. 1983. Системодеятельностный подход в анализе и оценке места и функций естественно-научных картин мира в современном мировоззрении. Научная картина мира как компонент современного мировоззрения: материалы сим­позиума. М.; Обнинск.

Юдин, Э.Г. 1997. Методология науки. Системность. Деятельность. М.: УРСС. Якунин, В.И., Багдасарян, В.Э., Сулакшин, С.С. 2009. Новые технологии борьбы с российской государственностью. М.: Научный эксперт.

Aron, А. 1984. Paix et Guerre entre les nations. Paris: Calmann-Levy.

Gallois, P.M. 1990. Geopolitique. Le voies de la puissance. Paris: Plon.

Morgenthau, H.J.

1952. A Critical Examination of American Foreign Policy. New York: Alfred A. Knopf.

1955. Politics among Nations. The Struggle for Power and Peace. 2nd ed. New York: Alfred A. Knopf.

1960. The Purpose of American Politics. New York: Alfred A. Knopf.



Parker, W.H. 1982. Mackinder. Geography as an Aid to Statecraft. Oxford: Clarendon Press.

Rosenau, J. 1990. Turbulence in World Politics: A Theory of Change and Continuity. Princeton, NJ: Princeton University Press.


1 Весьма показательна в этом смысле и формулировка А. И. Уткина «Гегемония вместо баланса сил», вынесенная в качестве названия главы монографии (Уткин 2001: 16). См. также: Тихомиров 2007: 475 - 484; Вебер 2009: 3-15; Фурсов б. г. б.

2 Подробнее о политико-правовом аспекте проблемы разграничения компетенции между федеральным центром и приграничными субъектами РФ см.: Тынянова 2008: 149-157.

3 Термин С. Н. Гринченко (см.: Гринченко 2004).





Мужчина озабочен тем, что о нем думают; для женщины важнее, что о ней говорят. Теодор Готлиб Гиппель
ещё >>