Василий Аксенов Любовь к электричеству - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Магическая семерка зимы 1 25.02kb.
Василий Аксенов таинственная страсть (роман о шестидесятниках) 39 5854.89kb.
Василий аксенов золотая наша железка 22 2171.36kb.
Василий аксенов 15 3740.62kb.
Василий Павлович Аксенов Скажи изюм 26 4990.53kb.
Василий Аксенов. Остров Крым Изд: Журнал "Юность" Иллюстрации: Златковский... 35 5710.51kb.
Василий Аксенов новые рассказы 19 3511.69kb.
Василий Аксенов Москва Ква Ква 35 4308.8kb.
Литература нф А619762 Аксенов, В. Аврора Горелика : пьесы / В. 1 45.52kb.
А- аксёнов Иван Романович, 1914 г р., сержант, в июле 1943 г погиб... 1 285.52kb.
Василий аксенов бумажный пейзаж 6 2189.33kb.
Так шагали в бессмертие сыновья шахтерской земли 1 80.93kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Василий Аксенов Любовь к электричеству - страница №1/13

Василий Павлович Аксенов Любовь к электричеству: Повесть о Леониде Красине





Василий Аксенов

Любовь к электричеству




Глава I

Ни в чем предосудительном не замечен

Да ведь не кричать же! Не барабанить же в чужие двери! Ну вот, ну вот, скоро уже кофейня… Черт его занес в Авлабар! Гюли могла бы и подождать!

Дождь не уставал. Казалось, что идешь сквозь ночь, раздвигая стеклярусные шторы. Бурные потоки с пузырями неслись вдоль узких тротуаров. Мтацминда уже слилась с черным небом. Тифлис погрузился во тьму. Сквозь ставни кое где струился слабый керосиновый свет. Но ведь не бросаться же к этим ставням, не молотить же в них, не вопить! Да и есть ли причина для такой паники? Силуэт, мелькнувший под фонарем? Юноша в нахлобученной фуражке, толкнувший его плечом и буркнувший «pardon»? Что они хотят со мной сделать? Нужно подойти, объясниться; я ведь и не знаю ничего, кроме… кроме ерунды сущей… Да, может быть, и юноша то этот – случайный, совершенно случайный, равнодушный прохожий, иностранец, в конце концов?

Расскажу все, что знаю. Да, все. Жизнь дороже. Молодая жизнь дороже. Расскажу все, а потом уеду в Персию. Расскажу и попрошу помиловать. Помилуйте Христа ради!

Авессалом Арчаков не мог сдвинуться с места от страха. Он стоял, прислонившись к причудливо изогнутой чугунной решетке, на крыльце какого то словно вымершего дома. Вернее, не он сам стоял – тело его стояло, тело Авессалома Арчакова, с которым хозяин его ну никак не мог сладить.

Впереди на углу тускло желтел спуск в спасение – в кофейню «Отрада». Изредка из «Отрады» поднимались, качаясь, пьяницы и, набычившись, шли через дождь, никого не боясь, – счастливцы!

Арчаков двинул таки свое тело вперед, начал поднимать и опускать ноги. С каждой секундой «Отрада» приближалась. Арчаков уж совсем было осмелел, когда впереди скрипнула дверь и в полоске света появился юноша. Невысокий и ладный, как гимнаст, с тонкими усиками и сахарной улыбкой, он даже не взглянул на Арчакова, нелепо разъехавшегося в луже, он возился с зонтом и что то тихо говорил тоненькой барышне, провожавшей его. Да да, даже не глядел на Арчакова, ему не было до него никакого дела, у него несомненно голова была занята своими амурными делишками. Эдакий франт с Головинской, может быть, и князь, завел себе романчик в Авлабаре с купеческой дочкой или внучкой, внучкой штучкой, курочкой дурочкой.

Подбадривая себя этой нехитрой рифмовкой, Арчаков дотащился до «Отрады», где обычно после свидания со своей шерочкой машерочкой со зверским таким молодечеством хлопал рюмку коньяку и таинственно подмигивал хозяину, а потом тыкал себя большим пальцем в грудь и сокрушенно тряс головой – перед вами, мол, старый греховодник.

Двадцатипятилетний Авессалом очень любил напустить туману, просто таки обожал недомолвки, ухмылки, кивочки, подмигивания, многосмысленные фразы. Очень он любил показать публике, что он не просто так себе железнодорожный конторщик, что за его плечами тайна, скрытый смысл, грех или опасное дело.

Хозяин, знавший Арчакова, выбежал из за стойки.

– Что с вами, господин? На вас лица нет.

– Шалва батоно, пошли мальчишку за извозчиком, – синими губами пробормотал Арчаков, – а мне, Шалва батоно, дай коньяку…

Он упал на стул и закрыл лицо руками. В этом был некоторый театральный эффект. Сквозь пальцы он осмотрел зал и огорчился. Никто, кроме хозяина, оказывается, и не обратил внимания на его столь драматический приход.

В углу за большим столом пировала компания – человек десять. Только и слышно было «за мудрого», «за высокочтимого», «за нашего дорогого гостя»…

Заглянула в дверь лукавая худая физиономия кинто. С усов его еще текла вода.

– Привет честной компании! – крикнул кинто и подмигнул сразу двумя глазами. – Есть хороший товар!

Хозяин шуганул бродягу оскорбленным за честь заведения басом.

Все это Авессалом слышал как бы из под воды, все как бы плыло перед ним.

– Послал мальчика за фаэтоном, господин, – сказал хозяин, наливая ему коньяку.

Арчаков не успел и отхлебнуть живительного напитка, как в кофейню спустился и сбросил на стул крылатку… некий юноша… да да, это тот самый… ужасный… Он не терял его из виду весь этот день, а может быть, и всю неделю… может, все время с того проклятого утра, когда разошлись швы на ящике и Арчаков увидел…

Юноша сел напротив Арчакова и спросил бутылку вина.

Он поднял стакан и приветливо кивнул совершенно уже липкому, как мышь, Авессалому.

– Гагемарджос! Будьте здоровы!

Вошли еще двое в студенческих фуражках и сели справа от Арчакова. Они улыбались ему. Компания, пировавшая в углу, тоже обернулась к нему, улыбчивая, мягкая.

– Гагемарджос, генацвале, гагемарджос!

Хозяин перетирал посуду и прямо весь лучился. Какие у него собрались приятные господа!

Авессалом хотел было встать – ноги не слушались.

– Шалва батоно… – еле слышно позвал он хозяина, не в силах шевельнуть окоченевшими членами.

Вдруг движения вернулись к нему, но в каком то непристойном суетливом, трепещущем виде. Достав из жилетного карманчика серебряный рубль, он протянул его хозяину. Рубль прыгал в дымном воздухе «Отрады».

Тот самый, тот ужасный медленно встал и подошел к Арчакову. Опершись на стол кулаками, он приблизил к Арчакову свое лицо, чуть тронутое оспой. Зрачки его были похожи на затуманенное от холода темное стекло.

– Хочешь – убью? – тихо, но вполне, вполне отчетливо спросил он.

– Нет! – с исключительной искренностью ответил Арчаков.

– Иди за мной!

В сводчатой темной комнате, в которой, казалось, навеки устоялся запах вина и нечистот, к Арчакову приблизились три пары глаз и еще один пустой зрачок – бельгийского пистолета.

– Ну, теперь рассказывай!

– Дай ему коньяку, Ладо! Еще помрет!

– Пей и рассказывай!

Арчаков жадно выхлестал полстакана – дрожь унялась…

– Кто вы? – тихо вымолвил он.

Юноши молча усмехнулись. Пустой зрачок приблизился.

– Кто вы? – умоляюще сложил руки Авессалом.

– Он хочет знать, кто мы, – сказал тот, кого назвали Ладо. – Он хочет знать, кого предавать – охранку или революционеров.

– Мы социал демократы… и он это прекрасно знает, – сказал тот, что держал в левой руке револьвер.

Авессалом вздрогнул, уронил голову в ладони и быстро заговорил.

Он начал рассказывать о своем кружке, о том, что участвовал в собраниях…

Раздался смех.

– Ну да, какие уж это были собрания, так, пикники, куда уж нам до вас, господа социал демократы… до вас, товарищи…

– Собака тебе товарищ!

– Pardon! И вот недавно я, Авессалом Арчаков, оформлял груз в шестом пакгаузе, и при этом присутствовали… гм… хм…

– Старшина артели грузчиков Гулиава и городовой Потапов?

– Да, господа, вы совершенно правы, именно эти лица. В пакгаузе было много грузов разных фирм, и среди них несколько ящиков фирмы «Перетти и Мирзоянц» – из Баку через Москву в Либаву. Да, господа, при передвижке совершенно случайно у одного ящика разошлись швы и выпала пачка… хм… литературы, листовки, листовки, господа, прокламации!

Арчаков сразу понял, что это такое, потому что все таки на пикничках иной раз и зачитывалось нечто подобное. Быстро сунув пачку обратно, он накричал на грузчиков, велел поаккуратнее зашить ящик, обернулся и увидел, что старшина грузчиков и городовой смотрят на него как то странно. Да, он похолодел, да, похолодел, господа… Нервы никуда не годятся, напрочь расшатаны революционной деятельностью.

Неужели Гулиава и Потапов догадались, что за груз в ящиках фирмы «Перетти и Мирзоянц»! Но почему они молчат? Ждут его действий – ведь он здесь главный. А может быть, они ничего и не поняли, а просто смотрят на него с привычной своей воловьей тупостью?

Всю ночь Арчаков думал об этих взглядах, всю ночь прислушивался – может, уже идут за ним?

Под утро возникли какие то непонятные зловещие звуки. Они приближались. Он бросился к окну и увидел конницу. Медленно по их улице в сторону Кутаисского тракта шел драгунский полк. Он долго смотрел на это движение, на покачивающихся в седлах драгун, на темляки сабель, на карабины, на лица – одно к одному, усатые, без тени сомнений, без тени чувств, на мощные матово светящиеся крупы лошадей. Им не было конца, этим драгунам… Потом пошли артиллерийские упряжки, пушки, зарядные ящики… Куда двигались эти войска?

Арчакова охватил ужас, когда он представил себе всю мощь, малая толика которой прошла сейчас под его окнами, и всю империю от Царства Польского до японских морей, всех драгун и казаков этой империи, все пушки и новое адское оружие – пулемет, всех жандармов и околоточных надзирателей… А броненосные эскадры, закрывающие своим дымом полнеба? И все это движется непостижимыми для малых сих путями, все движется целенаправленно по мановению руки венценосца… Что рядом с этим жалкие бумажки, взывающие к справедливости? Что такое демократия, конституция, парламент? Что такое он, Авессалом Арчаков? Как эфемерна его…

– Ну, довольно, – оборвал его юноша по имени Ладо. – Короче говоря, утром ты был уже в охранке. Кто тебя допрашивал?

– Его высокоблагородие полковник Шаринкин.

Трое многозначительно переглянулись.

– Они держали меня двое суток, – забормотал Арчаков. – За ночь ящики с прокламациями куда то исчезли. Арестованы были и Гулиава, и Потапов, и еще ряд лиц со станции. Оказалось, что фирмы «Перетти и Мирзоянц» не существует ни в Тифлисе, ни в Баку, а ящики были отправлены из Баку, господа… Там, возможно, тоже кого то взяли…

– Федералистов всех выдал? – спросил «пистолет».

– Всех, кого знал… Но их не тронули, господа… На третий день и меня выпустили.

– Подписку давал?

– Да.


– Какое получил задание?

– Господа! Можете мне не верить…

– Слушай, Арчаков, ты должен понять, что теперь вся твоя жизнь взята на мушку. Броненосные эскадры венценосца и даже его высокоблагородие не спасут тебя от этой штучки… Говори!

– Мне поручили усилить свою революционную деятельность, нащупать связь с вами, господа, с другими кружками… Сообщать полиции все, что я услышу о Нине…

– О какой Нине?

– Не знаю… Они сказали: «Как услышишь что нибудь о Нине, сразу беги сюда». Кроме того, их интересует человек по имени Никитич…

– Ну, иди, Арчаков, гуляй пока. Но мы о тебе помним, знай.

…«Теперь уже совершенно необходимо уехать в Персию», – подумал Арчаков, и тут же от стены навстречу ему отошел мокрый мужичонка с рысьими глазами. Охранка!

На исходе 1903 года Тифлис заливали бесконечные дожди…


ПОЛИЦИЯ


Департамент полиции. 1891 г.

О сыне надворного советника

Леониде Борисове Красине:

…Листок негласного надзора составлен 3 мая 1891 г. после исключения Л.Б. Красина из С. Петербургского технологического института за участие в беспорядках во время похорон Шелгунова.

Отец Борис Иванов – окружной исправник в Тюмени;

мать – Антонина Григорьева;

брат – Герман, 20 л., б. студент СП технологического института, исключен 19.4.91, выбыл в Варшаву;

братья Александр 15 лет, Борис 7 лет, сестра Софья 13 лет – при родителях…

Господин товарищ министра признал нужным воспрепятствовать Леониду Борисову Красину жительство в столицах и городе Казани в течение трех лет.


Из письма с подписью «Леонид Красин»

из Н. Новгорода Ефимову А. И. в С. Петербург:

…Может быть, виды «государственной безопасности» и побудят кого следует воспрепятствовать мне докончить образование (образованный техник почему то признается более вредным, чем недоучка), но я все же буду пробовать пристроиться к этой сфере деятельности.

Вообще радужных надежд на возвращение не питаю, потому что Делянов… с истинно министерскою беззастенчивостью аттестует «подлецами, мерзавцами, мошенниками» всех выгнанных за шелгуновские похороны… оказывается, что Шелгунов то «с Чернышевским был знаком!». Вот ведь каким заядлым преступником оказывается похороненный нами старик!!.


Из письма Военного министра. 3 июля 1892:

Леонид Красин, состоящий с октября 1891 года вольноопределяющимся в войсках, расположенных в Нижнем Новгороде, арестован и передан в Московское губернское жандармское управление для привлечения к дознанию.

…Военному Министерству не было известно ни об исключении этого молодого человека из СП технологического института, ни о высылке его из столицы…


Справка 3 го Делопроизводства:

…В 1892 году Л. Б. Красин был привлечен к дознанию по делу о Московском тайном кружке… При обыске у него нашли письмо, писанное к родным и неотправленное, где автор дерзко порицает действия Правительства и изъявляет решимость примкнуть к протестующей молодежи…




В Департамент полиции от и. д.

воронежского губернатора. 16 декабря 1894:

…привлеченный в качестве обвиняемого в государственном преступлении и отданный под особый надзор полиции дворянин Леонид Борисов Красин не принял присягу на верноподданность Его Величеству Государю Императору…

…От Департамента полиции объявляется сыну надворного советника запасному унтер офицеру Л. Б. Красину, что на основании Высочайшего повеления… он, Красин, подлежит по исключении из числа чинов запаса армии одиночному тюремному заключению на три месяца с подчинением затем в одном из северо восточных уездов Вологодской губернии надзору полиции на три года…

…Заключен в Воронежскую тюрьму сроком на три месяца по предложению Господина Товарища Министра Внутренних дел.




Из прошения Его Высокопревосходительству

Господину Министру Внутренних дел

сына надворного советника Леонида Красина

от января 1895:

…продолжительное одиночное заключение в Московском тюремном замке крайне неблагоприятно повлияло на мое здоровье, послужило источником упорной грудной болезни… делающей для меня настоятельно необходимым пребывание в местах, где всегда можно было бы пользоваться советами врачей и где климатические условия были бы по возможности благоприятны или по крайней мере привычны для моего организма; ни того, ни другого нельзя ожидать в глухих местностях северо восточной части Вологодской губернии…

…Почтительнейше ходатайствуя перед Вашим Высокопревосходительством о разрешении мне отбыть срок наказания в месте постоянного жительства моих родителей, я имею в виду не только удовлетворение своей собственной сыновней потребности, но и возможное облегчение того нравственного бремени, которым лежит на моих родителях постигшая меня участь.

Прискорбное стечение обстоятельств… прервало и мое техническое образование в Технологическом институте, в котором мною успешно пройдены первые 3 курса; эта подготовка, при склонности моей к технической деятельности, позволила мне пользоваться по оставлении Петербурга всяким представлявшимся случаем для работы в этой области. Так, я участвовал: 1. в работах по устройству нефтяного отопления на фабриках села Кохмы и городов Шуи и Иваново Вознесенска; 2. в работах по нивелировке, составлению смет… в бытность свою кондуктором инженерных войск в г. Нижнем Новгороде; 3. в возведении хозяйственных построек в новом лагере 12 го пехотного Великолуцкого полка в г. Туле; 4. в проведении линии конно железной дороги в том же городе; 5. в работах в селе Колач… в качестве техника на Бутурлиновской ветви строящейся Балашово Харьковской жел. дороги.

…Питая надежду, что Вашему Высокопревосходительству угодно будет принять вышеизложенные обстоятельства во внимание, я решаюсь почтительнейше просить о зачете мне в наказание времени, проведенного в предварительном тюремном заключении, о возможном применении ко мне милости Высочайшего Манифеста и о замене назначенных мне для житья северо восточных уездов Вологодской губернии городом Иркутском… который как одно из средоточий работ по постройке великого Сибирского железнодорожного пути позволит рассчитывать на возможность практики и заработка по технической части…
…На запрос Министерства внутренних дел от 24.3.95, не встречает ли иркутский Генерал губернатор препятствий к высылке Красина в Иркутск, Генерал губернатор Горемыкин ответствовал: «Не встречаю».


Из письма воронежского губернатора

в Департамент полиции (апрель 95):

…сын надворного советника Л. Б. Красин 23 февраля сего года приведен к присяге на верность подданства…




* * *

Он вошел в буфет первого класса и небрежно протянул швейцару свою богатую меховую шапку, подаренную вчера старым другом Робертом Классоном. Менее уверенно он освободился от видавшего виды коврового портпледа, приобретенного еще в пору студенческого питерского житья и служившего ему по назначению, а также в качестве подушки, кресла, а иногда и единственного друга по всем тюрьмам и этапам. Он дерзновенно улыбнулся в глаза швейцару, но тот с изумлением уставился на его сапоги, и только вошедший купчина отвлек его от этого зрелища.

Что ж такого особенного в его сапогах? Нормальные, почти целые сапоги. Бесформенные? Пусть бесформенные, но зато начищены то как! Какой неотразимый блеск! А как разит ваксой! Сразу на всю залу!

Вон барышня в углу морщит носик, даже не понимая, откуда проник этот мощный запах.

Бодро прошествовал мимо барышни и занял столик у окна, выходящего прямо на перрон.

– Графинчик, закуски, кофию и «Биржевые ведомости», – распорядился он и замер, напрягся, стиснул зубы, чтобы скрыть восторг, когда на стол легла месячная «Биржовка» на лакированной палке.

Да да, вот так запросто спросить газету, читать газету без разрешения его высокоблагородия полковника Иванова, подцеплять вилочкой ломтики семги или грибок, не напрягаться при резких звуках за спиной – это не «глазок» открылся, а просто кто то двинул стул… Вот это и есть свобода, и пахнет она лимончиком, чистой скатертью, свежим хлебом? Маленькая жалкая свободочка, оценить которую может только старый арестант.

А какой ценой ты это купил? Почтительнейше ходатайствую… прискорбное стечение обстоятельств… Приведением к присяге на верность его императорскому? Еще три месяца назад ты отказался от этой присяги, чем поверг своих тюремщиков в священный ужас. Ты был горд и одинок тогда. Мцыри… Впрочем, какой смысл биться без конца с ветряными мельницами? Все эти фразы, пусть унизительные для современного мыслящего человека, всего лишь форма. Присяга тирану? Тоже недорого стоит. Разве может она наложить на тебя какие нибудь моральные обязательства? Сейчас ты должен перемениться, ты должен сбить их с толку. Надо накопить силы, надо выбраться из ссылки и непременно стать инженером, получить диплом. Ты должен научиться строить по настоящему, не хуже, чем в Европе, лучше, чем в Европе, ты должен постичь электротехнику, постичь смысл электричества, ты… Да, ваше высокосиятельное толстобрюшие, мне еще нет 25 лет, и я буду инженером, буду первоклассным инженером, а там посмотрим, посмотрим…

Посмотрим пока, что происходит в мире. Так, Япония и Китай подписали в Симоносеки мирный договор, тогда как Италия героически сражается с Эфиопией, а Франция милосердно установила протекторат над Мадагаскаром. Вот еще любопытное сообщение. Французы братья Люмьер изобрели движущиеся фотографии. Эффект движения удивительный, парижская публика потрясена. Что то происходит с человечеством: открытия одно удивительнее другого чуть ли не каждый месяц поражают умы. Еще в Воронежской тюрьме он прочел о проникающих икс лучах Рентгена, об опытах флотского офицера Попова над беспроволочным – подумать только! – телеграфом. Мир стоит на грани удивительных событий в науке и в общественной жизни, нужно сделать еще несколько шагов. Сколько лет понадобится на эти шаги? Хватит ли его жизни? Сможет ли он стать участником событий?

Он посмотрел в окно на перрон. Там пробегали вековечные российские бабки с мешками, лепил мокрый мартовский снег, валил дым из высоких паровозных труб, в толпе под сонным оком железнодорожного жандарма шли мелкие торговые операции. Зазвонил колокол, и словно от этого звона через полуоткрытую форточку в буфет залетел ветер, пахнуло мокрым снегом, бесконечным простором страны, и вчерашний арестант мгновенно взбодрился. Перед ним была ссылка, Сибирь, путешествие за золотым руном, за свободой. Сибири он ни капельки не боялся, а, напротив, знал ее и любил. Впрочем, не было сейчас такого угла на земле, который бы испугал его.

Он бодро протопал через залу в своих прекрасных сапожках, получил богатую свою шапку и портплед и вскоре прошествовал мимо окон по перрону, провожаемый долгим взглядом печальной барышни из буфета.

– Какое одухотворенное лицо у этого юноши, – проговорила барышня. – В нем есть что то от народовольца.

– Вздор! – выперхнул ее кавалер через заливную поросятину.


ПОЛИЦИЯ


В Департамент полиции от 12.3.96.

Брат находящегося под гласным надзором в городе Иркутске Леонида Борисова Красина инженер технолог Г. Красин обратился с прошением, в коем ходатайствует о разрешении его брату принять предложенное сему последнему инженером Доксом место на изысканиях Круго Байкальской железной дороги…




Всеподданнейший доклад Министра Внутренних дел:

…Признавая Красина ввиду одобрительного поведения в ссылке заслуживающим смягчения участи на основании 2 п. XXIII ст. Высочайшего манифеста 14 мая сего года, всеподданнейшим долгом постановляю себе испрашивать всемилостивейшего Вашего Императорского Величества соизволения на сокращение названному лицу срока надзора полиции на один год…

Октября 1890 года

Высочайшее согласие на сокращение срока гласного надзора получено 24.10.90.




От иркутского генерал губернатора

в Департамент полиции от 18.1.1897:

…за время проживания в г. Иркутске Красин ни в чем предосудительном не замечался и поведения вполне одобрительного.




Из письма Л.Б. Красина брату Герману

(февраль 1898):

…В последние дни, вероятно, чтобы разнообразить хоть несколько мое существование, полиция опять завела со мной переговоры… По словам довольно наивного и глуповатого помощника пристава, «Министр Вн. дел интересуется знать, поступили ли вы в Технологический институт».

…Я теперь, как за каменной стеной, за занятиями и работами: моя, мол, хата с краю, анализ кончил, машину начал, – больше ничего знать не знаю…


Из сведений, полученных при наблюдении:

30.V.1900 Л. Б. Красин выбыл из Харькова в Москву, но туда не прибывал.

В июле 1901 г. начальник Харьковского губернского жандармского управления уведомил, что Красин выбыл из Харькова неизвестно куда.

В апреле 1902 г. начальник Бакинского губернского жандармского управления уведомил, что состоящий под негласным надзором полиции Л. Б. Красин обнаружен на Биби Эйбатской станции об ва «Электрическая сила» близ г. Баку, где служит заведующим ее с 1900 года…




* * *

Несмотря на непогоду, работы на Баиловом мысу, возле Баку, не прекращались. Отчаянно свистели и пыхтели локомобили, ухали в трех местах чугунные бабы, со всех сторон неслись крики десятников, ругань и пенье рабочих, волжское оканье, московское аканье, пронзительная татарская речь, иной раз сквозь этот хор прорывались сольные партии иноземцев: немцев, шведов, англичан – кого только не было на строительстве Биби Эйбатской электростанции!

Красин тревожился за группу рабочих, которые работали на крошечном плоском островке саженях в ста от берега, ставили там опоры для эстакады. В обычное время к этому острову можно было дойти пешком по мелководью, что эти рабочие и делали ежедневно, но сейчас северо восточный ветер гнал к берегу такие огромные серо зеленые валы, что и островок сам, и рабочие окончательно скрылись из виду.

Красин пробежал, балансируя, по доске, брошенной через грязное месиво, к своей командной вышке, вскарабкался на нее, приставил к глазам бинокль. Рабочие на островке почти все собрались на небольшой кочке, размахивали руками и пытались перекричать шторм, и только трое, Мухин, Быков и Ахат, продолжали кайлить землю, не обращая внимания на свирепую стихию; работа, должно быть, их успокаивала.

Красин закричал в рупор:

– Баранов! Плоцкий! Немедленно найдите лодку! Нужно протянуть туда канат!

С острова, видимо, заметили фигуру на вышке. Наверняка они узнали Красина – «главного», а ему на стройке привыкли верить. Молодой начальник, строгий, а вроде бы и свой. Суматоха прекратилась, люди начали сооружать навес из мешковины и досок.

Вышка скрипела и качалась под порывами ветра, однако Красин не спускался. С удовольствием оглядывал он роящийся муравейник стройки, закопченное уже главное здание станции, три жилых дома, водокачку, дорожки… Сколько слов он потратил, чтобы убедить бакинских денежных тузов в том, что «электрическая система передачи энергии наилучшая»! И вот теперь работа почти закончена, и он гордился, отчаянно гордился своим, таким невероятно могучим первенцем. Успех в этом деле, а успех уже явный, бесспорный, заряжал его энергией и уверенностью в своих силах. Так или иначе, он победил, он сбил «их» с толку… А остальное – впереди.

За спиной его заскрипели доски. Он обернулся: инженер Майкл О’Флаэрти карабкался на вышку.

– Хау ду ю ду, мистер Красин! Элау ми, сэр…

– Давайте, Майкл, по русски, пора бы научиться.

– Олл райт! По русски. Ай идет от ваш команд ин тери час остро афта нун, бат, сорри, однако…

– Нет уж, давайте тогда по английски или по немецки, – рассмеялся Красин.

О’Флаэрти отчаянно захохотал. Сорокалетний жилистый ирландец никогда не упускал возможности изо всех сил расхохотаться, но это не мешало ему быть толковым, серьезным инженером.

Они заговорили, переходя с английского на немецкий.

– Я пришел, Красин, по вашему приказанию ровно в три часа. Не «часика в три», как обычно говорят русские, а точно по вашему приказанию…

– Ну ну, Флаэрти, вы же видите, какой шторм. Мне пришлось отложить все дела. Мы займемся с вами, когда вытащат тех людей.

Ирландец облокотился о перила. Ветер трепал его светлые с редкими сединками бакенбарды.

– Да, красиво! Я не думал, что здесь может быть такой шторм. Как в Калифорнии… Кстати, отсюда я еду в Калифорнию, подписал контракт с одной американской фирмой. Хотите, поедем вместе.

– Что, в Калифорнию? – удивился Красин. – Нет, спасибо, у меня и здесь много дел.

– Но там больше возможностей и колоссальные деньги! Я работал в пятнадцати странах, но нигде не зарабатывал столько денег, сколько в Америке. Такой инженер, как вы, может стать там миллионером.

– Почему же вы им не стали? – усмехнулся Красин.

– У меня есть порочные склонности, – вздохнул ирландец. – Я игрок.

Красин увидел в бинокль немо орущие мокрые лица, вздувшиеся жилы, слипшиеся бороды.

– В самом деле, хотите, я напишу о вас в Сан Франциско? – спросил О’Флаэрти.

– Спасибо, но у меня и дома очень много дел. Очень много, О’Флаэрти. Вы даже не представляете, сколько у меня здесь дел!

– Понимаю, вам хочется строить на родине, вы патриот, но мне кажется, что в России скоро нельзя будет строить.

Это прозвучало так неожиданно, что Красин даже на минуту забыл о лодке.

– Это почему же, сэр? Почему вам так кажется?

– Видите ли, Красин, я был, как вы знаете, месяц назад в Москве и видел там в один день две демонстрации. Одна несла портреты царя и иконы, другая – красные флаги и социалистические лозунги, каких и в Европе не увидишь. Лица одних были угрюмы, у других сверкали глаза. Это очень страшно, Красин, когда сталкиваются две противоположно заряженные массы. Поверьте старому бродяге, это страшно…

– Вон вы чего боитесь, – усмехнулся Красин и снова взялся за бинокль.

– Я слежу за вашими газетами, читать по русски я могу гораздо лучше, чем говорить. Вчера один студент убил министра внутренних дел Сипягина. Что это, по вашему? Россия на пороге страшных событий. Так что, если хотите строить электростанции, едем со мной в Калифорнию.

– Лодка перевернулась! – закричал Красин и бросился вниз по лестнице.

– Куда вы, сэр? – заорал О’Флаэрти.

– Туда! Хотите со мной? Я слышал, что ирландцы смелые ребята!

– Вас не обманули! – бешено захохотал инженер и, выпятив для храбрости подбородок, последовал за Красиным.




ПОЛИЦИЯ


Особый отдел Департамента полиции.

Директору Департамента полиции

от инженера технолога Л. Б. Красина

прошение от 29 июля 1902:

В июле месяце 1897 г. в г. Иркутске мне было объявлено о снятии с меня гласного надзора полиции с воспрещением, однако, выезда в гг. Москву, Петербург и Петербургскую губернию до особого разрешения.

В течение пяти лет, истекших с этого времени, я окончил курс Харьковского технологического института… и теперь уже третий год работаю в области техники, управляя отделом крупной электрической фирмы в г. Баку.

О снятии запрещения проживать в столицах мне до сих пор не было объявлено, из чего я должен заключить, что оно остается в силе. Между тем мне по служебному моему положению нередко представляется надобность бывать в Петербурге и Москве, так как в первом из них находится Правление акционерного общества… Москва же с ее торговыми складами и техническими представительствами всех сколько нибудь крупных русских и заграничных фирм является для нас постоянным поставщиком различных материалов и машин. …Поэтому я имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство снять с меня упомянутое запрещение и разрешить мне въезд в обе столицы.


22 августа 1902 года Департамент полиции сообщил московскому генерал губернатору и СПб му градоначальнику о разрешении Л. Б. Красину проживать в столицах.




* * *

Бакинское «общество», промышленники и финансовые тузы, было приятно взбудоражено гастролями Комиссаржевской. Казалось, что знаменитая актриса принесла с собой дыхание непонятной манящей жизни беспокойного Севера, тревожный ветерок столиц. Знаменитость чествовали непрерывно, приемы и обеды следовали один за другим.

Провинциальная роскошь стола забавляла Комиссаржевскую, смешили долетавшие из за хрусталя разговоры, в которых либеральные восклицания сменялись гастрономическими восторгами:

– Господа, сегодня в газетах – суд приговорил кишиневских печатников эсдеков к пожизненной ссылке! Какое варварство!

– Рыбы, господа! Попробуйте рыбы!

– Дикость! Когда это наконец кончится?!

– А по вашему, государство должно орденами заговорщиков награждать?

– Да почему орденами?! Варварски свирепый приговор! Азия неистребимая!

– А вы как считаете, Леонид Борисович?

– Конечно, чересчур суровый приговор.

– Ох, либералы, либералы, всех бы… пардон…

– Внимание, господа, гвоздь программы – индейка с орехами!

Перед Верой Федоровной на столе лежал невероятный букет, преподнесенный купечеством, букет из сторублевых кредитных билетов. Иногда актриса поднимала букет и смешно морщила нос, словно нюхая столь необычные цветы, чем вызывала вокруг умиление. Ай да мы, ай да бакинцы! Знайте, милостивая государыня, это вам не какой нибудь Тамбов!

Лишь один человек словно бы совсем не обращал внимания на именитую гостью, а если и взглядывал иногда, то во взгляде его Вере Федоровне чудилась быстрая лукавая усмешка. Она прислушивалась к разговору на том конце стола, где сидел он.

– Значит, Леонид Борисович, вы считаете, что приговор бунтовщикам слишком строг?

– Я считаю, что индейка бесподобна, сударь.

…Ночью Комиссаржевская тихо вышла на веранду и положила свой букет на балюстраду. То ли от каменных плит, то ли от близкого фонтана повеяло сыростью. В глубине сада скрипнули петли железной калитки, и по узкой аллее, испещренной тенями крупных южных листьев, быстрой легкой походкой прошел некто таинственный в ночи… Вот он взбежал по ступеням на веранду. Комиссаржевская зябко закуталась в шаль, стараясь унять волнение.

– Ваши цветы пахнут типографской краской… Дивный подарок для Нины, – сказал он.



Сведения, полученные при наблюдении

к декабрю 1903 г.

…Л. Б. Красин ни в чем предосудительном не замечен. Неблагоприятных указаний на его политическую неблагонадежность не получено…

Хлопья снега летели в окно и покрывали стекло так быстро и ловко, словно занималась этим не ранняя капризная зима, а расторопный дворник.

Андреева, Горький и Морозов ужинали втроем после очередного спектакля «На дне». Савва Тимофеевич много ел, много пил и много говорил о горьковской драматургии, о перспективах МХТа и был весьма удивлен, чуть ли не испуган неожиданным вопросом Андреевой:

– Савва Тимофеевич, как у вас подвигаются электрические дела в Орехове?

– Ничего, подвигаются… – пробормотал он. – Нашими расейскими темпами.

– А я вам нашла случайно великолепную кандидатуру, – оживленно заговорила Андреева. – Талантливый молодой инженер, настоящий европеец…

– Кто же это? – хитренько сощурился Морозов.

– Леонид Красин. Он…

– Он уже дважды рекомендован мне вами, сударыня, – усмехнулся Морозов. – Максимыч, вас не волнует этот неожиданный интерес Марии Федоровны к электричеству?

– Не волнует, – прогудел Горький. – Я сам интересуюсь электричеством.

Морозов промолчал. Он прекрасно понимал, чем занимается этот «настоящий европеец» помимо электричества и почему за него так рьяно хлопочет Андреева.


Два крупных жандармских чина – полковник Караев и прибывший третьего дня из Петербурга подполковник Ехно Егерн тихо беседовали в ложе бакинского театра.

– Прекрасный певец, не так ли, Александр Стефанович?

– На мой вкус, сладковат, Михаил Константинович.

– Э, батенька, это в вас столичная пресыщенность говорит…

– О, нет!

Полковник Караев был чуть ли не в два раза старше подполковника Ехно Егерна, этого пшюта столичного, занюханного полячишки с моноклем, французика квелого, паркетного шаркуна, которому, видите ли, певец замечательный не нравится, солист его величества, преотличнейший широкогрудый певец.


…Мое сердце любовью трепещет,

Но не знает любовных цепей, –


спел певец и сделал рукой энергичный и как бы вдохновенно сумасбродный жест. Певец был усат, носил прилизанный пробор и походил скорее на гвардейского офицера, чем на певца, что не было удивительно: всей музыкально грамотной публике, включая государя, было известно, что кровей певец отменных. В антракте чины могущественного ведомства продолжали мирную и вроде бы не лишенную приятности, во всяком случае вежливую, беседу.

– Рискуя показаться неразвитой натурой, Михаил Константинович, я все же должен вам сказать, что отношусь к опере критически, – говоря это, Ехно Егерн пустынно поблескивал моноклем, наблюдая ловкие движения капельдинера, откупоривающего бутылку. – Концерты еще куда ни шло. В них можно, закрыв глаза, представить, что на сцене юный стройный герцог, да еще и с чудным голосом. Но опера! По мне, Михаил Константинович, нынешние певцы должны петь оперы, как в концертах, но ни в коем случае не разыгрывать сцен. Порой при разыгрывании оперных сцен современными певцами случаются нелепейшие конфузы.

Вот, например, этот самый господин, наш сегодняшний кумир, в Мариинском театре разыгрывал с одной итальянской дурой пудов эдак семи «Похищение из сераля»…

«Что ты тут бормочешь, что ты тут лепечешь, датчанин несчастный, – думал полковник, ласково щуря глазки, кивая носом. – Меломан, видите ли, знаток! Опера ему нехороша, концерты подавай! Чухонец проклятый!»

Молодой подполковник прибыл из Санкт Петербурга с поручением вроде бы незначительным и не особо спешным, но все местное начальство, а Караев в первую голову, понимало, что вояж этот инспекционного свойства, что выскочке этому предписано составить мнение о закавказских слугах порядка, об их рвении, умении, гибкости.

Караев был натурой властной, самолюбивой. Перед шаркуном столичным гнуться он не собирался, однако и не выказывал провинциального чванства, беседовал ласково, отечески, каждое словечко подвешивал и осматривал как бы со стороны – подойдет ли. «Полячишка» тоже, надо отдать должное, искусно вел игру – держался скромно, почтительно перед старшим по званию и возрасту, лишь моноклем напоминая, кто он таков.

Так вот они и беседовали третий день, прощупывая друг друга, проясняя, примериваясь. Вопрос ведь так еще стоял – кто на кого первым напишет.

– Я вам не надоел, Михаил Константинович?

– Помилуйте, Александр Стефанович, с преогромным любопытством слушаю вас.

– Ну с, итальянку, кряхтя, уносит со сцены в замок десяток янычар, и она из замка поет божественным голосом. Прекрасно! На этом бы и кончить, но пылкий влюбленный, распевая арию, лезет по лестнице, башня скрипит, качается. Влюбленный прыгает на башню, башня рушится, а за нею и весь сераль, и перед изумленной публикой предстает итальянская примадонна в распущенном корсаже…

Полковник гулко похохотал, гулко, но умеренно:

– И все же согласитесь, Александр Стефанович, верхнее до у нашего гастролера великолепное…

– Согласен, Михаил Константинович. Слава этого артиста вполне закономерна. Я ведь только о своем личном вкусе говорил, о своих взглядах на вокальное искусство…

– Говорят, государь всем тенорам предпочитает этого. Так ли это? – Полковник чуть прищурился от удовольствия – вроде бы малость подловил паршивца.

– Да да, – небрежно подтвердил Ехно Егерн и этой небрежностью весьма полковника ущемил. – Кстати, Михаил Константинович, вам известно, что певец этот родной брат государственной преступницы?

– За что же мне жалованье платит имперская канцелярия, позвольте спросить? – в тоне Караева впервые что то раздраженно звякнуло.

Ехно Егерн весело рассмеялся.

– Простите, ваше высокоблагородие, за этой беседой я совсем и позабыл, что мы с вами одного ведомства. Я просто лишний раз подумал, как разно порой складываются судьбы столь самых близких людей. Старшая сестра вот уж два десятка лет в Шлиссельбурге, а брат – благоухающий талант, любимец государя… Что же остановило молодого человека, что помешало ему вступить на опасный путь сестры?

– Вовремя понесенное сестрицей суровое наказание, – сказал полковник, – вот что остановило его. Может, что нибудь еще и иное, но это прежде всего…

– Помилуйте, Михаил Константинович, мы то с вами знаем множество противоположных примеров. Ну, вот вам… брат одного из казненных в 1887 году сейчас виднейший социал демократ, вы знаете, о ком я говорю…

– Я бы предусмотрел какую то степень наказания для членов семей государственных преступников, – с неожиданной мрачностью сказал полковник.

– Михаил Константинович! – воскликнул искренне изумленный Ехно Егерн.

– Ну, не наказания, но какого то пресечения, – поправился полковник. – В столицах должны понять – наш либерализм до хорошего не доведет. Тайно организованные силы ведут разрушительную работу в государстве.

Ехно Егерн поставил свой бокал на инкрустированный столик и внимательно посмотрел на чуть покрасневшего полковника, с лица которого сползла наконец защитная маска добродушного хозяина. Вот наконец они и набрели на серьезную тему. Именно в этом направлении поручено было подполковнику прощупать настроения в провинциях. В Петербурге лучше, чем в Баку, было известно о силах, подтачивающих империю. Что делать, как обуздать крамолу? Искоренить ли одним решительным ударом или направить в другое русло, завести в трясину?

– Должно быть, вам известно, Михаил Константинович, что паровая машина снабжена обязательным клапаном, через который отходят излишки пара? – тихо заговорил он. – Такие клапаны предохраняют машину от взрыва…

– Понимаю, к чему вы ведете, Александр Стефанович… – начал было полковник, но молокосос мягким нажатием длинной нерусской руки остановил его.

– Я ничего не утверждаю, Михаил Константинович, я пытаюсь размышлять. Не ожесточаем ли мы молодежь неумеренными порой репрессиями? Возьмите позапрошлогоднюю историю с манифестацией у Казанского собора. Ну, пошумели бы студенты, покричали, в конце концов, во всех цивилизованных странах вполне спокойно относятся к таким эксцессам. Англичане даже считают, что демонстрации оживляют повседневность.

Кстати, один из резидентов нашей заграничной агентуры рассказал мне интересный случай. В Лондон приехал какой то русский революционер. Как раз в это время проходила демонстрация докеров. Наш бомбист, конечно, не выдержал и вылез с речью перед «братьями по классу». Долой, кричит, всех лордов и капиталистов, да здравствует власть рабочих!

Прямо перед ним цепочка английских полицейских, «бобби». Наш борец только раскаляется – он уже английские кандалы как бы примеривает… Все ему нипочем!

Ну с, докеры ему аплодируют, а «бобби» молчат.

– В чем дело, – спрашивает бунтарь у своего товарища, опытного эмигранта, – почему они не заковывают меня в железо, не тянут в Тауэр?

– Вот если бы ты вздумал мять цветы на ближайшем лауне, – отвечает ему тот, – тогда бы тебя поволокли в кутузку. А так – сотрясай на здоровье воздух сколько твоей душе угодно…

Монокль взлетел и запрыгал под трель молодого здорового смеха. Караев еле выдавил из себя улыбку.

– В том то и дело, голубчик, что русский мужик первым делом на лаун ваш… сами знаете что сделает, не говоря уже о наших азиатах. Ну а что касается англичанцев, – он нарочно, от злости сказал «англичанцев», – то они в Индиях своих не особенно то церемонятся. Давно ли бурам то кишки выпускали?

– Много справедливого есть и в ваших словах, Михаил Константинович, – продолжал провоцировать Ехно Егерн, – но… – он наморщил лобик, изображая напряженную работу мысли, – но, понимаете ли, в среде молодежи формируется новый тип, тип разрушителя, бомбиста, фанатика… Это как бы каратель карателей. Суд на суд, расправа на расправу… В ответ на репрессию у Казанского собора Карпович смертельно ранит министра Боголепова, а Лаговский покушается на жизнь обер прокурора Синода. В прошлом году мы потеряли министра внутренних дел. Качура стрелял в князя Оболенского, в этом году сразу после расстрела смутьянов в Златоусте убили губернатора Богдановича… И самое ужасное, что террорист, агитатор, революционер становится среди так называемой передовой молодежи популярной, любимой, если хотите, модной фигурой. Нет, Михаил Константинович, как хотите, с молодежью у нас неблагополучно. Одной дубинкой с ней уже не сладишь, нужно искать новые пути, нужно изобрести клапан…

И при этих словах Егерн извлек стекляшку из глазной впадины и выжидательно уставился на полковника.

Караев налился кровью, тревога стеснила грудь, но прошло полминуты, и отпустило… он с облегчением подумал:

«Ловишь, да не поймаешь! Есть у меня принцип, и никуда я от него не отойду! Не сшибешь, не запутаешь, норвежец малосольный!»

– Позвольте уж не согласиться с вами, – с некоторой даже сухостью начал он. – Да вы часом не либерал ли? Никаких клапанов нам изобретать не надо, а опыт нашим ведомством накоплен немалый, – конец этой фразы прозвучал весьма чугунно, самому понравилось. – Строгостью, строгостью, четырежды строгостью можно лишь уберечь нашу молодежь от пагубного влияния. Да вот вам пример! – оживленно продолжал он, бокальчиком тыча в зал, куда уже возвращалась из фойе публика. – Взгляните на господина в третьей ложе бенуара. Ну да, вон тот, что подвигает сейчас кресло даме…

Ехно Егерн увидел стройного молодого мужчину, вечерний костюм обтягивал его фигуру, как перчатка. Мужчина сел рядом с дамой, что то сказал ей, улыбнулся, тронул маленькую бородку. Дама взглянула на него и тотчас опустила глаза, как бы пытаясь скрыть смущение и нежность.

– Инженер Леонид Красин, заведующий Биби Эйбатской станцией общества «Электрическая сила», – шепотом пояснял Караев. – Тоже в юности шалил и понес наказание, к счастью для него, достаточно строгое. И вот расстался с социалистическими бреднями, возглавил крупнейшее в губернии строительство. Вы бы видели, как работал, – ну просто американец! Вот что значит вовремя жилку подрезать, а вы говорите – клапан…

Красин не слушал певца. Даже ария Каварадосси, всегда волновавшая его, сейчас прошла только по границе сознания мутной полосой тревоги. Он думал о Любе. О Любе и о прошлом, о будущем, о Любе… Впервые они сидят в театре рядом, вдвоем, впервые им ничего не угрожает…

Заслонившись ладонью, он сквозь пальцы украдкой смотрел на ее поднятое лицо, на высокую шею с первой поперечной морщиной, на глаза, светящиеся неподвижным и словно бы печным счастьем. Он боялся шелохнуться, чтобы не вывести ее из этого блаженного оцепенения.

Когда они впервые встретились? Тринадцать лет назад, в 1890 году. И тот вечер час или полтора они просидели с Брусневым над сиротскими осклизлыми котлетами, рассуждая о «Капитале», о российских противоречиях, о народниках… Столовая «Техноложки» была единственным местом, где можно не опасаться шпиков.

Потом он вышел на Загородный проспект, увидел в конце его зеленый балтийский закат и захлюпал по осенним лужам, подставляя лицо морскому европейскому ветру, чувствуя какую то непонятную счастливую тревогу.

Через несколько шагов они встретились ему – шумная ватага, человек десять. Там были Кржижановский, Классон, какой то субъект лет тридцати с внешностью вечного студента, отошедший уже в прошлое тип длинноволосого нигилиста, были там две три девушки, и, когда взгляд Любы остановился на нем, он вздрогнул.

Да нет, вовсе он не влюбился в нее с первого взгляда. Толчок этот, мгновенную паузу сердца вызвало незнакомое ранее чувство проникновения сквозь время, смутное ощущение судьбы.

Классон и Кржижановский с хохотом включили его в компанию. Оказывается, направлялись все на квартиру к «нигилисту». Какой то кавказец получил посылку, и вот намечалась вечеринка.

Было весело. «Враги унутренние – скубенты» всласть потешались над г ном Деляновым, министром народного просвещения. Не забывали и тихого своего государя, у которого кроме игры на тромбоне была еще одна страсть – одеть всю Россию в форму. Кто то читал приплывшее из Москвы стихотворение:
Царь наш юный – музыкант,

На тромбоне трубит,

Только царственный талант

Ноту «ре» не любит.


Чуть министр преподнесет

Новую реформу –

«Ре» он мигом зачеркнет

И оставит «форму».


В тот вечер они с Любой и словом не перемолвились, старались держаться друг от друга подальше, лишь смотрели втихомолку, и только уже в Нижнем, в ссылке, когда она приехала к нему связной от Бруснева…

Как молоды они были! Огромная Волга под откосом, музыка с пароходов…

Мурашки по коже, сцепленные пальцы, устремленные в мировую даль взгляды…

Порой, забывшись, слушая ее ломкий голос, он думал о счастье, которое ему преподнесла судьба. Как они смогли найти друг друга в людском море? Кто привел их на эту скамью? Люба – его избранница на всю жизнь… Мы думаем вместе и вместе мечтаем… глаза в глаза, пространство сужается, все исчезает, когда близко близко дрожат ресницы, касаются твоей кожи… и счастье проходит по ней одной волной…

Когда что то внешнее – побрякиванье ли шпор, сытый смех за кустами, мимолетно брошенная скабрезность, цоканье копыт, щелканье кнута, скрип петель, кошачий визг, гудки, музыка с пароходов – разъединяло их, отделяло друг от друга, все внутри сжималось, уходило в раковину, как улитка, хоть руки и тянулись, пальцы сцеплялись в отчаянии.
Твой милый образ незабвенный,

Он предо мной везде, всегда,

Недостижимый, неизменный,

Как ночью на небе звезда.


Да, оба они уже знали, что их любовь обречена. С достаточной трезвостью профессионала он видел впереди ссылки, этапы, подпольное существование, скудные рубли революционера. Они не имеют права на счастье, ибо…

«…Каждый из нас обязан быть готовым во всякую минуту с другими себе подобными кинуться туда, где сделана самая крупная брешь», – так он писал брату, уверенный, что брешь вот вот будет пробита.

Столько лет прошло! Легкий запах парижских духов словно подчеркивает зыбкость этого счастливого оцепенения. Снова произошло немыслимое, они вместе. Когда другие женщины, красивые, гордые, милые, жалкие, появлялись в его жизни, ему казалось, что теперь то он забыл свою избранницу навсегда! Всякий раз он говорил себе: «Кончено, с Любой покончено, она забыта навсегда». Много лет он внушал себе эту мысль, пытался обмануть себя, но судьба, оказывается, готовила им новую встречу.

Они встретились уже в том возрасте, когда знают, как недолговечно счастье, но пусть… пусть нельзя его удержать, зато она теперь с ним, и ее то он удержит, со всей ее усталостью и памятью о прежних мужьях, с ее детьми, с ее обидами и робкой надеждой.

Дверь ложи чуть приотворилась.

– Леонид Борисович, вас к телефону со станции…

В директорской приемной он снял с рычага рожок микрофона. В наушнике слышался знакомый хрипловатый голос.

– Козеренко?

– Я, Леонид Борисович, вас здесь ждут.

– Кто?


Последовало короткое, но для Красина вполне красноречивое молчание, и Козеренко произнес:

– Приехал гость из правления фирмы.

«Касьяну или Игнату не ко времени. Значит, кто нибудь повыше», – молниеносно подумал Красин.

Он вернулся в ложу, склонился к Любови Васильевне и тут заметил какой то мгновенно промелькнувший лучик, – это блеснул монокль жандармского подполковника, взглянувшего на него из ложи напротив.

– Люба, меня вызвали на станцию, – достаточно внятно для соседей сказал Красин. – Там что то случилось в котельной. За тобой заедет Козеренко или я сам, если управлюсь…

Он выпрямился и посмотрел через зал. Незнакомый подполковник с бесцеремонным, но доброжелательным любопытством разглядывал его. Знакомый же полковник Караев сердитым шепотом как бы пытался отвлечь соседа от такой неучтивости.

«Видно, столичный гость», – подумал Красин и быстро вышел из ложи.

Возле театра он разыскал свою коляску. Верный его оруженосец Дандуров покуривал трубочку, сидя на козлах.

– На станцию, Георгий, и побыстрее!

Он ловко прыгнул на подножку. Лошади тут же тронули.

Дандуров полуобернулся и молча посмотрел на Красина. Красин увидел глаз горца, освещенный огоньком трубочки. Дандуров чуть опустил веко, давая понять, что все понял.

Гость поднялся к нему навстречу из кожаного кресла, высокий, сутулый, с широкими худыми плечами; странноватый, как бы слегка отвлеченный взгляд, смутная улыбка. Член ЦК Носков!

Красин шагнул к нему, тряхнул за плечи.

– Владимир!

– Здравствуйте, Леонид, – тихо сказал Носков.

Такие встречи рассеивают сомнения, тревоги, лишний раз понимаешь, что ты не один, что вас, единомышленников, даже не десятки, не сотни, а тысячи, что вы организованы, сплочены, что вы – партия!

– У меня к вам много дел, Леонид Борисович, – покашливая в кулак, говорил Носков, – но главное – это «Нина».

– Вы хотите лично побывать там?

– Если это возможно…

Красин возбужденно прошагал по кабинету, заглянул в окно, в мазутную черноту, в которой маячило несколько огоньков.

– В таком случае, Владимир, – он повернулся к Носкову, – вам нужно прежде привести себя в порядок.

– В порядок? – удивился Носков. – Да мне казалось, что я настоящий денди! Видите – галстук, манжеты…

– На которых можно писать мелом, – усмехнулся Красин. – Небось, ехали то третьим классом. Идем ко мне, побреетесь, перемените белье.

– Послушайте, Леонид, да у вас тут Европа, настоящее европейское предприятие! – с восхищением сказал Носков, оглядывая светящееся в ночи главное здание электростанции.

– Вам нравится? – воскликнул довольный Красин и тут же с большим энтузиазмом, с напором, крепко держа Носкова под руку и ведя его через двор, стал рассказывать о строительстве этой станции.

Носков, схваченный крепкой рукой, оглушенный потоком слов, только посматривал любовно на энергичный профиль Никитича. Этот человек ему очень нравился.

– Вы любите все это? – спросил он. – Стройку, промышленность, электричество?

Красин мгновенно остановился.

– Да а, – протянул он после некоторого молчания, – я это люблю. Люблю почти так же, как свое главное дело…

…Они неторопливо ехали в коляске по набережной. В море мигали огоньки судов. Изредка появляющаяся среди туч луна освещала странный контур восточного города.

– Материалы съезда поступили сюда вовремя? – тихо спрашивал Носков.

– Да.


– Что вы думаете о расколе?

– Я на стороне большинства.

– Жму вашу руку. Вам известно о вашей кооптации в ЦК?

– В этом качестве я уже провел совещание в Кутаиси и встретился в Киеве с Клэром 1.

– О вашей работе во время июльской всеобщей стачки известно и дома, и за границей, – Носков кашлянул. – Вы просто молодчина, Красин.

– В июле было замечательно! – воскликнул веселым голосом Красин. – Власти были потрясены размахом событий. Безусловно, «Искра» разожгла бакинский костер. Мы опасались, что нефтяники ограничатся только экономическими требованиями, но они вышли с искровскими лозунгами.

– Недавно мне писали, Леонид Борисович, что Старик 2 отзывался о вашей деятельности весьма одобрительно…

– Это приятно, – проговорил Красин.

…Персидский ленивый ветер все таки развеял тучи над Баку, и луна без помех уже заливала светом землю, когда Красин и Носков по узкой улочке подходили к дому, где размещалась подпольная типография «Нина». Белые глухие стены и резкие тени. Лай собак…

Маленькую дворцу в воротах открыл уже предупрежденный Семен – Трифон Енукидзе. Он провел гостей через дворик, где пахло осенней травой, открыл еще одну дверь и уже в комнате, освещенной слабой керосиновой лампочкой, громко сказал:

– Добро пожаловать, товарищи!

Открылись двустворчатые двери большого шифоньера, пахнуло нафталином. Семен раздвинул руками какое то тряпье, шагнул в шкаф и пригласил:

– Пожалуйста, сюда!

В полной темноте они спускались по узеньким крутым ступеням, и вдруг вся лестница залилась ярким светом: Семен распахнул дверь в просторное помещение, где на полу лежали два ковра, а под потолком висела калильная лампа.

Печатники отдыхали. Сильвестр Тодрия, сидя в углу, тихо наигрывал на гитаре. Вано Стуруа и Караман Джаши вдвоем читали какую то книгу. Вано Болквадзе и Владимир Думбадзе играли в нарды.

Все они вскочили, когда распахнулась дверь.

– Никитича вы знаете, товарищи, – сказал Семен. – А это член ЦК товарищ Глебов 3.

Пока Носков знакомился с товарищами, Красин оглядел стены и с удовольствием отметил, что потайной ход в типографию совершенно не виден.

– Ну ка, Владимир, попробуйте найти ход в типографию! – весело сказал он.

Перемигиваясь с печатниками, он наблюдал за попытками Носкова найти что нибудь подозрительное. Носков развел руками.

– Учтите, товарищи, что Глебов – опытная подпольная крыса! Что же тут делать тупым жандармам! – посмеивался Красин. – Ну ка, Семен, давай!

– Сезам, откройся, – сказал Семен, и часть стены прямо перед Носковым уехала вниз.

– Невероятно! – воскликнул Носков.

– По чертежам Никитича изготовлено, – похвалился Болквадзе.

Носков был поражен «Ниной», организацией работ, новенькой печатной машиной знаменитого Аугсбургского завода, техникой исполнения и внутренней дисциплиной. Он никак не мог отличить брошюру, изготовленную в Баку, от такой же, отпечатанной в типографии «Искры». Красин тоже не скрывал своего удовольствия. Он гордился «Ниной».

– Ничего удивительного, – объяснял он Носкову. – Шрифт мы заказываем в словолитне Лешака, а «искровскую» бумагу нам поставляют из Лодзи.

Посмеиваясь, Красин показал Носкову отпечатанную «Ниной» «Эрфуртскую программу» Карла Каутского.

– Неплохо? Один экземпляр мы послали автору. Геноссе был восхищен и растроган. Кстати, мы продаем эту книжку либералам и выручаем неплохие деньги.

После осмотра типографии состоялось совещание. Носков волновался, то и дело смахивал со лба редкие белокурые волосы.

– Товарищи, я благодарю вас от имени ЦК! Ваша типография – это… это всероссийская печка, она согревает весь наш пролетариат…

Затем начались разговоры о съезде. Большинство подпольщиков держалось ленинской линии, один лишь Караман Джаши сетовал по поводу раскола, говорил об авторитете Плеханова и Мартова, об аргументации меньшевиков. Товарищи темпераментно ему возражали, русская речь перебивалась грузинской, перед носом Джаши мелькали сложенные в характерную щепоть пальцы.

Красин глядел на бледные от подземной жизни лица друзей и думал о них с теплотой и гордостью. Какая духовная сила у этих людей, добровольно вычеркнувших себя из нормальной жизни, какая преданность идее!

В конце он сообщил печатникам самое главное:

– В Тифлисе наши товарищи перехватили провокатора. Из его слов видно, что охранка что то пронюхала о «Нине», но пока не знает, что это такое – дама, лошадь или адская машина.

Нужно утроить меры предосторожности. Сейчас это особенно важно. После провала кишиневской и петербургской типографий ЦК принял решение сделать «Нину» центральной подпольной типографией партии…


следующая страница >>



Лучше быть здоровым, но богатым, чем бедным, но больным. Приписывается Дон-Аминадо (Ш
ещё >>