Устами буниных - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Устами буниных 14 2945.91kb.
Предисловие к книге "Устами Буниных" 16 3568.13kb.
К н леонтьев Средний европеец как орудие всемирного разрушения 6 787.1kb.
Г. Н. В. Романовский иммануил валлерстайн предупреждает его устами... 1 222.81kb.
«Верните наши деньги, господин Азаров!» Правда о кс «Первое кредитное... 1 70.16kb.
Сборника рассказов «Устами очевидца» 1 130.41kb.
Джон Голсуорси в ожидании 37 4038.39kb.
Джон Голсуорси Цветок в пустыне 35 3172.11kb.
Программами «Устами младенца» и«Сто к одному» 1 91.38kb.
А. К. Дойль. Устами д-ра Ватсона 1 151.15kb.
Устами народа газета «Культура» №1 от 11-17 января 2013 года 1 15.54kb.
Бартер «Толковый словарь Ожегова» 1 16.97kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Устами буниных - страница №2/10

19. VIII. 37. Венеция.

Вчера приехал сюда в 5 ч. вечера с Rome Express. Еду в Югославию. Остановился в Hotel Britania.

Нынче был на Лидо. Огромно, гадко, скучно. Обе­дал у Бауэра.

Лунная ночь, 9 часов – всюду музыкально бьют часы на башнях. [...]

1938
[Записей за начало этого года нет. Весной Бунин ездил в турнэ по Балтийским странам. 30. 4. 38 он писал Вере Николаевне из Риги:

«Труднее этого заработка – чтениями – кажет­ся, ничего нет.

Вагоны, отели, встречи, банкеты – и чтения – актерская игра, среди кулис, уходящих к чертовой ма­тери вверх, откуда несет холодным сквозняком. [...]

После чтения был банкет. Множество речей, – искренно восторженных и необыкновенных по неуме­ренности похвал: кажется, вполне убежден, что я по крайней мере Шекспир...»]


[Из дневника Веры Николаевны:]
25 августа, Villa Dominante. Beausoleil (A. M.)

Не вела дневника несколько лет. Трудные были для меня эти годы во всех отношениях. Сейчас я обре­таю понемногу способность писать. Полюбила за эти годы тишину, молчание, – люди тяжелы.

Завтра для меня знаменательное число: 12 лет тому назад первый припадок каменной болезни, как говорили в старину. С этого дня жизнь моя меняется. [...] начинается, или собственно продолжается, путь к Богу. [...]

Берет время и девочка1. Интересно. Давно не во­зилась с детьми. Девочка не простая, уже чует в семье драму. «Вы мне все надоели, напишу папе, чтобы он взял меня». [...] Все «неприятности» из-за еды. [...] Может час просидеть над тарелкой и не есть.

Беспокоюсь о Лене. С 16 августа ни строки. Ноет сердце за Галю – проедают последние 250 фр.

Ян в раздражительном состоянии. [...] Много го­ворили о Куприне2. Перечитываем.

Вчера пришли Зайцевы. Вспоминали. Смеялись. О Куприне трудно писать воспоминания, неловко ка­саться его пьянства, а ведь вне его о нем мало можно написать. [...]

Потом Борис вспоминал, как на одном официаль­ном банкете с министром Мережковский говорил речь, учил сербов, как бороться с большевиками3. Неожи­данно встал Куприн, подошел к Мережковскому, тоже стал что-то говорить. Так продолжалось минуты 2. Потом Куприна увели. Вообще, он пил там с утра, три бутылки пива, а затем все, что попало. Но никого в Сербии так не любили, как Куприна. К нему были приставлены два молодых человека, которые неотлуч­но были при нем. А когда приехали в Загреб – смя­тение, А. Ив. нигде не было. Оказывается, он заперся в клозете, его едва нашли. [...]. Затем, приехав в гос­тиницу, переоделся, и они с Борисом отправились чи­тать где-то – ведь в этих странах лекции бывают всегда по утрам. [...]


[Запись И. А. Бунина:]
5. XI. 38. Beausoleil.

Лун. ночь. Великолепие неб.[есной] синевы, объем­лющей своей куполообразностью, глубиной и высотой все – горы, море, город внизу. И таинств., темно мерцающая над самой Собачьей Горой звезда (вправо от нас).

Лихорадочный взгляд [Окончания фразы нет. – М. Г.]
1939
[Из дневника Веры Николаевны:]
1 января.

Три зимы в Париже ушли на устройство банкета (Мережковскому), балов, индивидуальных вечеров. Затем переутомление, болезнь, лечение. Тяжелое на­строение Яна. Бессонные ночи. Писать, записывать не было сил и времени.

Здесь я второй месяц. [...] Хочется жить сосредо­точенно. Сейчас мешает Олечка. Она бывает прелестна, хочется смотреть на нее. [...] Интересно наблюдать за ней, укреплять ее личность. Но тут особенно трудно держать себя в узде, не позволять себе наслаждаться ею. [...] У Олечки в натуре много любви. Она любит мать, отца, Мишку, кукол – и всех очень трогатель­но. Она уже личность. Умеет защищаться сама. Это редкость в пятилетнем ребенке. [...]
3 января.

[...] Вчера письмо от Яна о бале: много угощений [...] взяли с Алданова за вино, кот. он не спрашивал. Не накормили писателей младшего поколения. Галя и Марга вернулись в 8 ч. утра!


1/14 [января]

Письмо от Лени. Его коллекцию1 видели Беляев (ученый) и Калитинский. «Хвалили». Заказал костюм за 925 фр. у портного. Вероятно, горд. Свой носил 5 лет! [...] Написал фельетон – некому переписать. Ви­димо, и соскучился. [...] К предложению М. С. [Цетлиной. – М. Г.] реорганизовать Союз он отнесся бла­гожелательно. «Надо организовать один Литератур­ный Союз. Нас осталось очень мало». [...]


28 февраля.

[...] День уходит на мелочи: варка кофию, базар, уроки с Олечкой, а главное – сама Олечка, усталость, спанье днем, мытье посуды, стряпня и даже на эту тетрадь не хватает сил. [...] Правда, Ляля [Жирова. – М. Г.] третью неделю больна. [...]

Олечка девочка необычная. Умненькая. [...] Наша игра в подруг, я – Ника, младше ее, раскрыла ее сущ­ность. Несчастье – ее здоровье. [...] У нее уже в душе драма – разлука с отцом. Видимо, она все время ду­мает и мучается – в чем дело? [...]

Ян в тяжелом состоянии – книга все не выходит. Не работает. Поездка в Париж выбила его из колеи.

Великий Пост, а я без церкви. Нельзя оставлять Лялю одну, пока она нездорова, с больной девочкой. [...] Живу мечтой поехать хоть на месяц в Париж. По-говеть. Побыть с Леней. Если бы Галя с Маргой сюда приехали, то я, наверное, что-нибудь придумала бы, чтобы туда поехать. Но без них не могу оставить дом. [...]
5 марта.

6 лет со дня кончины папы! Какие значительные годы. Сколько горя, удачи, впечатлений за эти годы. Но хочется старого–работы, конечно, иной, более проникновенной, более религиозной. Дай-то Бог! Час­ то думаю о смерти. Сколько осталось еще жить? Не готова еще. Не все преодолено. [...]


9 марта.

[...] Ян третьего дня сказал, что он не знает, как переживет, если я умру раньше его. «Лишить себя жизни?» Господи, как странна человеческая душа!

Потом говорили о Боге. Он верит в божественное начало в нас, а Бога вне нас не признает еще. Но уже во многом раскаивается в прошлом, винит себя. Этого раньше не было. И это хорошо. Я говорила осторожно, – боюсь в религиозных вопросах настаивать – ведь все делается не от нас, а от Духа Святого, по благодати.
15 марта.

Рождение Олечки отпраздновали на славу. Полу­чила коляску, о которой мечтала давно. [...] Сейчас газета. Опять тревога. Неужели война неизбежна?


28 марта.

Чувствую большую слабость. Пишу, лежа.

Доктор нашел малокровие. Советовал серьезно относиться к припадкам – «где вас схватит, там и оставайтесь».
29 марта. 8 ч.

Олечка ест в моей комнате кашу. Комната «жи­вет», на полу ее вещи, на постели – куклы – «Никины дети». [...]


15 июня.

Опять провал почти в 3 месяца. [...] Живем в Грассе, кроме нас – Ляля с Олечкой; здесь Галя с Маргой.

Переезд, после ликвидации квартиры в Beau-Soleil, устройство здесь, в холодной вилле, взяло много не только физических сил, но и духовных, вернее душев­ных. Духовные силы идут на то, что я недовольна собой. [...]
5 июля.

[...] За это время скончался Ходасевич – «растер­зан», «разорван» желчный пузырь. Два огромных кам­ня. Доктора проглядели. Надо было несколько лет тому назад сделать операцию. – Жаль его очень. И рано он ушел. Нужен еще. Да и сделать мог еще мно­го. [...]


8 июля. 2 ч. ночи.

[...] Атмосфера в доме не радует, от прежней ни­чего не осталось. Никаких общих разговоров не быва­ет. Даже с Яном я редко говорю о литературе, больше о текущих событиях. Сегодня говорили о Зола, он пе­речитал «Nana». Хвалил Зола за ум, за знание жизни – но ни художества, ни поэзии. [...] Ян находит, что в «Nana» квинтэссенция женщины известного типа – только желание, больше ничего, отсутствие жалости и какое-то романтическое стремление к бескорыстному чувству. [...]

Сложили почти все теплые вещи. Остался всего один чемодан. [...]
26 июля/13. 5 ч. утра.

Опять «белая» ночь. [...] Именины Олечки уда­лись: нашли прелестную куклу – Светлану. [...]. По­дарили вскладчину Villa Yoya, а Ян золотое перо со стихами:

Не давайте мне малины,

А давайте мне чернил.

Мне перо на именины

Дядя Ваня подарил!

Мама – тазик для стирки, леденцы, кофе-мальт. И сделала из спичечных коробок поезд.

Украсили зеленью стул, сделали из листьев лавра букву «О» и повесили на лампу. Флаг над входом.

Олечка была довольна. [...]
2 августа.

[…] Ян грустит, что Бельведер сдан. За эту цену ничего нельзя достать. Я утешаю, что это к лучшему. Как было бы нам топить виллу? Ни одного сильного мужчины. Чувствую себя слабой. […]

Зайцевы хотят ехать в Авиньон и его окрестности. Ельяшевич уехали в Швейцарию. Об остальных ничего не знаю. Тэффи, бедная, все болеет, настроение ее ужасно. […]
10 августа.

[...] Письмо от Тэффи душераздирательное – не может примириться ни с болезнью, ни со старостью. Хочет навеки остаться в том же плане, где ей пред­стоят одни страдания и не хочет другого, где она, ко­нечно, обрела бы хоть немного радостей. Для худо­жественной натуры, жадной до земной жизни, сми­рение почти невозможно, а без смирения нет ни покоя, ни радостей.

Ян все ищет дачу, квартиру. Ничего нет подходя­щего. [...]
[Последняя запись из довоенных дневников Бунина:]
17. VII. 39.

Вчера с Маркюсами, Верой и Лялей осмотр виллы в Cannet-La Palmeraie. Нынче еду с Г. и М. в Juan-les-Pins смотреть другие виллы.


21 июля записал на клочке ночью: «Еще летают лючиоли.» [...]
[Из записей Веры Николаевны:]

2 августа.

[...] Ян грустит, что Бельведер сдан. За эту цену ничего нельзя достать. Я утешаю, что это к лучшему. Как было бы нам топить виллу? Ни одного сильного мужчины. Чувствую себя слабой. [...]

Зайцевы хотят ехать в Авиньон и его окрестнос­ти. Ельяшевич уехали в Швейцарию. Об остальных


17 августа.

[...] Смотрели виллу в Каннэ. Очень хороша. И Ян, я чувствую, там будет писать. Нет подъемов. Близки лавки. Много прогулок по ровному месту. Но Ян колеблется: страшно – опять две квартиры. Я склоняюсь ликвидировать парижскую, но, конечно, не сразу. [...]


31 августа.

Больше недели в сильнейшем напряжении. Война или мир? [...] Мы укладываемся.


3 сентября. 7 ч. в.

Англия объявила войну. Кончается и этот период жизни. [...]

Заходили Муравьевы – Игорь Ник. и Таня2. Они разорены – у них большое имение в Польше.

Вчера обили окна синей или черной бумагой, сде­лали синие абажуры. Весь Грасс был темен. [...] Ви­дела, как уходили стрелки на позицию. Третий раз провожаю на войну молодых людей. Французские сол­даты не похожи на наших, и идут они иначе, нестрой­но, нет той выправки, какая была у наших. Но дерутся хорошо. Жаль их. Им было жарко. [...]


4 сентября.

[...] М. А. [Алданов. – М. Г.] говорит о Юго­славии. У меня сердце разрывается при мысли оста­вить Францию, оставить всех близких, друзей, Леню. Говорит и о Швеции. [...]

Ночью считала, сколько друзей и знакомых идут на войну. [Следует список в 57 фамилий.]
6 сентября 1936 г. 6 ч. 15 м.

Только что экспресс от Марги, посланный 2 сен­тября. Им пришлось [...] ехать3 в клозете, сидя на че­моданах. «Электрическая станция – крепость из меш­ков песка. Люди ходят по улице с газовой маской на ремне через плечо. Город пуст и жуток.» Лени не за­стали. [...] Иностранцев еще не призывают. [...] Уже в Париже была тревога прошлой ночью. Люди в под­валах провели больше 4-х часов!


7 сентября.

Наконец-то, письмо от Лени: «[...] весь Париж живет тяжелой, нервной жизнью. [...] У меня все вре­мя встречи с будущими новобранцами. Это нас всех объединило. Вчера, возвращаясь домой, встретил 3. Н. и Дм. С. [Мережковских. – М. Г.]. Выбирали уголовный роман из подержанных. – «В такое время только уголовными романами и спасаюсь, – сказала Зин. Ник. – приходите в воскресенье. У нас собира­ются все призывные». [...] Французы ведут себя изу­мительно. Достойны великого уважения их мужество, хладнокровие и выдержка. [...] Наш особняк пуст. Все разъехались. [...] сегодня утром я еще серьезно рабо­тал за письменным столом. Спокоен. [...]»


8 сентября 1939 года.

[...] Беспокоюсь и за Леню, и за «барышень», и за Мережковских. Как это они ночью бегут в убежище? Ведь 3. Н. ничего не видит, и ничего не слышит. [...]

Есть план ехать в Montoubon, поселиться где-нибудь вблизи Жировского поместья. Мне кажется, этот план недурен. Но Ян еще колеблется.
9 сентября.

[...] Письмо от Гали. [...] шло 4 дня. «Живем в непрестанной тревоге и разных попытках, кот. затруд­няются ужасно тем, что в городе способ передвижения страшно уменьшен». [...] «Мы изнемогли от усталос­ти». [...] «Народу осталось в Париже мало. Нервность ужасная, хотя и сдерживаемая. [...] Здесь ни часа по­коя».


12 сентября.

[...] Письмо от Каллаш: [...] Остановилась какая ни есть, все же культурная жизнь после 20 лет нашей плохенькой эмигрантской передышки, последовавшей за революцией. [...] На нашу жизнь «порции», при­знаться, пришлись очень усиленные, и не знаешь, как их переварить. [...]


13 сентября.

[...] Из письма М. А. Алданова: к алертам при­выкли. Если жизнь станет нестерпимой, то будем ду­мать, что делать. [...] Видаемся, кроме «Посл. Нов.», с Вишняками, Зензиновым, Фондаминским, Сириным, Зайцевыми. [...]

Леня пишет, что Ив. Серг. [Шмелев. – М. Г.] в подавленном состоянии, ночные тревоги действуют на него угнетающе. [...]
18 сентября, 2 ч. 20 м. ночи.

[..] Вчера сняли виллу Jeanette на Route Napoleon. Спешно ее сдали англичане, которые завтра едут в Лондон через Париж. Сдали дешево, за 12.000 в год, она стоит дороже. Вилла чудесная, «с сюрпризами», но стоит высоко, с кульками подниматься трудно. [...]

Советские войска перешли польскую границу. Уве­ряют, что это только для защиты белоруссов. О Поль­ше стараюсь не думать, так ужасно. [...]
22 сентября.

[...] нужно все организовать, но это у нас, при характере Яна, очень трудно. Ведь он никогда не хочет сделать бюджета.

Сейчас он стал мягче, заботливее. За это время много мне покупал всяких мелочей для туалета. Часто мы ведем с ним разговоры на философские и полити­ческие темы. [...]
23 сентября.

[...] Вещи наши решили перевезти в понедельник. Сами, Бог даст, переедем во вторник или среду. [...]


26 сентября.

[...] Вчера были Муравьевы. [...] Были и Самой­ловы. Они уже «в войне». У них стоят 2 унтер-офице­ра. В Лэ Рурэ целый лагерь. Масса лошадей. Смесь навоза с жасмином. – Он рвется на работу, она тоже. Хочет помогать, если откроют госпиталь. Пока вста­ет в 6 ч. утра, чтобы своих «крестников» поить кофе. Режим у них уже военный. Два раза в неделю мясо.

[...] Последний вечер на Бельведере. Стояли с Лялей у окна большой комнаты наверху. Я прощалась с этим видом, особенно прелестным, когда нет в городе ни единого огня. Потом пришел Ян. Сегодня он особенно нервен. Тяжело ему. Сколько в этой комнате пережито им.
3 октября.

Вилла Jeanette. Завтра неделя, как мы здесь. Поч­ти устроились. Почти везде забиты окна. [...]


5 октября.

[...] Олечка чувствует недомогание. Поиграла с ней в «уточку» и лото, называла зверей по-французски – все-таки маленькая польза. [...]

Из письма Бориса [Зайцева. – М. Г.]: самые нерв­ные дни были первые. Сейчас спокойнее. М. б. попри­выкли к новой жизни, или начинаем привыкать. Наст­роение, разумеется, нелегкое. Сильно похудели (с ме­ня штаны прямо валятся). Но спим. Кормимся пока обычно. Видимо (по Островскому) «от думы человек худеет». [...]
10 окт.

Вчера письмо от Лени. «Зарегистрировался. [...] Теперь я нахожусь в распоряжении военных властей». [...]


17 октября 1939 г.

Потоплен английский броненосец. 800 человек погибло. Это не укладывается в сознание! [...]

Выселяют4 из Прибалтики немцев в Германию.
20 октября, 4 ч. утра.

Вчера письмо от Лени. [...] «Через несколько дней Красная Армия займет Латвию. Прибалтика стала советской5. [...] Ожидаю, когда меня призовут на ме­дицинский осмотр. До этого мне ехать к Вам нельзя. Могу пропустить срок».


16 ноября.

[...] Утрясаемся. [...] Все больны: у Ляли гной из-под ногтей, у Марги – спина, экзема на ногах, у Гали – боль в боку, сердце. И я понимаю, что тяжелая работа им не под силу, а Ян этого не понимает. [...]

[...] увидела Татьяну Муравьеву. [...] В руках у нее ящик с красками и папка. [...] я решила провести день в природе. [...] Полное уединение, глушь, тишина. Т. Д. села рисовать. Говорили о роли глаз, т. е. вос­приятии зрением. Временами молчали. Я смотрела на долину, смотрела на виллу Уайльда, на дым сизый. [...] Говорили о Гиппиус. [...] Говорили и об уме, и о таланте, и о способностях. О Гончаровой [художница. – М. Г.]. [...] В Грасс пришли в 4. 30. Домой пришла к обеду. [...]
26 ноября.

Десять лет, как Леня приехал во Францию, на Бельведер (23. XI). 17 лет, как мы венчались (24. XI). Год, как я уехала из Парижа и приехала в Монте-Карло, Босолей (25. XI). Странное предзнаменование – я почти всю дорогу ехала с солдатами. [...]


3 декабря.

[...] Эти дни Финляндия6. Я все думаю о Валааме. Последний наш русский православный монастырь. [...]

Вчера Ян, Татьяна и я говорили о летчиках. Знают ли они, что погибнут?

Ян очень волнуется за Финляндию. [...]


1940
[Из записей Веры Николаевны:]
5 января.

[...] Прошел 39 год, для меня самый неприятный. Были года более тяжелые, с потерями близких, но «подлее» никогда не было. Только одна радость – Олечка. Но и ее ловко от меня отводят, т. ч. и эта радость омрачилась. [...] На-днях был ночью припа­док, даже два. М. б. тоска от печени. Не знаю. Но тя­жело очень.


31 января.

В воскресенье Ян уехал в Париж – доктор сказал ему, что у него на лице что-то опасное, что нужно вы­жечь электричеством и что здесь этого сделать нель­зя. [...]


2 февраля.

Письмо от Лени: «Ив. Ал. в добром здравии. Бодр. Вид хороший. Думаю, что все его бедствия рож­дены скукой». [...]


26 января/8 февраля.

[...] Ян вернулся из Парижа в хорошем духе. Все, что нужно, сделал. Многих повидал. [...] Чудные месячные ночи. Мы с Яном гуляем. Он очень волнуется из-за Финляндии. Взята станция Но­белей. Завтра, т. е. сегодня, обещано взять Выборг. [...] Здоровье Яна нехорошо. Сел на диету.


[С марта месяца начинаются подробные дневни­ковые записи Ивана Алексеевича, сохранившиеся в ру­кописи. Вера Николаевна теперь записывает редко. Привожу выдержки из дневника Бунина:]
1940 г. Villa Jeannette, Grasse, a – m.

1. III.


Вчера ездил в Ниццу. Как всегда, грусть – солн­це, море, множество как бы праздничного народа – и ни души знакомой, нужной.

Не застал Цакни1, оставил ему записку, что буду в понед. в 2 1/2 ч. [...]

Нынче послал открытку-avion Гребенщикову, чтобы написал в америк. газетах о писательской нужде в эмиграции. [...]

Погода как будто на весну, но все холодный ветер. Финнам плохо.


6. III. 40

[...] Нынче холодно, с утра было серо, туман, крупа, шел с полчаса снег. А вчера, гуляя с Верой ночью по саду, услыхал первую лягушку – думал, начинается, значит, весна.

Прочел книжечку (изд. Суворина) гр. Соллогуба

– Аптекарша, Метель, Неоконченные повести. До­вольно ловко все, но ненужно. Герои и героини, как всегда писали прежде, умирают от несч. любви.

Хорошо для рассказа: донской казак Харулин.

Хорошо бы написать рассказ, действие которого в Бахчисарае. Татарин Осламбей. Татары говорят: «тютюн ичмен!» т. е. надо «попить дыму» (покурить). Еще: «шишлык» (а не шашлык; шиш по-татарски вер­тел, палочка). Хорош Бахчисарай!

Овцы Божья стада. [Буква я дважды подчеркнута. – М. Г.]

Темно желтая бабочка в черных узорах на крыль­ях. Задние крылья – с длинными черными косицами. (Все это нынче ночью почему-то приходило в голо­ву). [...]


11. III. 40.

[...] Все еще оч. холодно – всю зиму мучение – одна из причин, почему только лежу и читаю.

Переговоры о мире Сталина и финнов. Ужас! [...]

Читаю «Отеч. Зап.» за 84-й год. Там стихи Ме­режковского, столь опытные, что, верно, было ему тогда не меньше 20 лет, и стихи Надсона: «Горячо наше солнце безоблачным днем» – одни из немногих, которые мне нравились когда-то – семнадцатилетне­му – и теперь до чего-то чудесного воскресили всего меня той поры. Называется «В глуши». Вижу и чувст­вую эту «глушь» соверш. так же, как тогда – в той же картине (и теперь такой же поэтической, несмотря на то, что это Надсон). [...]


14. III. 40.

Вчера страшная весть – финны сдались – согла­сились на тяжкий и позорный мир. Даже ночью, сквозь сон, все мучился, что-то во сне думал, выдумывал.

Первый почти летний день. Ночью туман, слыш­ны были лягушки.

Позавчера обварил себе правую руку кипятком. Горит, вспухла. [...]

Кончил перечитывание двух рассказов Тургенева. Мастерство изумительное, но в общем читал равно­душно – исключение некот. страницы. Кое-что (почти все, вернее) читал как новое – так забывается Турге­нев. Одно «Полесье» почти все по настоящему пре­красно. Почти во всех рассказах, – да, кажется, даже во всех, – редкое богатство совершенно своих, удиви­тельных по меткости определений чувств и мыслей, лиц и предметов.
17. III. 40.

[...] Перечитал «Что такое искусство» – Тол­ст [ого]. Скучно, – кроме нескольких страниц, – не­убедительно. Давно не читал, думал, что лучше. Привел сотни определений того, что такое красота и что такое искусство, – - сколько прочел, какой труд про­делал! – все эти определения, действительно, гроша настоящего не стоят, но сам не сказал ничего путного.


29. III. 40.

Лежу, читаю, порой смотрю в солнечн. окна и думаю, – о том своем я, которое живет и сознает себя уже лет 60 – и это я думает, что лет через 5, много 10, его не будет. И не будет оно ничего видеть и думать. Странно!


30. III. 40. Суббота.

Приехал из Ниццы Цакни. Почти весь день очень светлый, но холодный. Ужасная весна. Неск. дней тому назад дня два лил ледяной дождь. [...]

Стал присаживаться к письм. столу.

В Париж я уехал 29 янв., вернулся в Grasse в суб­боту 16-го февраля.

За последние дни просмотрел за год «Отеч. Запис­ки» (1883 г.) [...] Гаршин, если-бы не погиб, стал-бы замечательным писателем.
1. IV. 40.

Цакни ночевал 2 ночи, уехал нынче утром, когда я еще спал.

Все еще холодно, но так же светло.

Нынче послал в Париж заказным declaration своих доходов (которых нет – надо выдумывать, чтобы не подумали, что вру. И показал 14.000).

Прочел роман Ясинского «Старый друг». Скучно. Женщина, как всегда у него, написана не плохо.


3. IV. 40.

На вид из окон дни все светоноснее, – кажется, что уже лето. Но еще прохладно.

Вчера Марга пела у маркизы. Человек 30 народу. [...] Мы туда и назад с англичанкой Херст из имения возле Маганьоска. На обратн. пути Оля пела и крича­ла всю дорогу, не умолкая. Я вел себя глупо – рюмка виски и три джину в баре у маркизы. [...] Нельзя пить.

[...] Переписываю дневниковые клочки предыдущих лет. Многое рву и жгу. [...]


4. IV. 40.

[...] Купил 2 рубашки и белый картуз в Old Eng­land. Давно знакомый приказчик уже совсем не тот, что когда-то – потолстел, слегка поседел. На глазах меняются, гибнут люди. А Лантельмы! Марсель толс­тый мужчина, а давно ли был мальчиком! Старик же прямо страшен, ногти, пальцы уже совсем гробовые. Весь как во сне, но когда садится за кассу, видно, что счастлив получать и сдавать сдачу. Думает ли, что вот-вот отвезут его страшный труп на кладбище в St. Jacques?


5. IV. 40

Ночью мистраль. Есть и днем. За Эстерелем (да и Э.) горы бархатно-синие. Расчистил воздух.

Думаю, что «Фальш. Купон» возник, м. б., у Толстого в связи с когда-то прочтенным им рассказом Даля «Серенькая» (так назывались бумажки в 50 рубл.). [...]

Отец говорил вместо Белинский – Белынский. Прочитал на днях у Тургенева, что многие так назы­вали Белинского при его жизни – пустили слух, что он «полячишка».

Прежде часто писали: «возразил». Герои прежних романов не сразу понимали, что они влюблены. «И вдруг с восторгом, с ужасом сказал себе: я люблю ее!»
6. IV. (Суббота). 1940.

[...] Проснулся в 8/2. Погода все та же и тот же холодноватый ветер среди солнечн. тепла, все увели­чивающегося. Скоро зазеленеют деревья – уже как будто что-то начинается – смотрел из окна в сторону Марселя – у нас в саду уже зазеленел молодой каш­тан. Будет удивит, прекрасно. Короткая, несказ[анно] прекрасная пора первой зелени.

Вспомнил, как я всю жизнь одинаково представ­лял себе год:

дек.


нояб.

окт.


сент. январь

авг. май апрель февр.

июль июнь март
Понед., 8. IV. 40.

А. К. Толстой писал жене (в 55 г.): «Сипягин – хороший, добрый, благородный малый, который обо­жает свою роту и чрезвычайно ею любим...» Этот Сипягин крестил меня. Был тогда уже генералом.


10. IV. 40.

Позавчера проснулся в 9, чувствуя (как всегда чув­ствую с паучиной чуткостью) близкое изменение пого­ды: после полудня день замутился, пошли облака над горами к Ницце и к вечеру пошел дождь. Вчера в газе­тах хвастовство – союзники «в один час!» положили мины вдоль берегов Норвегии. С утра шел дождь. После завтрака – нынче – открыл радио – ошелом­ляющая весть: немцы захватили Данию и ворвались в Норвегию – вот тебе и мины! [...]


12. IV. 40.

Неожиданная новость: письмо Серова и Зурова – у Зурова туберкулез. [...] Вера сперва залилась розо­вым огнем и заплакала, потом успокоилась, – верно оттого, что я согласился на ее поездку в Париж и что теперь 3. не возьмут в солдаты. Ходил с ней в город, она подала просьбу о пропуске в П. Едет, вероятно, во вторник. А мне опять вынимать тысячу, полторы! Мало того, что у меня почему-то на шее Л[яля] с де­вочкой и М[арга] и Г[алина]!

Особых вестей из Норвегии нынче нет. Боюсь, что опять дело замрет.

Продолжаю просматривать «От. Записки» за 82 г. [...] – все это читал тысячу лет тому назад в Озерках, 15, 16 лет, с Юлием – все забыл, а оказалось, что помню кое-что чуть не наизусть.

Дремучие снежн. сумерки, Цвиленевская усадьба, где жил Евгений, эта девка (уже не помню ее имени)...

Весна, а все еще холодно, еще топим. Пересматри­ваю опять письма и дневники А. К. Толстого. Соверш. очароват. человек! Начал «Головлевых»2 – не плохо, но мне скучно, ненужно.

Переписываю с клочков дневниковые заметки. Многое рву. А зачем кое-что оставляю и переписываю – неизвестно.
13. IV. 40

Серо, холодно, деревцо за окном на Ниццу все зазеленело ярко-светлой зеленью и все дрожит под ветром. [...]


14-15-16. IV. 40.

Немцы заперты новыми минами, потеряли 1/3 флота, отдали Нарвик – разгром!


17. IV. 40.

Вчера уехала Вера. Отвез ее в Cannes в такси. [...]

Часов в 10 вечера ходил с М. и Г. запирать часов­ню. Лунная ночь, дивился, среди чего приходится жить – эти ночи, кипарисы, чей-то английский дом, горы, долина, море... А когда-то Озерки!

Прошелся: из-за вершин пиний выглядывает, пере­мещается, блещет огромная Венера (не высоко над го­рой, на северо-западе) – ярко-блестящая, неподвижная, стеклянно-золотая, совсем как те, что рисуют на мундирах. [...]

Ужасная была беллетристика в «Отеч. Зап.» и т. п. журналах. [...]
17. IV. 40.

[...] Вот, кажется, теперь уже несомненно: никогда мне не быть, напр., на Таити, в Гималаях, никогда не видать японских рощ и храмов и никогда не увидеть вновь Нила, Фив, Карпана, его руин, пальм, буйвола в грязи, затянутого илом пруда... Никогда! Все это бу­дет существовать во веки веков, а для меня все это кончено навсегда. Непостижимо.


Пятница 18. IV. 40.

Вчера весь день просидел в доме, вышел всего ми­нут на десять вечером.

Нынче то же – вышел в 10, ходил по саду 35 м. Луна высоко (как и предыдущ. месяцы), кучевые белые облака... Как страшно одиноко живу! И как дико – 3 бабы на плечах! [...]

Вчера ночью шум жаб уже несметных. Теплеет.

Кончил «Господ Головлевых». Умный, талант­ливый, сильный, знающий, но литератор. [...]

Что вышло из Г.! Какая тупость, какое бездушие, какая безсм[ысленная] жизнь!

Вдруг вспомнилось – «бал писателей» в январе 27 года, приревновала к Одоевц[евой]. Как была тро­гательна, детски прелестна! Возвращались на рассвете, ушла в бальных башмачках одна в свой отельчик...
20. IV. 40.

Проснулся в 9, зачитался до 12 1/2 «Le Reve» Зола. [...] Ходил с Олечкой смотреть в бассейне лягушку – не оказалось. [...]

Вчера ночью открыл окно в ванной комнате – широкое – на площадке под ним лунный свет как бы меловой.
21. IV. 40.

Прекрасный, уже совсем теплый день. Дубы возле chaumiere уже сплошь в бледно-зеленых мушках. Все меняется с каждым днем. Уже распускается листва на безобразн. кулаках 2 деревьев на площадке. Цветет сирень, глицинии... (Ялта, Пасха...). Письмо от Веры.

2 1/2 ч. Ходил по саду – заросла уже высокой тра­вой вторая (от нижней дороги) площадка. Все еще цветет бледно-розовыми, легкими, нежными, оч. женств. цветами какого-то особого сорта вишня, цве­тут 2 корявых яблоньки белыми (в бутонах тоже розо­ватыми) цветами. Ирисы цветут, нашел ветку шипов­ника цветущую (легкий алый цвет с желтой пыльцой в середине), какие-то цветы, вроде мака – легчайшие, но яркого оранжевого цвета... Сидел на плетеном раз­рушающемся кресле, смотрел на легкие и смутные как дым горы за Ниццей... Райский край! И уже сколько лет я его вижу, чувствую! Одиноко, неудобно, но пере­селиться под Париж... ничтожество природы, мерзкий климат!

Как всегда почти, точно один во всем доме. [...] Светлый день, праздник, в море как будто пустее – и звонят, звонят в городе... Не умею выразить, что за всем этим.

Множество мотыльков вьется вокруг цвета сирени – белых с зеленоватым оттенком, прозрачных. И опять пчелы, шмели, мухи нарождаются...

Кончил перечитывать 12-й т. Тургенева (изд. Маркса) – «Лит. и жит. восп.», «Критич. речи и ста­тьи» и т. д. Соверш. замечат. человек и писатель. Осо­бенно «Казнь Тропмана», «Человек в серых очках», неск. слов о наружности Пушкина, Лермонтова], Кольцова.

Этот апрельск. расцвет деревьев, трав, цветов, вообще эти первые весенние дни – более тонко-пре­красного, чистого, праздничного нет в мире.

Во многих смыслах я все-таки могу сказать, как Фауст о себе: «И псу не жить, как я живу». [...]

Вчера день рожд. Гитлера. Нынче радио: Мус-сол[ини] в поздравит, телеграмме желает ему «побе­доносно выйти из той героич. борьбы, которую ведет он и германский народ». И несчастный итальянск. король тоже поздравляет «горячо» – вынуждены к соучастию в дружбе. [...]
27.IV. 40

Был в Ницце – ни Цакни, ни Михайлова (а Вера писала, что он выезжает в пяти.). [...]Дождь. Возвра­щался через Cannes. Встретил там Г. [...] Вести из Норвегии не радуют.


28. IV. 40. Светлое Воскресенье.

Завтракали у Самойлова. Взял туда такси, уехал через час. Дорогой дождь, пыльно дымные тучи с хо­ботами. Потом все потонуло в дожде и тумане. Обе­дал у Маркюс.

Наш бедный пасх. стол.

Был поэт Аполлон Коринфский. Точно плохим писателем в насмешку выдумано.


30. IV. 40. Вторник.

Серо, холодно, дождь.

И так всегда: спрячешь зонт, калоши – на другой день дождь. Прячу, верно, потому, что перед переме­ной погоды внутренне волнуюсь и от этого, напр., начинаю уборку. Вчера очистил от замазки окна, со­драл с их пазов войлочные ленты – и вот нынче холод и ветер, так сильно дующий в эти пазы, что вечером ходит занавес, который отделяет от моей спальни ее «фонарь» из пяти окон и на ночь задергивается.

Сейчас вспомнил почему-то Майнц (соединенный с Висбаденом, где мы жили с Мережковскими в отеле на Neroberg). – Почему? – непостижима эта жизнь воспоминаний, это «почему-то», «ни с того, ни с се­го»! Поехали туда с Верой на трамвае, ходили по го­роду, заходили в церкви3. [...] Потом вдруг вспомнил церковь на rue Daru, гроб дочери Н. В. Чайковского... До сих пор пронзает сердце, как он, со своей белой бородой, в старенькой визитке, плакал, молился на коленях4. [...]

Ночь, темная полоса леса вдали и над ним звезда – смиренная, прелестная. Это где-то, когда-то на всю жизнь поразило в детстве... Боже мой, Боже мой! Было и у меня когда-то детство, первые дни моей жиз­ни на земле! Просто не верится! Теперь только мысль, что они были. И вот идут уже последние. [...]

Убежден, что Г[оголь] никогда не жег «М[ертвых] Д[уш]».


[Следуют выписки из Гоголя, стихотворение П. Якубовича, выписки из Тургенева и заключитель­ные слова Бунина:]
Не знаю, кого больше ненавижу, как человека – Гоголя или Достоевского.
2. V. 40. Четверг. Вознесение (католическое).

[...]Вчера должен был уехать в санаторию Зуров.

4 часа. Был в полиции, заказал sauf conduit в Па­риж. Все еще колеблюсь, ехать-ли. Но предполагаю выехать 6-го или 7-го.

Нашел клочок из моих писем: [...] «16-Х-26. Вчера Рахманинов прислал за нами свой удивительный авто­мобиль, мы обедали у него, и он, между прочим, рас­сказал об известном музыканте Танееве: был в Москве концерт Дебюсси, и вот, в антракте, один музыкаль­ный критик, по профессии учитель географии, спрашивает его: «Ну, что скажете?» Танеев отвечает, что ему не нравится. И критик ласково треплет его по плечу и говорит: «Ну, что ж, дорогой мой, вы этого просто не понимаете, не можете понять». А Танеев в ответ ему еще ласковее: «Да, да, я не знал до сих пор, что для понимания музыки не нужно быть 30 лет музыкантом, а нужно быть учителем географии».


3. V. 40.

Был в Cannes, к Куку за билетом в Париж. [...] Из Норвегии всю поел, неделю вести почти ужас­ные. Тяжело читать газеты. [...]


7. V. 40.

Собираюсь, завтра еду в Париж в 6 ч. 24 м. вече­ра. Как всегда, тревожно, грустно. Жаль покидать дом, комнату, сад. Вчера и нынче совсем лето. Сейчас 5, над Ниццей тучи, гремел гром.

«Жизнь Арс.» («Истоки дней») вся написана в Грассе. Начал 22. VI. 27. Кончил 17/30. VII. 29. «Пер­вая книга» кончена 21. IX. 27. Вторая начата 27. IX-27, кончена в февр. 28 г. Третья начата 14. VI. 28, кончена 17/30. IX. 28. Четвертая – начата ?, кончена, как за­писано выше, 17/30. VII. 29.

Вчера взял из сейфа 10.000 фр.

«Человек и его тело – двое... Когда тело желает чего-нибудь, подумай, правда-ли Ты желаешь этого. Ибо Ты – Бог... Проникни в себя, чтобы найти в себе Бога... Не принимай своего тела за себя... Не подда­вайся беспрестанной тревоге о мелочах, в которой многие проводят большую часть своего времени...»

«Один из тех, которым нет покоя.

От жажды счастья...»

Кажется, похоже на меня, на всю мою жизнь (да­же и доныне). [...]

Перечитал свои рассказы для новой книги5. Лучше всего «Поздний час», потом, м. б., «Степа», «Баллада».

Как-то мне, – как бывает у меня чаще всего ни с того, ни с сего, – представилось: вечер после грозы и ливня на дороге к ст. Баборыкиной. И небо и земля – все уже угрюмо темнеет. Вдали над темной полосой леса еще вспыхивает. Кто-то на крыльце постоялого двора возле шоссе стоит, очищая с голенищ кнутови­щем грязь. Возле него собака... Отсюда и вышла «Степа».

«Поздний час» написан после окончательного про­смотра того, что я так нехорошо назвал «Ликой».

«Музу» выдумал, вспоминая мои зимы в Москве на Арбате и то время, когда однажды гостил летом на даче Телешова под Москвой.

В феврале 1938 г. в Париже проснулся однажды с мыслью, что надо дать что-нибудь в «Посл. Н.» в по­крытие долга, вспомнил вдруг давние зимы в Василь­евском и мгновенно в уме мелькнула суть «Баллады» – опять таки ни с того, ни с сего.
[В Париже Бунин с Верой Николаевной, бывшей там уже с середины апреля, пробыли до 22 мая6, после чего вернулись в Грасс. В. Н. записывает:]
31 мая.

Неделю в Грассе. И опять мучительная атмосфе­ра. [...] Париж мне кажется каким-то местом радости и любви, давшей мне силы на жизнь. [...]

Эта неделя прошла под знаком концентрационно­го лагеря7.. Маргу признали больной. Все мы делали все, что возможно, чтобы избавить ее от этой муки. Маклаков, Протопопов, Девиль, Флоренс, поручитель­ство Яна, доказательство ее русского происхождения, ее болезнь позвонка. [...]
[Из записей Ив. А. Бунина:]
1. IV. 40. Grasse.

Вчера был Михайлов [...] Они приехали в Ниццу, едут в По – тревожны, как все, – вот-вот выступит Италия.

Бегство («героическое!») французов и англичан из Dunquerque продолжается.
8. VI.

Начал сборы на случай бегства из Грасса. Куда бежать? Вера и Г. и М. говорят: «На ферму Жировых – там все таки есть убежище, между тем как найти его где-нибудь в другом месте надежд почти нет». Я не верю, что там можно жить, – ни огня, ни воды, ни постелей... Не знаю, как быть.

Страшные, решительные дни – идут на Париж, с каждым днем продвигаются. [...]
9. VI.

Мы все отступаем.

Зацвели лилии, лючиоли летают уже давно – с самых первых дней июня.

Страшно подумать – 17 лет прошло с тех пор, как мы поселились в Грассе, в этом удивительном по­местье Villa Montfleuri, где тогда как раз вскоре рас­цвели лилии! Думал-ли я, что в каком-то Грассе про­течет чуть не четверть всей моей жизни! И как я тогда был еще молод! И вот исчезла и эта часть моей жизни – точно ее и не бывало. [...]

Не мало было французов, которые начали ждать войны чуть не 10 лет тому назад (как мировой катаст­рофы). И вот Франция оказалась совсем не готовой к ней!

Да, а по привычке все еще идет в голову Бог знает что. Вот вдруг подумал сейчас: имена, отчества, фами­лии должны звучать в рассказах очень ладно, свободно, – например: Марья Викентьевна, Борис Петрович...


[Из записей Веры Николаевны:]
9 июня.

[...] письмо от Бориса Зайцева: [...] Я поехал на завтрак «Возрождения» – Вера осталась в Кламаре.

Отлично. Сели завтракать в «Киеве». Через 15 м. алерт. Наши генералы и полковники довольно спокой­но слушали стрельбу, мы закусывали, ели кулебяку и т. п., а там все лупят и лупят, все сильней. Только один генерал, по фамилии Суворов, сказал нереши­тельно: а кажется, я слышал два разрыва бомбы. – Так и дозавтракали. [...]

Возвращаюсь домой – и только тут Вера расска­зывает (довольно покойно), что в Vanves, куда зашла к Тэффи, попала в настоящую бомбардировку. Видела и пылающие автомобили на улицах, и развороченные дома и т. п. Отсиживалась у Тэффи. А сегодня узнал из газет, что было не «две бомбы», а тысяча. Но как быстро это произошло! Канонада не более 15 мин. [...]

Читаю Библию. Очень поражен царем Давидом. Хочется написать о нем, – вроде рисунка, «портрета» – не то слово, но другого сейчас не нахожу. А он вол­нует меня (поэтически). М. б., завтра от комнаты моей останется одна пыль, да и от меня, от нашей малой жизни. Все равно, пока живу, хочется иной раз что-то сказать («Буду петь Господу, покуда жив, буду бряцать Богу моему, поколе семь»). [...]
10 июня.

Война с Италией. [...] Олечка молится за спасение Франции ежедневно.


12 июня.

Итальянцы бомбардировали Лозанну и Базель. [...] Ждали Лену Пушкину8, а она не приехала. [...] Ян говорит, что она моложава, нет седых волос. Знает в совершенстве английский язык, конечно, французский, арабский, персидский. Ян находит, что ее лице­вой костяк похож на маску Пушкина. [...]


14 июня.

Вчера были в жандармерии – Марге надо уезжать немедленно.

Алерт продолжался 1 3/4 ч. Была в доме Морель. [...] Чудный подвал: во время революции здесь томи­лись аристократы, гильотина была в садике рядом.

Я не узнаю Яна. В первый раз он мешкает. Поче­му? Страх неизвестности? Усталость? А между тем, нам следует уехать. [...]

Париж – открытый город. Вчера днем они были в 43 клм. А сегодня? Правительство уехало из Пари­жа. Бои идут вблизи столицы. Держатся наши велико­лепно. Боже, спаси Францию!
[14 июня Париж пал. В следующих записях, сде­ланных в конце июля, Бунин мысленно возвращается к происшедшим раньше событиям: ]
22. VII. 40, понедельник.

Ничего не записывал с отъезда в Париж в мае9. Приехал туда в одиннадцатом часу вечера 9-го (выехал 8-го, ночевал в Марселе, из М. утром). Вера была в Париже уже с месяц, встретила меня на Лионск. вок­зале. Когда ехали с вокзала на квартиру, меня порази­ло то, что по всему черному небу непрестанно ходили перекрещивающиеся полосы прожекторов – «что-то будет!» подумал я. И точно: утром Вера ушла на ба­зар, когда я еще спал, и вернулась домой с «Paris-Midi»: немцы ворвались ночью в Люксембург], Гол­ландию и Бельгию. Отсюда и пошло, покатилось...

Сидели в Париже, потому что молодой Гавр[он-ский] работал над моими нижними передними зубами. А алерты становились все чаще и страшней (хотя не производили на меня почти ник. впечатления). Нако-

нец, уехали – на автомобиле с Жировым, в 6 ч. вечера 22-го мая. Автом. был не его, а другого шофера, его приятеля Бразоля, сына полтавского губернск. предво­дителя дворянства: это-ли не изумительно! – того самого, что председательствовал на губ. земск. собра­ниях в Полтаве, когда я служил там библиотекарем в губ. земск. управе. [...]


23. VII. 40.

[...] И в Париже все поражены, не понимают, как могло это случиться (это чудовищное поражение Фран­ции). [...]


24. VII. 40.

Утром (не выспавшись) с Г. в Ниццу. [...] Завтрак с Алдановым в Эльзасской таверне. [...] В Ниццу съез­жаются кинематографщики – – Алданов надеется на работу у них, как консультант.


25. VII. 40.

[...] устал вчера в Ницце. Верно, старею, все сла­бость. [...]

С Жировым доехали 23 мая до Макона. Оттуда ночью (в 3 1/2) на поезде в Cannes – ехали 12 часов (от Макона до Лиона в третьем классе – влезли в темно­те – стоя, среди спящих в коридоре солдат, их меш­ков и т. п.)

По приезде домой с неделю мучились, хлопотали, отбивая Маргу от конц. лагеря (у нее немецкий пас­порт).

10 июня вечером Италия вступила в войну. Не спал до часу. В час открыл окно, высунулся – один соловей в пустоте, в неподвижности, в несуществова­нии никакой жизни. Нигде ни единого огня.

Дальше – неделя тревожных сборов к выезду из Грасса – думали, что, м. б., на неск. месяцев – я убрал все наше жалкое имущество. Боялся ехать – кинуться в море беженцев, куда-то в Вандею, в Пире­неи, куда бежит вся Франция, вшестером10, с 30 места­ми багажа... Уехали больше всего из-за Марги – ей в жандармерии приказали уехать из Alpes Mar. «в 24 часа!» Помогли и алерты, и мысль, что возможно, попадешь под итальянцев. (Первый алерт был у нас в воскр. 2-го июня, в 9-ом часу утра).

3 июня Марга мне крикнула из своего окна, про­слушав радио: «Страшный налет на Париж, сброшено больше 1000 бомб». 5-го июня прочитал в «Eel.», что убитых в Париже оказалось 254 ч., раненых 652. Ут­ром узнал и по радио, что началось огромн. сражение. [...] 6-го был в Ницце у Неклюдовых для знакомства с Еленой Александр. Розен-Мейер, родной внучкой Пушкина – крепкая, невысокая женщина, на вид не больше 45, лицо, его костяк, овал – что-то напоми­нающее пушкинскую посмертную маску. По дороге в Н. – барьеры, барикады. [...]

Выехали мы (я, Вера, М., Г., Ляля и Оля) 16-го июня, в 10 ч. утра, на наемном, из Нима, автомобиле (2000 фр. до Нима). Прекрасный день. Завтрак в ка­ком-то городке тотчас за Бриньолем. В Ним приехали на закате, с час ездили по отелям – нигде ни одного места! Потом вокзал [...] – думали уехать дальше на поезде – невозможно, тьма народу – а как влезть с 30 вещами! Ходили в буфет, ели. Полное отчаяние – ночевать на мостовой возле вокзала! М. и Г. пошли искать такси, чтобы ехать дальше в ночь, – и наткну­лись на рус. еврея таксиста. Ночевали у него. 17-го выехали опять в такси в Тулузу и дальше, в Монтобан, надеясь там ночевать, а потом опять на Lafrangaise, возле которого ферма Жирова. Думали: в крайнем случае поселимся там, хотя знали, что там ни воды, ни огня, ни постелей. Плата до Lafr., – 2300 фр. Сперва широкая дорога в платанах, тень и солнце, веселое утро. Милый городок Люпель. Остановки по дороге военными стражами, проверки документов.

Море виноградников, вдали горы. Около часу в каком-то городишке остановка [...], подошел крестьянин лет 50 и со слезами сказал: «Вы можете ехать назад – армистис!» Но назад ехать было нельзя, не имея про­ходного свидетельства. Завтрак под с. Этьен (?). Опять виноградники, виноградн. степь. За Нарбоном – Иудея, камни, опять виногр., ряды кипарисов, наса­жен, от ветра. [...] Мерзкая Тулуза, огромная, вуль­гарная, множество польских офицеров... (По всему пути – сотни мчащихся в автом. беженцев). В Монто-бане – ни единого места. В сумерки – Lafranc,aise – тоже. И попали к Грязновым...
[Согласно записям Веры Николаевны, «беженцы» вернулись в Грасс 9-го июля, оставив Е. Н. Жирову с Олечкой на ферме. Разлуку с девочкой В. Н. пережи­вала тяжело. Попытки уехать больше не возобновля­лись, и всю войну Бунины провели в Грассе, несмотря на то, что многие друзья уговаривали их уехать в Аме­рику и у них даже были взяты американские визы.]
[Из записей Бунина:]
28. VII. 40. Воскресенье.

Читаю роман Краснова «С нами Бог». Не ожи­дал, что он так способен, так много знает и так заня­тен. [...]

2 часа. Да, живу в раю. До сих пор не могу при­выкнуть к таким дням, к такому виду. Нынче особен­но великолепный день. Смотрел в окна своего фонаря. Все долины и горы кругом в солнечно-голубой дымке. В сторону Ниццы над горами чудесные грозовые об­лака. Правее, в сосновом лесу над ними, красота зноя, сухости, сквозящего в вершинах неба. Справа, вдоль нашей каменной лестницы зацветают небольшими розовыми цветами два олеандра с их мелкими остры­ми листьями. И одиночество, одиночество, как всегда!

И томительное ожидание разрешения судьбы Англии. По утрам боюсь раскрыть газету.

Евреям с древности предписано: всегда (и особен­но в счастливые дни) думать о смерти.

«Belligerants». Можно перевести старинным рус­ским словом: противоборники.

Зажгли маяки. В первый раз увидал отсюда (с «Jeannette») Антибский: взметывается и исчезает боль­шая лучистая золотая звезда.
29. VII. 40.

Вчера еще читал «Вечерние огни» Фета – в кото­рый раз! (Теперь, верно, уже в последний в жизни.) Почти все из рук вон плохо. Многое даже противно – его старческая любовь. То есть, то, как он ее выража­ет. Хорошая тема: написать всю красоту и боль такой поздней любви, ее чувств и мыслей при всей гадкой внешности старика, подобного Фету, – губастого, с серо-седой бородой, с запухшими глазами, с больши­ми холодными ушами, с брюшком, в отличном сером костюме (лето), в чудесном белье, – но чувств и мыс­лей тайных, глубоко ото всех скрытых.

А у меня все одно, одно в глубине души: тысячу лет вот так же будут сиять эти дни, а меня не будет. Вот-вот не будет.

Был в Cannes, хотел купаться и не купался – еще только начали ставить кабинки. [...]


30. VII. 40.

Все то же – бьют друг друга авионы. И немцы все пугают, пускают слухи, что они делают «гигант­ские приготовления» к решительной атаке.

Весть из Лозанны – о возможности выступления Америки. Нет, не выступит!

Прочел о том опыте, который сделали несколько лет тому назад два венских студента: решили удавить­ся, чтобы их вынули из петли за мгновение до смерти

и они могли рассказать, что испытали. Оказалось, что испытали ослепит, свет и грохот грома.

Смерть Алексея Ивановича Пушешникова (мужа моей двоюродной сестры Софьи Николаевны Буниной) весной 1885 г. Так помню эти дни, точно в прошлом году были (написаны в «Жизни Арсеньева»). Замеча­тельней всего то, что мне и в голову не приходило, что и я умру. Вернее – м. б., и приходило, но все-таки ни чуть не касалось меня.

Вдруг вспомнилось: Москва, Малый театр, лест­ницы – и то очень теплые, то ледяные сквозняки. [...]
1. VIII. 40. Grasse, a. m.

[...] Carlotti прописал постоянно носить очки (для дали, для чтения оставил те, что дал Pollac) и прикла­дывать утром и вечером очень горячие компрессы из чая: левый глаз слезится от утомления зрения. Посто­янно носить очки не могу – буду чувствовать себя неестественно, поглупевшим. [...]


7. VIII. 40.

Были с Верой в Ницце в американск. консульстве. В кафе Casino с Цетлиными и минуту с Алдановыми (они пришли поздно).


9. VIII. 40. Пятница.

[...] Алданов с самого приезда своего все твердит, что будет «гражданск. война». Твердо решил уехать в Америку [...]

Цетлины тоже собираются. [...] Ни риса, ни макарон, ни huile, ни мыла для стир­ки.
10. VIII. 40.

Продолжается разграбление Румынии – румыны должны дать что-то еще и Венгрии.

8-го была огромная битва нем. и англ, авионов над берегами Англии.

Японцы, пользуясь случаем, придираются к Анг­лии. Сталин – к Финляндии, Испания – к Англии (отдай Гибралтар).

Все растет юдофобство – в Рум. новые меры про­тив евреев. Начинает юдофобствовать и Франция.

Олеандры густо покрылись алыми цветами.


15. VIII. 40. Католич. Успенье.

Немцы стреляют по Англии из тяж[елых] орудий. Англ, бомбардировали Милан и Турин. Болгарск. и венгерские требования к Румынии. Рум. король будто бы намерен отречься и скрыться в Турции.

Сталин устраивает ком. манифестации в Гельсинг­форсе и Або – и грозит финнам, которые эти маниф. разгоняют. Верно, вот-вот возьмет всю Финл. [...]
17. VIII. 40.

Проснулся в 6 1/2 (значит, по настоящему в 5 1/2). Выпил кофе, прочитал в «Вест. Европы» (за 1881 г., взял в библ. канской церкви) «Липяги» Эртеля11. Ужасно. Люба должна выйти за «господина Карамышева», камер-юнкера, богача, пошляка, проповедую­щего «верховенство» дворянства в России надо всем, его опеку над народом – «на благо народу». Лунной ночью автор подслушивает разговор его и Любы из своего окна. [...]

Все утро все долины и горы в светлом пару. Неяс­ное, слабо пригревающее солнце, чуть слышный горь­коватый запах воздуха – уже осенний.

[...] огромный налет немцев (avec une precision admirable»!) на Лондон, на берега Темзы – «все в дыму, в пламени...» Кажется, и впрямь начинается.

Погода разгулялась, тишина, зной, торопливо, без устали, без перерыва точат-точат цикады у нас в саду.

Сейчас около 7 вечера. Были в городе за покупка­ми. [...] Магазины почти пусты – все раскупалось последний месяц бешено. Уже исчезло и сало (масла нет давным-давно). Мыло для стирки выдают по кар­точкам маленьк. кусочками, весят, как драгоценность. Осенью, когда исчезнут овощи и фрукты, есть будет нечего.

Днем начал перечитывать «Песнь торж[ествую-щей] любви»12 – ноябрь 1881 г., «Вести. Евр.» Сейчас кончил. Удивительно написано. Но опять то же чув­ство: мертво, слишком «великолепно», «слишком хорошо».

Вечер тихий, прекрасный. И опять все долины и горы в дымке.

Наши летчики во время прошлой «великой» вой­ны: синяя куртка, серебр. погоны с черными орлами, черн. широк, шаровары с красным кантом, узкие щегольск. сапоги. Двое таких (молодых, красивых, стра­шно любезных) встретили в Киеве на вокзале Камен­скую, с которой я ехал весной 16-го г. из Москвы в Одессу (в маленьк. отдельном купе международн. ва­гона).
18. VIII. 40. Воскр.

[...] Анг[личане] сообщают, что за 2 последних дня немцы потеряли 255 авионов. Так что «великое нападение» кончилось неважно. И вот, вчера решено покончить с Англ. «L'All. veut obtenir le blocus total des iles britaniques». Так и объявил вчера Берлин – офи­циально: «il faut terminer cette guerre!» – ни более, ни менее. [...]

Ночи лунные, не яркие. Вчера было полнолуние.
19. VIII. 40.

Вчера после полудня немцы опять бросали бомбы с авионов в окрести. Лондона. Англич. сообщают, что до 7 ч. вечера немцы потеряли 36 авионов. [...]

Итальянцы стараются – их газеты кричат, гро­зят: «L'armee All[emande] est prete! L'Angl[eterre] brule-ra!»

Шведск. министр внутр. д. произнес речь на счет притязаний России на ост. часть Финляндии – «Шве­ция окажет Финляндии] военную помощь». Окажет-ли? Не верится.

Пухлая облачность, прохладно. Ночью на меня сильно дуло из раскрывающихся полотнищ занавеса – уже недели две сплю с открытым (в сторону Марселя) окном.

Ждем к завтраку Самойловых.

[Разговор с Самойловыми] шел точно в советской России – все на счет того, как мы будем кормиться осень и зиму.
20. VIII. 40.

Проснулся в 8, читал А. – - вероятно, в десятый раз – удивительно! Можно перечитывать каждый год.

Как всегда, втайне болит сердце. Молился на со­бор (как каждое утро) – он виден далеко внизу – Божьей Матери и Маленькой Терезе (Б. М. над порта­лом, Т. в соборе, недалеко от входа, справа). Развер­нул Библию – погадать, что выйдет; вышло: «Вот Я на тебя, гордыня, говорит Господь, Господь Саваоф; ибо наступит день твой, время, когда Я посещу тебя» (Иер. 50, 31).

Вчера в «Eel. du Soir»: англ, оффиц. сообщение: вчера (в воскр.) вечером над Англией пролетело 600 нем. авионов, мы сбили всего за воскресенье более ста. Неужели правда? Дальше [...]: блокада Англии есть наказание за ее бесчеловечное ведение войны... Анг. должна быть уничтожена как можно скорее – это она одна мешает установлению долгого и проч­ного мира в Европе...

10 ч. Принесли «Eel.». Англ, отступили из Сомалии. Речь Булита, америк. посла во Франции, – гово­рил в Вашингтоне, – что надо оказать помощь Анг­лии, что, после победы над ней, немцы с Японией нападут на Америку. Канада и Соед. Шт. заключили союз для защиты Сев. Америки. Утка, – думаю, что утка, – будто возможно, что Черчилля заменит этот старый неугомонный подлец Ллойд Джордж .[.. ]
21. VIII.

Вчера был в Cannes, хотел купаться, но встретил вдруг Адамовича – только несколько дней как в Ниц­це (т. е. демобилизован) – и просидел часа 1 1/2 с ним и Кантором13 в cafe` «под платанами». Пригласил их к себе на завтрак во вторник 27-го.

Сейчас один в доме – «nos dames» уехали вчера к маркизе на ночевку. [...] Вера нынче тоже в Cannes[...]

Итальянцы трубят победу в Сомалии, она, по сло­вам «Eel.» будто бы очень важна. Черчиль вчера ска­зал devant les communes, что Англ, должна готовиться к «a une campagne 1941-42». Соглашение Рузвельта с Канадой вызвало «inquetude au Japon» и последствием этого соглашения будет то, что теперь америк. des­troyers будут направляться в Канаду, а из К. – в Анг­лию. Так что косвенно Ам. вступила в войну против немцев? [...]

В вечерней газете: Рузвельт опровергает слухи о посылке истребителей через Канаду в Англию; извес­тие, что Троцкий умирает – кто-то проломил ему череп железн. бруском в его собств. доме в Мексике. Прежде был-бы потрясен злым восторгом, что нако­нец-то эта кровавая гадина дождалась окончательного возмездия. Теперь отнесся к этому довольно безраз­лично.
22. VIII. 40.

Ночью сильный и оч. прохладный ветер. Сейчас (11 ч.) солнце, но все еще шумит. В долине под Кабризом пожар в лесах – гигант[ский] дым серо-молочно-рыжеватый медленно идет, поднимаясь, над доли­нами под Эстерелем. [...]

Убийца Троцкого какой-то Jaques Morton Vanden-bretch, родился в Тегеране и натурализованный бель­гиец; он арестован; череп у Тр. так проломлен, что виден мозг; Jacques слыл другом Тр. и часто навешал его.

12 ч. 45 м. Слушал радио. Троцкий умер.


23. VIII. 40.

Газета: итальянск. газеты негодуют, что газеты швейцарск. непочтительны к фашизму, к Германии, к итало-нем, союзу, – тон угрожающий: эту моду тре­бовать к себе почтения от всех стран и обуздывания свободы их печати ввела Германия.

Томаты, которые стоили в Ницце в прошлом году 40, 60 сант. кило, стоят теперь от 4 до 5 фр. [...]

Некролог Троцкого (Leiba Bronstein) писал кто-то очень осведомленный – кем? немцами?

Письмо из Ниццы [...]: Цакни посадили в острог за неимением carte d`id. и еще за какие-то «небылицы» – просит моей помощи, как «родного» его (а какой-же я ему родной, разведённый с его сестрой уже чуть не 20 лет тому назад?) – поручительства за него и еще чего-то, говоря о моем «добром сердце» – очевидно, денег, которых у меня нет.

Солнечно – и уже августовск. и сент. сухость в этом блеске. Все еще доносится мистраль.

Прочитал Лескова «Захудалый род» – очень скуч­но, ненужно. В той-же книге «Овцебык» – оч. хо­рошо.

В «В. Евр.» еще три очерка из «Зап. Степняка» Эртеля – все очень плохи. Лучше других «Поплёшка», но и тот нудный, на вечную тему тех времен о народ­ной нищете, о мироедах и т. д. Впервые я читал этого

«Попл.» больше полвека тому назад и навсегда запом­нил отлично начало этого рассказа. [...] Молочный блеск – особенно хорошо. [...]

Лесн. пожары возле Ниццы, под Тулоном. Вче­рашний, недалеко от нас, еще не совсем потух.

Да, да, а прежней Франции, которую я знал 20 лет, свободной, богатой, с Палатой, с Президентом Республики], уже нет! То и дело мелькает это в голо­ве и в сердце – с болью, страхом – и удивлением: да как-же это рушилось все в 2 недели! И немцы – хозяе­ва в Париже!
24. VIII. 40.

Немцы стреляли в четверг (позавчера) из орудий с франц. берегов по Лондону. [...]

Тело Троцкого будет сожжено и «прах» будет брошен в море – по его завещанию. [...]
25. VIII. 40. Воскресенье.

[...] Франц. радио все чаще за поел, время клонит к тому, что необходим блок Герм.-Италия-Франция. Нынче прямо сказано: «Без канц[лера] Гитлера невоз­можно устроение новой Европы и прочного мира». Что должен чувствовать П.14! А может, он ничего не чувствует...

Вчерашнее письмо Алданова: «Я получил вызов к америк. консулу в Марселе и предполагаю, что полу­чена для меня виза в С. Штаты. Пока ее не было, мы плакали, что нет; теперь плачем (Т. М. – буквально), что есть...» [...]

Поехал в Cannes. Нашел Цетлину в кафе. [...] Уго­варивала, чтобы я серьезно подумал об Америке – «жить тут вы все равно не сможете». Сказала, что Авксентьев уже уехал, Вишняк и Руднев тоже уже по­лучили визы. «Почему так скоро?» – «Американск. социалисты ходили к самому Рузвельту, просили за социалистов во Франции...» Итак, наш второй исход, вторая эмиграция!

Погода все та же – горячее солнце и холодный ветер в тени. Олеандры с их мелкими, острыми, блед­но-зелеными листьями, сплошь осыпан, розовыми цветами, уже скоро потеряют эти цветы – они стали подсыхать, кое-где чернеть, умирать.

Весь день сижу за своими набросками, заметка­ми. [...]


27. VIII. 40. Вторник.

Вчера завтракал в Cannes с Цетлиными и Алдано-вым. Цетлины и Алданов приехали к нам со мною к вечеру на обед и ночевку. Нынче у нас завтракали Ада­мович, Кантор, Цетлины и Алдановы.

Все уехали в 5 ч.

Офицеры бежали больше всего. «Лучше Гитлер, чем Блюм».


29. VIII. 40. Четверг.

Немцы бомбард, «sans repit» порты и заводы англ.

Из Виши: Запрещение в свободн. зоне спектаклей, galas, festivals.

М. А. [Алданов. – М. Г.] говорил за завтраком у нас, что читал три тома генерала de Gaul (кот. сей­час в Англии и заочно присужден франц. правительст­вом – нынешним – к смерти, казни) и был соверш. поражен как его литер, талантом, так и знанием Гер­мании и предсказаниями на счет будущей войны Фран­ции с Герм.

Кофе будут выдавать тоже по карточкам – 100 грамм в месяц на человека. Похоже и это на издева­тельство.

Как-то на днях ахнул, вдруг подумав: в первый раз в жизни я живу в завоеванной стране!

Читал эти дни в «Сев. В.» (1897 г.) «Дневник бр. Гонкуров»15. Очень хорошо – кроме посл. лет, когда Эдмон стал писать сущий вздор (напр., о русской ли­тературе) и придавать до наивности большое значение тому перевороту во фр. литературе, который будто он с братом совершил.

В одном месте говорит: «Книги никогда не выхо­дят такими, какими задуманы». Правда, правда.

Следовало бы написать мой нелепейший роман с Кат. Мих. [Лопатиной. – М. Г.]16. Новодевичий мо­настырь, Ново-Иерусалим. Еще – историю моих сти­хов и рассказов.
Суб. 31. VIII. 40.

[...] Вчера был в Ницце. Завтракал, как всегда, в Эльзасск. таверне, с безнадежной тоской в душе: вот еще год жизни прошел, и уже далекой кажется груст­ная прошлая зима и нет несчастной, всегда бодро усмехающейся Ирины, и Цакни сидит в остроге (это с ними бывал я в этой таверне). [...]

На днях в «Eel. de Nice» было большое пустое место – зачеркнута цензурой целая статейка. Оказы­вается, [...] в Ницце было такое событие: стояла толпа в очереди, дожидаясь выдачи горсточки кофе, а мимо проходил итальянский офицер с деньщиком (очевидно, из оккупир. части Ментоны); из толпы стали кричать злобно и насмешливо: «эй, вы, макароны!», офицер ответил толпе тоже каким-то оскорблением, а кто-то из толпы дал ему пощечину, а его денщик застрелил этого кого-то...

День облачный. К вечеру так прохладно, что я надел теплую куртку.

Александр III умер в Ливадии в 2 ч. 15 мин. 20 Окт. 1894 г. (стар, стиль). В тот же день на площадке перед церковью Малого дворца присягнула Николаю вся царская фамилия. Думал ли он, какой смертью погибнет он сам и вся его семья! И вообще, что может быть страшней судьбы всех Романовых и особенно старой царицы, воротившейся после всего пережитого опять в Данию, старухой, почти нищей, и умершей там! И чего только не пережил на своем веку! И вот опять переживаю.
1. IX. 40. Воскресенье.

Все увеличивающаяся «воздушная дуэль» Герма­нии и Англ. [...] Налеты на Лондон и на Берлин, алерты и там и тут по 2, по 3 часа. Немцы подводят итоги воздушной войны за год: «мы уничтожили 7000 вражеск. авионов, сами потеряли всего 1050». Довольно странно! [...]

Все-таки это правда – наступают самые реши­тельные дни.

В прошлом году первое сентября было в пятницу. После завтрака все внезапно полетело к чорту – ра­дио известило, что немцы ворвались в Польшу и что завтра начнется всеобщая мобилизация во Фр. Г. и М. сошли с ума, кинулись собираться в Париж и через час мы отвезли их в такси в Cannes на вокзал.


3. IX. 40.

Были с В. у М-me Жако – просили ее написать нашей хозяйке – эта старая дура надеется кому-то сдать «Jeannette», соверш. не представляет себе жизнь во Франции.

Облачно, у нас почти холодно, внизу было душно как перед грозой. Ночи совсем свежие. [...] Годовщина объявления войны!
4. IX. 40.

[...] Письмо от Гребенщикова об Америке17. [...] На днях прочитал (перечитал, давным-давно не перечитывал) «Мальву» и «Озорника» Горького. Впол­не лубок. И хитрый, преднамеренный.


6. IX. 40.

Отличный тихий солнечный день, хорошо выспал­ся, не плохо себя чувствую, только втайне тревожусь, как всегда утром, – жду газету.

Часто думаю: как незаметно прошло такое огром­ное событие – исчезновение целых трех государств – Литвы, Латвии, Эстонии! Давно ли я видел их со всем [всей? – М. Г.] их национальной гордостью, их президентами, их «процветанием» и т. д.! Поиграли больше 20 лет во все это – и вот точно ничего этого никогда не было!18 От Карамзиной19 уже давным-давно ни слуху, ни духу – и, верно, навсегда... А Чехия, Польша, Бессарабия, Дания, Голландия, Норвегия, Бельгия, прежняя Франция? Уму непостижимо! И изо дня в день, самыми последними словами, поносят в газетах и по радио сами себя французы – эту преж­нюю, вчерашнюю Францию.

Пишу и гляжу в солнечный «фонарь» своей ком­наты, на его пять окон, за которыми легкий туман всего того, что с такой красотой и пространность [пространностью? – М. Г.] лежит вокруг под нами, и огромное белесо-солнечное небо. И среди всего этого – мое одинокое, вечно грустное Я.

Принесли газету. [...] Речь Черчилля devant la cham-bre des communes. За 2 посл, месяца Англия потеряла 558 авионов. За август погибло смертью среди гражданск. населения 1075 человек, 800 домов разрушено. Аттаки немцев в сентябре еще усилятся [...]

Радио в 12 1/2: нынче ночью большие демонстрации в Бухаресте против евреев и с требованием отречения короля; король ночью отрекся и намерен переселиться в Швейц. Все теперь во власти «Железн. гвардии», т. е. немецких ставленников. На престол вступил Ми­хаил.


7. IX. 1940.

Вчера в три часа поехал в Cannes, – автобус, как

всегда, был набит народом до ужаса, – купался на пляже Grand Hotel'я; кабинка стоит теперь уже 8 фран­ков! Возвратясь, поднимался пешком, – такси уже совсем исчезли, – тяжкий труд! [...]

Декреты, декреты, декреты... Вчера особенно за­мечательный: запрещается пить кофе в кафе с 3 ч. дня. Да, если бы не немцы, уже давным-давно все летело бы к черту, – «грабь награбленное!»

Дневник братьев Гонкур: почему Тургенев «милый варвар»? Какая французская тупость, какое самомне­ние! [...]

Радио в 12 1/2: Антонеску послал телеграммы «ве­ликому фюреру» и «великому дуче». Так прямо и ад­ресовался. Еще одно дельце Гитлер обделал. Какие они все дьявольски неустанные, двужильные – Лени­ны, Троцкие, Сталины, фюреры, дуче!

Нынче ночью проснулся с мыслью, которая со сна показалась ужасной: «Жизнь Арс[еньева]» может остаться не конченной! Но тотчас с облегчением поду­мал, что не только «Евг. Онегин», но не мало и других вещей Пушк. не кончены, и заснул.

Уже давным-давно не могу видеть без отвращения бород и вообще волосатых людей.

За мной 70 лет. Нет, за мной ничего нет.
8. IX. 40. Воскресенье.

[...] Еще раз просматриваю «Красную лилию» Франса. Нет, это редкий роман, во многих отноше­ниях прекрасный.

9 ч. вечера. Восьмичасовое радио: [...] «гигантская битва» немцев с англ., – тысяча авионов над Лондо­ном, сброшено миллион пудов бомб, сотни убитых и раненых, а англичане громят Берлин и сев. побережье Франции. Уже два часа идет дождь и через кажд. пять секунд тяжко, со стуком потрясает небо гром. Откры­вал окно: ежесекундно озаряется все небо дрожащим голубым светом, дождь летит на голову. Осенью мы будем сидеть здесь как на «фраме» Нансена. И что будем есть? Оливкового масла осталось у нас 5 буты­лок – очевидно, на всю осень, а может, и зиму. И чем будем топить?
9. IX. 40. Понедельник.

И в газете то же, что вчера говорили по радио – вчера после полудня был страшный налет на Лон­дон. [...]

Дым от пожаров в Англии виден с северных бере­гов Франции.

Вечерн. радио: немцы продолжают свое дело. Англ, три часа бомбардировали Гамбург. В какой-то америк. газете говорят: «Это истинный ад на земле!»

Опять думал о том необыкнов. одиночестве, в котором я живу уже столько лет. Достойно написа­ния.
10. IX. 40. Вторник.

Вчера свежая лунная ночь (уже половина луны). Прошлись с В. по Route Nap. [...] Раздумал ехать про­щаться с Алдановым. М. б., уже уехал. Посылаю письмо.

На олеандрах еще осталось много цветов.
11. IX. 40. Среда.

[...] Нынче с утра вся долина как на ладони, чер­ная, маленькая. Но день ясный, солнечный, только очень прохладный ветер в окна (с Италии). Беспокой­ство, хочется ехать на море – зачем, однако? Да и очень трудны теперь поездки. В. уехала в Cannes. [...]

Вечером: в ночь со вторн. на среду алерт над Лонд. длился более 8 часов; англ, в эту ночь бомбардиров. Берлин [...]

Слушали Москву в 9 1/2 вечера (по-московски в 11 1/2).


12. IX. 40.

Вчера в 6 ч. вечера Черчиль говорил перед радио: немцы всячески приготовились к высадке в Англии – нападение может произойти каждую минуту – и мы готовы к нему; каждая пядь земли, каждая деревня, каждая улица будет защищаться нами. [...]

Леонардо да Винчи, переселившись в Милан, пред­лагал свои услуги Людовику Моро – между прочим, в качестве скульптора и живописца: «во всем этом, светлейший государь, я могу делать все, что только можно сделать, – по сравнению с кем угодно». Вот это я понимаю!

Пушкин незадолго до смерти писал: «Моя душа расширилась: я чувствую, что могу творить».


16. IX. 40. Понед.

Итальянцы, в количестве 260.000 человек, вторг­лись в Египет. Англо-немецкая «дуэль» продолжается с большой силой. Леон Блюм посажен в chateau de Chazeron. За что? Я его всегда терпеть не мог, но сей­час все-таки возмущен чрезвычайно. Ведь он был изб­ран и правил «волею народа».


17. IX. 40.

Все то же, непрекращающееся. Вчера вечером пятый алерт над Лондоном за день. В ночь на понедел. алерт длился 9 1/2 часов. [...] В Риме пишут, что главное наступление на Англию будет только весной.

Франц. правительство обращается к стране с сове­том есть сыры, зелень и фрукты – в них есть все нуж­ные витамины. Беда только в том, что сыров почти нет. Чудесный день.
[...В этот же день Вера Николаевна записывает:]
[...] Ян много что-то пишет. Слава Богу, не то­мится. В такие времена особенно проявляется личность человека. Он много, часто и хорошо говорит о том состоянии, куда зашла вся Европа. Что дает Евро­пе юдофобство, диктатура и все, что теперь творится.
[И. А. Бунин:]
19. IX. 40. Четверг.

Позавчера ездил с М. и Г. в Cannes, бегали по го­роду, там и сям накупая сыры (дают по кусочку, все бросились их покупать, прочитав в «Eсl.», что в сырах много всяких витаминов).

Вчера, как и предыдущие дни, – уже дней пять теперь, – пишу заметки в серой тетради. [...]
[После этого, видимо, наступил период усилен­ной творческой работы. В записях коротко говорится о том, когда был написан тот или другой рассказ. Вероятно, все другое было опущено Буниным при переписке дневников или же вкратце включено в запись от 30-го октября.]
20. IX. 40. Начал «Русю». 22. IX. 40. Написал «Мамин сундук» и «По улице мостовой». 27. IX. 40. Дописал «Русю». 29. IX. 40. Набросал «Волки». 2. X. 40. Написал «Антигону». 3. X. 40. Написал «Пашу» и «Смарагд». 5. X. 40. Вчера и сегодня писал «Визитные карточки». 7. X. 40. Переписал и исправил «Волки». 10, 11, 12, 13. X. 40. Писал и кончил (в 3 ч. 15 м.) «Зой­ку и Валерию». 14, 17, 18, 20, 21, 22. X. 40. Писал и кончил (в 5 ч.) «Таню». 25 и 26. X. 40. Написал «В Па­риже» (первые страницы – 24. X. 40). 27 и 28. X. 40. Написал «Галю Ганскую» (кончил в 4 часа 40 м. дня 28. X.).
23. X. 40. (10. X. 40 по старому стилю), 11 1/2 ч. вечера.

Шум дождя по крыше, шум и постукивание ка­пель. Иногда все сотрясающие раскаты грома. Лежал, читал «Несмертельного Голована» Лескова, потом выпил полстаканчика водки.

70 лет тому назад на рассвете этого дня (по сло­вам покойной матери) я родился в Воронеже на Дворянск. улице. Сколько лет еще осталось мне? Во вся­ком случае немного и пройдут они очень быстро, – давно ли, напр., была осень в Beausoleil, где мы жили на этой горе, в этом высоком доме (Villa Dominante)! А прошло уже 2 года.

Проснулся поздно (в 9 ч.), с утра было серо и про­хладно, потом весь день шел дождь. Все-таки мое рождение немного праздновалось – баранье плечо, вино (Марга подарила Понте-Канэ). Галина перепи­сывала «Таню», которую я кончил вчера в 5 ч. вечера.


[Записи Веры Николаевны за это время состоят главным образом из выдержек из полученных писем. Но 23 октября у нее записано: День рождения Яна. Подарила ему последний свой кофе – подарок Самой­ловых. [...] Неделю назад в неожиданный час приехал Леня. [...] бросился за работу. [...]
30. X. 40.

С утра солнце, но из-за Альп над Вансом дожд[евые] облака. К полудню распогодилось, прохладно. [...] Перетащил сейчас (три часа дня) к себе письм. стол из кабинета внизу. Тотчас после того началась ужасная кровь.

Все посл, время то дожди, то хорошая погода. 14 (1 окт., на Покров) Вера ездила в Cannes к обедне (в страшный дождь) – ее рождение. Жалко ее, боль­ную, слабую, нервную, утешающуюся чем Бог даст, – жалко нестерпимо.

С месяц почти пишу не вставая, даже иногда позд­но ночью, перед сном.


18 Окт. ездил с Бахраком20 (он живет у нас) в Ниццу – прощальное свидание в кафе под Казино с Алдановым (опять вернувшимся).
26 Окт. получена была от Зайцева открытка: 17-го Окт. умер Н. К. Кульман (19 похоронен в St. Gen. du Bois) – кончается, кончается наша прежняя, долгая и сравнит, благополучная эмигр. жизнь. Да, 20 лет, треть человеч. жизни мы в эмиграции.

28 Окт., вечером, узнали: началась еще одна вой­на – Италия напала на Грецию, придралась к чему-то, о чем сама солгала, и напала.


9. XI. 40.

Семь лет тому назад весть о Ноб. премии. Был счастлив – – и, как ни странно сказать, молод. Все прошло, невозвратимо (и с тяжкими, тяжкими днями, месяцами, годами).


10. XI. 40.

Были чудесные, солн. дни. Липа под моим окном стояла вся уже сквозная, светло-канареечная, небо в ней было яркое, бирюзовое. (Другая липа все еще гус­тая, зеленая). Нынче ливень, холод.


11. XI. 40.

Вчера поздно вечером кончил «Генриха» (начал 6, писал 7 и 9). Опять хороший, теплый день. В 2 ч. ходил в город, в банк, меняю посл, тысячи. [...]

«Генриха» перечитал, кое-что черкая и вставляя, нынче утром. Кажется, так удалось, что побегал в волнении по площадке перед домом, когда кончил. Одно осталось – помоги и спаси, Господи.

За прошлую неделю оч. много потерял крови, сла­бость и боль в темени.


14. XI. 40.

Позавчера был в Ницце у доктора Карлотти – все слезится левый глаз. Прописал новые капли, сказал, что зрение у меня хорошее и что все-таки я должен постоянно носить очки (для дали, а работать в преж­них).

Весь день перечитывал написанные за эту осень рассказы и клал их в две папки – одну надо положить в сейф.

Молотов был два дня в Берлине: решают новое устройство Европы «на развалинах старой», – как пишут итальянцы.

Умер и похоронен, как самый обыкнов. человек, забытый уже всеми Чемберлен.

Итальянцы пока напоролись на греков.


17. XI. 40.

Все добываем пропитание, [...] добыли 1/2 бут. прованского масла, 2 кило картошек, 30 яиц – и сча­стливы! Серо, дождь.


Среда, 20. XI. 40.

[...] Прошу устроить мне денежн. помощь у бога­тых шведов. Ничего, конечно, из этого не выйдет.


Пяти. 22. XI. 40.

Письмо от Алданова из По: умер В. В. Руднев. Рак желудка. Очень жалко. Алдановы уезжают в Аме­рику 25-го. Кончаются, кончаются наши эмигрант­ские годы!


Воскр. 24. XI. 40.

[...] После захода – там, к Марселю: внизу тем­неющее оранжево-красное, выше зеленоватое, про­зрачное, еще выше – бесцветная синева.


Среда, 27. XI. 40.

[...] Хочется писать, но чувствую себя тревожно, мысленно хватаюсь то за одно, то за другое.


4. XII, 5. XII и 9. XII. 40. Написал «Три рубля».
13. XII. 40. Пятница.

[...] Италия объявила о своем вступлении в войну 10 июня в 6 часов вечера – уже отлично зная, что немцы разбили Францию, спускаются в долину Роны и угрожают «de prendre a revers» французск. Альпий­скую армию. [...]

Нынче сообщение англичан, что они взяли в Аф­рике 20 тысяч итальянцев в плен.

Греки бьют их (итальянцев) все время.

Статья в «Candide» о Блюме. При выборах все эти Блюмы делали черт знает что.

Перечитываю Чехова. Очень хороша «Жена». Ка­кая была всяческая опытность у него уже в те годы! Всегда этому дивился, и опять дивлюсь. Удивительны и «Скучн. история» и «Дуэль».

С 28 ноября приказали опять полное затемнение. Ночи стоят лунные, прекрасные и очень холодные.

В конце ноября зверства в Румынии.


15. XII. 40. Воскр.

Позавчера поразила ночь, – оч. мало звезд, на юге невысоко лучистый, не очень ясно видный голу­быми брил[лиантами] играющий (только он один) Сириус, луна оч. высоко почти над головой как золо­тое солнце (шаром), высоко на западе (оч. высоко) золотой Юпитер, каменная неподвижность вершин деревьев.

Вчера завтракал в Carlton'e у Гукасова21. Богатст­во вестибюля, рестор. зала, много богатых американ­цев и англичан. Меню как будто нет войны. Две бутылки бордо – papa Clement. Солнечно, прекрасно. Оптимизм Гукасова.

Нынче погода портилась.

Ничего не могу писать. [...]

Разгром итальянцев в Африке и в Албании про­должается. 26.000 пленных в Африке.

Вчера был у доктора Charlet на счет глаз. И он приказывает носить очки (для дали) постоянно.

Живем очень холодно и очень голодно.

Нынче неожид. новость: выкинут Лаваль. Пута­ное, непонятное обращение к Франции в связи с этим маршала. Что-то случилось. Что?
18. XII. 40. Среда.

Дня два было сыро и очень холодно. Вчера опять солнечно, тихо, свежо. Нынче тоже. И от этого, как часто, еще грустней. Страшное одиночество.

Уехал в Ниццу Бахрак.

Англичане и греки продолжают бить итальянцев – в Албании и в Африке. Позавчера московск. радио сообщало вечером, что англич. взяли в Африке в плен 50 тысяч итальян.


20. XII. 40.

Серо, очень холодно. В доме от холода просто невыносимо. Все утро сидел, не отдергивая занавеса в фонаре, при электричестве.

Едим очень скудно. Весь день хочется есть. И не­чего – что кажется очень странно: никогда еще не переживал этого. Разве только в июне, в июле 19 г. в Одессе, при большевиках
22. XII. 40.

Было солнце и облака. Прочел «Исполнение жела­ний» Каверина («советский»). В общем плохо.

Письмо от Алданова из Лисабона (послано 13 Дек.). Цетлины тоже в Лисабоне, визу в Америку еще не получили. Алдановы уезжают 28 Дек.
30. XII. 40.

Почти все время солнечно и морозно. Дня три лежал снег (с полвершка), в тени до сих пор не совсем стаял. В доме страшный холод, несмотря на горячее солнце (особенно у меня в фонаре). Голодно. [...] Ни­чего не могу писать. [...]

Рождество было нищее, грустное, – несчастная Франция!

Читал последние дни «Василия Теркина» Боборыкина. Скука адова, длинно, надумано. Продолжал перечитывать Чехова. За некоторыми исключениями, все совершенно замечательно по уму и таланту. «Ива­нов» совершенно никуда.


31. XII. 40.

Гораздо теплее, даже некоторое весеннее тепло.


1941
1. I. 41. Среда.

«Встречали» Новый год: по кусочку колбаски, серо-сиреневой, мерзкой, блюдечко слюнявых грибков с луком, по два кусочка жареного, страшно жестка [жесткого. – М. Г.] мяса, немножко жареного карто­феля (привез от N. N.), две бутылки красного вина и бутылка самого дешевого асти. Слушали московское радио – как всегда хвастовство всяческим счастьем и трудолюбием «Советского Союза» и танцулька без конца.

Позавчера речь Рузвельта, необыкновенно реши­тельная [...] Нынче в газетах вчерашнее новогоднее послание Гитлера: «Провидение за нас... накажем преступников, вызвавших и длящих войну... поразим в 41-м году весь мир нашими победами...»

Небольшой мистраль. Красота гор над Ниццей.


3. I. 41.

С утра дождь и туман. После завтрака прогляды­вало солнце. К вечеру белые туманы в проходах Эсте-реля, море серо-свинцового тумана в долинах и горах в сторону Марселя.

Перечитывал «Петра» А. Толстого вчера на ночь. Очень талантлив!
6. I. 41. Понедельник.

Дождь, сыро, серо, холодно, опять сижу при огне — «фонарь» с закрытыми ставнями, задернутой зана­веской и ширмами. [...]

Англо-немецкая война все в том-же положении – бьют друг друга, как каждый день всю осень. Осточер­тело читать и слушать все одно и то же.

Японский м. внутр. дел произнес речь на весь мир — «41 год будет самый трагический для человечества, если продолжится война и не будет возможности для Яп., Ит. и Германии организовать новый мир ко все­ общему благополучию». Последнее особенно замеча­тельно. [...]


21. I. 41.

Были по всей Европе страшные холода, снега. У нас тоже. Холод в доме ужасный, топить вволю нель­зя, не чем: запасы наши угля и дров на исходе, дальше будут давать только 100 кило в месяц – насмешка! Все время ищем что купить! Но нечего! Находим кое-где скверный, сморщенный горох (и торговец и мы врем – «для посева»), ржавые рыбки, род stet. селедо­чек и сардинок – и всё. Питаемся скверно1. [...]

Ждали, что немцы пройдут через Болгарию в Гре­цию. В Средиз. море их авиация работает уже – по­могает итальянцам.

Гитлер виделся с Муссолини] – «приняты важ­нейшие решения».

Нынче вечером советск. и швейц. радио: англич. взяли Тобрук. Междуусоб. война в Румынии.
25. I. 41. Суббота.

Солнечный и уже теплый день. Вчера послал av.-recom. Цетлиным в Америку. Нынче – открытку Тане Муравьевой2. Сходил опустить ее после завтрака в ящик возле женской обители (под Helios'ом). Сидел на подъеме к «Chaumiere». Припекало. Тишина и грусть на душе.

При взятии Тобрука захвачено около 20.000 плен­ных. Англичане идут дальше к западу. [...]

Нападения на Англию притихли. «Затишье перед бурей»?

Хитлер, верно, уже понимает, что влез в опасную историю. Муссолини усрался – чем бы там дело ни кончилось. Возможно, что и Абиссинию потеряет.

9 Янв. были на именинах у Самойлова. Прекрас­ный день. «Альпийский» вечер, когда не дали авто-б[уса].

Вечер 11 янв.: выделились белые дома внизу, в окрестности, потемнела зелень камен[ного] дуба у ворот, желтая луна на бесцветно-синем небе; ночью: луна оч. высоко, небо пустое, огромн., на юго-в. лу­чисто играет чистый голубой брил[лиант] Сириуса.
26. I. 41. Воскр.

Солнечный и теплый день. Ездил в Cannes на кон­церт Барсукова (с оркестром). Моцарт, Метнер. По­том пили чай в англ. кофейне. [...]


28.I. 41.

Дождь, сыро, холодно. Вера чем свет уехала за яйцами. Был о. Николай, святил дом. Зуров подпевал при службе.


29. I. 41.

Последние деньги утекают. [...]

В Норвегии голод. В Финляндии – голод, во Франции голод. Вся Европа ввержена в смертоносные битвы, голод, холод, рабство, муки.
30. I.41.

Холод, дождь, туман. 889 фр. из Швеции – там читали что-то мое для радио.


31. I. 41. Пятница.

Всю ночь проливн. дождь и буря. И днем дождь. Ходили в город, истратили на покупки, – на всяческую дрянь, – больше 100 фр.

Чрезвыч. бодрое английск. радио вечером.
1. II.41.

Непременно изменить жизнь, – не пить на ночь, гулять днем и перед сном – видел нынче в 2 часа, когда пошли с Бах[рахом] в город, тонкий серп нов. месяца, будут, значит, светлые ночи и м. б. теплее, а то все был мрак и холод.

С утра было сумрачно, к десяти разгулялось – солнце и тепло. Груды кремовых курчавых облаков (снизу серых), навалившихся на собачью гору над М. Карло.

И в Африке и в Греции продвижение англ, и гре­ков.

Гитлер в своей речи 30 Янв. признал «неуспехи» итальянцев. Но это не важно, – все равно, сказал он, «еп 1941 I'histoire connaitra un ordre nouveau – il п'уaura plus de privileges, plus de tyrannic... le monde aura le dernier mot...»3.

6 ч. вечера. Полчаса тому назад над М. К., над горами, было нечто гигантское, состоящее из белых клубов, по клубам озаренное красным. Что там, в северн. Италии? Сейчас завешивал окна – высоко, высоко мутный серп месяца – и «синие тучи весны на западе будут видны (Андреевский)» – синие тучи на закате. Да, это уже весна. И сердце вдруг сжалось, – молодо, нежно и грустно, – вспомнилось почему-то время моей любви, несчастной, обманутой – и все-таки в ту пору правильной: все таки в ту пору было в ней, тогдашней, удивит, прелесть, очарование, трогательность, чистота, горячность... Впрочем, все это очень плохо говорю.


3. II.41.

Мрачно, холод, дождь, Эстерель пегий от снега.

Был в городе. Каждое возвращение оттуда с тяже­лой сумой через плечо (бут. вина, фрукты, овощи) на нашу крутую гору – великая мука.

По франц. радио из Америки: вот-вот немецкое наступл. на Англ., у немцев десятки тысяч авионов, в первый налет пойдет 10 тысяч, во второй 18...

Перенесена ко мне сверху печка угольная, а моя, дровяная наверх. Читаю Шаховского (о. Иоанна) «Толстой и церковь». Смесь неглупого и глупого.

Часто думаю с удивлением и горем, даже ужасом (ибо – не воротишь!) о той тупости, невниматель­ности, что была у меня в первые годы жизни во Фран­ции (да и раньше), к женщинам.

То дивное, несказанно-прекрасное, нечто совер­шенно особенное во всем земном, что есть тело жен­щины, никогда не написано никем. Да и не только тело. Надо, надо попытаться. Пытался – выходит гадость, пошлость. Надо найти какие-то другие сло­ва.
7. II.41.

С Бахр. в Cannes, завтракали там [...] жареный кролик с зел. бобами, компот (с сахаром) из апельси­нов, хорошее кофе – давно так не ел! Счет – 150 фр. После завтрака дантист [...] вырвал мне зуб. Выпил флягу коньяку – опять!

Солнечный день. Англичане взяли Бенгази (6-го вечером).
8. II.41.

Солнечный и совсем теплый день. В городе купили еще 3 кило гороху (да Г. с М. 2) – боимся, что будет полный голод. [...]

Вечером радио: разгром англичанами итальянск. армии, отступавшей из Бенгази.

6-го видели на Cours итальянцев. Щеголи до блядства.

Завтракали и обедали мы «роскошно», – – съели по кусочку свинины (одно жесткое сало), ели салат.
9. II. 41. Воскр.

Полдня тепло и солнечно, потом замутилось. [...] Вечером слушали английское радио – речь Черчиля. Предостерегал Болгарию, через которую немцы, м. б., вот-вот прорвутся в Грецию.


11. II.41.

Адмирал Дарлан назначен Петэном «наследни­ком». Почему адмирал, главнокомандующий фр. фло­том?

Теплый день. С утра весь небосклон к югу и запа­ду, под солнцем, был закрыт дымно-туман. тучей. Ходили в город – пустыня во всех лавках! Только вя­лый жесткий сельдерей. Сонливость – много потерял за поел, дни крови.
12. II. 41. Среда.

Вчера вечером англ. радио: Франко проехал по франц. Ривьере к Муссолини, Петэн выехал из Виши в свое поместье (близ нас) и будет иметь свидание с Франко на его возвр. пути. В чем дело? Нынче в газе­тах ничего нет об этом, но сказано, что Испания реши­ла примкнуть к «Оси» в «мировой политике». Италь­янск. сообщение: «итальянский народ в страшном гне­ве на подлость англичан, бомбардировавших Геную, и «накажет» их жестоко». [...]


[Из записей Веры Николаевны:]
12 февраля 41.

Запасы тают, а на базаре только овощи и фрукты. Сейчас вошел Ян. Принес банан. Он очень заботлив ко мне. Старается, чем возможно, питать. Вчера они с Алей [Бахрахом. – М. Г.] привезли макароны. [...] целое кило. Слава Богу!

От холода я мало делаю. Порой кажется, что за­стывают мозги. Домашняя жизнь трудная, мало ра­достей. [...] Прочла только что «Суходол», а третьего дня «Деревню»4. Читать их следует одним махом, как слушать симфонию. [...]

Как от нашего поколения закрывали все духовное. Позитивисты царствовали, владели душами и мысля­ми. От церкви закрывал и Толстой. Вл. Соловьева читали немногие, о Конст. Леонтьеве почти никто ни­чего не знал; в загоне были и славянофилы. Владел душами Герцен. А затем, с начала столетия, стали проникать социалисты, материалисты с Плехановым во главе. [...] Религиозно-философское общество было для немногих, и мы туда не попадали. Веяния Мереж­ковских тоже как-то не доходили. «Вечные спутники»5 – восхитили, правда. [...]


[Из записей Бунина:]
23. II. 41. Воскресенье.

[...] Открытки от Веры Зайцевой и Каллаш. Вера: «Jisn gavno» (жизнь гавно). «Va bien.».

Кал.: «Jrem brukvou va bien» («жрем брюкву»)6. [...]

6 1/2 вечера. Никогда за всю жизнь не испытывал этого: нечего есть, нет нигде ничего, кроме фиников или капусты, – хоть шаром покати!


24. II. 41. Понед.

Был в Cannes. Пошел в порт, в ресторанчик-бист­ро, прославившийся своей кухней среди богатых лю­дей. Бедно, 4 столика, за конторкой седенькая жена хозяина, седой небритый хозяин, оба жили в России, вспоминают ее с восторгом и грустью, говорили (пло­хенько) по русски. Жаловались: ни провизии, ни газа. Дали мне 1/2 б. оч. хорош, красного вина, салат из свеклы и рубл. кусочки курицы (кости гл. образом) и скверного «cafe` national». Счет 44 фр. [...]

Ждал час билета и посадки в автобус (на горячем солнце). Дома гороховый суп и по 2 ломтика колбасы, сделанной из чорт его знает чего. [...]

Кончил «Даму с кам[елиями]». Ничуть не трогает, длинно, фальшиво.


25. II.41.

Солнце, но холодно. [...]

Комментарии к речи (воскресной) Муссолини и к речи (вчерашней) Гитлера. [...] Оба вождя выразили «уверенность в их конечной победе». Гитлер говорил, что ni le general «hiver», ni le general «Fain» не страшны Германии, и что с помощью Провидения англичане будут разбиты повсюду.
26. II.41. Среда.

Проснулся в 8, не доспал, но решил встать, начать раньше ложиться и вставать раньше. Очень тосковал вчера перед сном. Дикая моя жизнь, дикие сожители. М., Г. – что-то невообразимое. Утром туман, дождь. Так холодно, что мерзнут руки. [...]

Вечером. Синяя муть (грядой) на западе, над ней муть красно-оранж. неба, выше небо зеленоватое.
1. 3.41.

Ровно год тому назад начал записывать более или менее правильно события дней. Целый год тому на­зад! И могли думать, в каком положении буду писать через год!

Проснулся в 8, выпил ту бурду, которая называ­ется теперь кофеем, и опять заснул часа на полтора.

Серенький, сравнительно теплый день. Больна Вера, – насморк, кашель, легкий жар, а все-таки бега­ла нынче на базар.

В первом часу радио: Болгария присоединилась к Германии, Италии и Японии! Очевидно, немцы пой­дут через нее на Грецию.
2. 3. 41. Воскр.

[...] Присоединение Болгарии к «тройственному пакту» подписано вчера в Вене в половине второго. [...] Серьезный денек был вчера!


4. 3. 41. Вторник.

Немцы на границе Греции. Вечером англ, радио: разрыв дипломат, отношений Англии с Болгарией, объявление Англией ей войны.

Ночь, молодая луна, мистраль.
6. 3. 41. Четверг.

Вчера завтракал в Cannes. [...] Очень глупо кое-что болтал, выпил почти бут. красн. вина. Потом в англ. кафе джин за кофеем, потом в кафе против вок­зала vieux porto. Приехав, накупил вина, опять пил. Проснулся ночью, лежал в страхе, что могу умереть.

День был солнечный и свежий. Нынче такой же.

Опять думал, посидев минут пять в саду и слушая какую [какую-то. – М. Г.] весенн. птичку, что иного представления о Боге, кроме Толстовского (его поел, лет), не выдумаешь. Божественность этой птички, ее песенки, ума, чувств.

За посл. дни уже много цветущ. мимозы.
8. 3.41.

Вчера весь день холод, дождь, туман, вечером долго гремел гром.

Переписал кое-что с истлевших, чудом уцелевших клочков моих записей конца 1885, начала 1886 и конца 1887 гг. и с болью сердца, поцеловав, порвал и сжег их. Продолжал вспоминать и записывать дни и годы своей жизни.

Нынче с утра тоже дождь, тучи, туман, сейчас (к вечеру) распогодилось. [...]

Принца Павла вызвал к себе Гитлер. Хозяин Ев­ропы вызывает! Что-то выйдет из этого вызова?

Англию, конечно, бомбардируют, – изо дня в день, восьмой месяц! Англичане отвечают тем же. Быстро продвигаются в Абиссинии. [...]


9. 3.41. Воскр.

Так холодно, что затопил с утра. Облака, тучи, просветы, иногда дождь.

В газете ничего особенного. Бьют итальянцев в Албании и в Африке. Вчера в 10 ч. 50 вечера через Ниццу провезли в Испанию гроб Альфонса. Несколько дней тому назад бывший румынск. король бежал на автомобиле из Испании в Португалию («avec M-me Loupesku»). Короли бегают!

Три раза в жизни был я тяжко болен по 2, по 3 года подряд, душевно, умственно и нервно7. В моло­дые годы оттого так плохо и писал. А нищета, а бес­приютность почти всю жизнь! А несчастные жизни отца, матери, сестры! Вообще, чего только я не пере­жил! Революция, война, опять революция, опять вой­на – и все с неслыханными зверствами, несказанными низостями, чудовищной ложью и т. д.! И вот ста­рость – и опять нищета и страшное одиночество – и что впереди!


10. 3. 41.

С утра ужасный холод, дождь. Сейчас (4 ч. дня) с запада расчистило, солнце. Но ветер все еще с Ита­лии и, если не повернет, не пойдет с Марселя, не жди ничего хорошего.

Очень грустное впечатление осталось и все еще держится от переписки с клочков моих полудетских записей (1885, 86, 87 гг.). Очень жалко себя.
11. 3.41.

Солнечное утро, безоблачн. небо. Сейчас десять минут двенадцатого, а Г. и М. и Бахрак только что проснулись. И так почти каждый день. Замечательные мои нахлебники. Бесплатно содержу троих, четвер­тый, Зуров, платит в сутки 10 фр. [...]

Газеты: Франц. правительство решило ни в коем случае не дать Англии захватить франц. флот и охра­нять торгов, корабли военными. Значит, Англия наме­ревается захватить флот? «Лихорадочно» укрепляется Гибралтар.

Греческий премьер заявил, что Греция не уступит ни метра своей «священной земли». Значит, немцы готовятся вторгнуться в Грецию?

Югославия подписала с Германией пакт о ненапа­дении и экономический. Рузвельт через югославского посла обратился к Принцу Павлу, чтобы тот держался, ибо он, Р., уверен в победе Англии: это последнее сказано в швейц. газете – во французских об этом ни слова.

После завтра [завтрака? – М. Г.] по саду. До­вольно жаркое солнце. Две ящерицы. Птичка сладко поет, уже по-весеннему. За домом цветет большое старое миндальное дерево – издали кажется, будто бумажными бело-розоватыми цветами. Зеленые по­душки из мелкой зелени в мелких ярких фиолетовых цветах. [...]


12. 3.41.

Вчера вечером был с Бахр. в городе, в том си-нема, где не был целых 7 лет слишком, – после то­го дня, когда сидел в нем с Г[алиной] и вдруг в тем­ноте вошел Зуров и сказал: «телефон из Стокгольма, Ноб. премия дана вам...» Вчера там пели, играли и плясали испанцы. Заснул в час, выпив – опять! – рюмок пять водки. Нынче проснулся в 8 1/2, но доволь­но хорошо себя чувствуя. Солнечно не яркий день, довольно тепло – уже по весеннему. [...]

Газета: опять о том, что Франция будет защи­щать франц. Африку (офиц., из Виши). От кого защи­щать? [...] Возобновление греческой активности в Ал­бании.
16. 3. 41. Воскр.

Все дни почти сплошь солнечные, но с прохл. вет­ром. Нынче теплее всего. Все дни ничего не делал – верно, от потери крови. Читал «Р. Мысль» за 904 и 905 г. [...] Рассказы в «Р. М.» ужасны. Даже не ожи­дал, что это такое было. Вера уехала к Самойловым. На счет питания совсем скверно. Я очень похудел. Что будет с Югосл., до сих пор неизвестно.


17.3.41
<< предыдущая страница   следующая страница >>



Думать легко. Писать трудно. Рамон Гомес де ла Серна
ещё >>