Стратегия панегирика - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Стратегия диверсификации. Диверсификация 1 158.74kb.
Операционная стратегия и конкурентоспособность в этой главе Операционная... 5 636.61kb.
Стратегия развития ООО 1 25.27kb.
Стратегия и тактика Израиля. Принятие решения и планирование операций... 1 213.96kb.
Стратегия-2030 Перечень объектов транспортной инфраструктуры, включенных... 1 81.82kb.
Ричард Румельт. Хорошая стратегия, плохая стратегия. В чем отличие... 1 361.51kb.
Учебно-методический комплекс дисциплины инвестиционная стратегия... 1 387.04kb.
«Философские журналы и стратегия издательской деятельности Финансового... 1 37.99kb.
Мировой кризис и стратегия устойчивого развития 1 180.18kb.
Новая стратегия роста экономики Японии обеспечит к 2020 году прирост... 1 60kb.
Стратегия развития малого и среднего предпринимательства Волгоградской... 1 193.47kb.
Исследовательская работа по сказке-были «Кладовая солнца» «В чем... 1 177.98kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Стратегия панегирика - страница №1/1

УДК 801.6:321.01

А. Д. Беньковская

ОНУ имени И. И. Мечникова

Одесса (Украина)
СТРАТЕГИЯ ПАНЕГИРИКА:

АЛЬ-МУТАНАББИ «СТАЛИНСКИЙ ТЕКСТ»

Панегирический текст в качестве формы отображения трансцендентных и социальных иерархических отношений сформировался ещё в архаических обществах. Первичная функция подобного текста – воздаяние почестей богам, но по мере укрепления государственных образований подобные произведения переадресовывались уже земным «небожителям», позиционировавшим себя в качестве аналогов абсолюта, тем более, что во многих монархических системах существовала официальная доктрина царя – помазанника Божия.

Панегирик как универсальная поэтическая форма идеализации и восхваления имеет длительную историю в восточных культурах, начиная от шумерских и хеттских текстов (3 тыс до н.э.). В русской культуре панегирические книжные песни получили развитие со второй половины XVII в. и благополучно просуществовали до середины XX в., но в форме слова, похвалы, приветственной декламации и др. присутствовали ещё в древнерусской культуре. Кроме этого, развитие получили антипанегирики (пасквили Г. Державина, например), ложные панегирики («Гимн бороде» М. Ломоносова) и другие тексты. Панегирик является важной частью культуры автократического государства и участвует в создании политических мифов, то есть в манипуляции общественным сознанием. Природа манипуляции состоит в наличии двойного воздействия – наряду с посылаемым открыто сообщением адресант отправляет адресату закодированный сигнал, который призван разбудить в его сознании те образы, которые манипулятору нужны. При этом могут быть задействованы и логосфера, и эйдосфера, и акусфера. Неомифологическое мышление как важная составляющая культуры XX века продуцирует политические мифы, а искусство синтезирует в себе все возможные формы их современного существования.

«Форми реалiзацiї політичного мiфу у свiдомостi обумовленi самою природою даного явища, а саме спрямованiстю взамодiючих мiж собою структуроутворюючих вiдношень, якi обумовлюють буття полiтичного мiфу на повсякденному та спецiалiзованому рiвнях полiтичної свiдомостi» [1; c. 7].

При этом культура недемократического государства обычно гетерогенна, поэтому в советских текстах можно выявить совершенно альтернативные художественные коды, трансформирующие человеческое в сакральное и таким образом осуществляющие панегирическую функцию. Это, например, мотив жертвоприношения и образ аскета-мученика в романе Н. Островского «Как закалялась сталь». Или скрытое присутствие христианских мотивов в советской живописи, что эстетически, вероятнее всего, связано с ориентацией социалистического реализма на академические традиции, на подчёркнуто нормативную эстетику классицизма.

Не заявленные прямо цитаты и образы из Священного писания заполняют визуальные тексты на ленинскую тему, на темы Октябрьской революции, Великой Отечественной войны, колхозного труда и т.п. Например, тема пребывания Иисуса Христа на Генисаретском озере (можно вспомнить классическую картину Поленова) трансформировалась в сюжет «Ленин в Разливе» художника А. Рылова. Знаменитая картина А. Лактионова «Письмо с фронта» основана на христианском мотиве Благовещения. Конспиративные сходки большевиков, совещания красноармейцев напоминают «Тайную Вечерю», а картины на тему «Ленин и дети» заставляют вспомнить слова Христа «Пустите детей приходить ко мне». Беседы Ленина-учителя с учениками-комсомольцами или ходоками восходят к изображениям Христа и апостолов.

Палачи и само противостояние им жертв в картинах Е. Герасимова «Мать партизана» и Б. Иогансона «Допрос коммунистов» – аллюзии на тему «Христос и Понтий Пилат» (можно сравнить с картиной Н. Ге «Что есть истина?»).

В советской живописи представлены и важнейший христианский мотив «Пьета», и даже житийный иконографический канон (например, есть картины о жизни В.И. Ленина, построенные по традиционной схеме: в центре образ святого, по периметру – клейма, сцены из жизни персонажа).

Естественно, сцены сбора обильного урожая должны напоминать райские кущи, говорить о благополучии советского человека на лоне природы. Образ земного рая представлен, например, в «сталинском» тексте 30-х годов XX в., где изображается замкнутое идиллическое пространство в окружении враждебных сил:

«День и ночь с весёлым шумом

Сад невиданный растёт;

День и ночь трудам и думам

Отдаётся садовод.

Всё ему проверить надо

Взором пристальным своим,

Чтобы каждый корень сада

Был по-своему любим.

Он помощников расспросит,

Не проник ли вор тайком;

Сорняки, где надо, скосит,

Даст работу всем кругом»

Здесь заявлены ветхозаветный Бог-демиург, наделённый сверхчеловеческими качествами всеведения, всезнания, являющийся единственной опорой человека в его житейских проблемах, носитель абсолютной любви (Сталин); Эдем – райский сад (СССР), сорняки, воры (внутренние и внешние враги – мифологическое оправдание массовых репрессий).

Таким образом, расхождения теории и практики маскировались блокадой правдивой информации и её заменой фальсифицированной.

Механизмы художественного мышления, взаимодействуя с механизмами мышления мифологического, способствуют проникновению в сознание человека мифов и утверждению их в качестве суррогатной, неистинной картины мира.

Такая мифологизация явлений окружающего мира приводит к абсолютному единообразию, ограничивает свободу мысли как автора, так и реципиента, лишает их способности адекватно и неординарно оценивать жизнь, что и является задачей тоталитарной системы.

Но у политического мифа, нельзя не отметить, есть и временная, защитная функция: создание иллюзорно-гармоничной картины мира, подменяющей непереносимо дисгармоничную реальную (что может помочь мобилизоваться в экстремальной ситуации войны, просто выжить в житейской). В целом же подмена правды ложью (хотя и утешительной) – это зомбирование сознания, устранение возможности альтернативных оценок.

Панегирик являлся одним из основных жанров средневековой арабской поэзии, реализуя систему отношений между сюзереном и вассалом и при необходимости легко превращаясь в политический инструмент. Среди знаменитых арабских раннесредневековых поэтов (Имруулкайс, аль-Маари, Ка’б ибн Зухайр) нужно выделить мастера похвальной касыды Абу-т-Тайиба аль-Мутанабби, автора знаменитых панегирических циклов «Сейфийат» и «Кафурийат», обращённых к двум правителям, при дворах которых служил поэт: хамасанидскому (Сирия, Алеппо) – Сейфу ад-Давлу – и египетскому – Кафуру. Псевдоним, а точнее прозвище – Мутанабби – означает «лжепророк», т. к. автор вёл проповедническую деятельность в шиитском духе и на два года был заключён в тюрьму.

Арабское стихосложение (илм аль-аруд) является квантитативной системой, основанной на чередовании в стопе долгих и кратких слогов в определённой последовательности. Кроме этого, традиционной является монорифмичность. Поэтическое творчество панегиристов регламентировалось нормативной поэтикой и жёстким композиционным каноном [См.:12]. При этом синтетический жанр касыды включал в себя другие жанровые формы – мадх (восхваление), фахр (самовосхваление), рахия (описание путешествия), насиб (лирический зачин) и др.

Мутанабби был первым арабским поэтом, осуществившим жанровый синтез газели (лирическое любовное стихотворение от 3 до 20 бейтов (двустиший)) и касыды (от 100 до 150 строк).

«О желанное для взора в любом месте земли, у меня не было другого желания, кроме как увидеть тебя» [9].

«Моё сердце горит огнём из-за того, чьё сердце холодно, чьё отношение ко мне поразило моё тело недугом» [9].

«Зачем же я буду скрывать любовь, которая иссушила моё тело, в то время как многочисленные лицемеры проявляют показную любовь к Сайфу ад-Давла?» [9] [произведения Матанабби цитируются по подстрочникам, приведённым в монографии А.Б. Куделина, – более точным, чем поэтические переводы. – А.Б.]

В исламском панегирике чётко разграничивается объекты поклонения: земные правители, герои и – Бог.

Мотив мадха предполагает гиперболизацию и абсолютную идеализацию: «Я считаю, что тебя недостоин дворец, даже если бы звёзды были кирпичами этого здания» [9]; «И тебе принадлежат люди, страна и то, что находится между небом и землёй» [9]; «Твоё одеяние – слава, сияние которой затмевает любой свет» [9].

При этом восхваляемому не приписываются божественные функции, и поэт позволяет себе отметить реальные особенности его внешности. Правитель ихшидского Египта, бывший раб Кафур обладал очень смуглым цветом лица; Мутанабби неоднократно фиксирует это: «Он посрамляет солнце всякий раз, когда оно встаёт, сияющем чёрным солнцем» (очень двусмысленный комплимент). «Кожа – покров, а белизна души лучше белизны одеяния» [9].

Интересно, что в советском панегирике абсолютно игнорируются индивидуальные особенности внешности вождя (например, сухорукость Сталина или последствия перенесённой им оспы), которые могли бы внести человеческие черты в светоносный облик.

В текстах Мутанабби большое место отведено не только объекту поклонения, но и образу восхваляющего (что совершенно невозможно в сталинских панегириках, где автор обезличен). Об этом свидетельствуют бейты 15-23 в панегирике Сайфу ад-Давла:

«Я человек, знания которого увидит и слепой, слово которого услышит и глухой» [12].

«В пустынях я был одиноким спутником диких зверей, и мной восхищались равнины и горы» [9].

«Я спокойно сплю, не думая о моих удивительных стихах, тогда как люди не спят из-за них и спорят о них» [9] и т.д.

Таким образом, это синтез мадха и фахра, создающий индивидуализированный образ поэта.

Сталинский текст представляет иной уровень мифологизациии и идеализации, связанный с олицетворением советского правителя в образе божества (что принципиально отличает советские произведения от арабских). При этом происходит эклектичное соединение ипостасей христианского любящего Бога-Творца и языческих – всепобеждающего громовержца, всепожирающего Молоха. В облик советского главы государства вплетаются фольклорные черты: былинное уподобление Солнцу (ср. – Владимир Красное Солнышко), зооморфизм («горный барс снежных гор»), орнитоморфизм («первый Сокол – Ленин, второй Сокол – Сталин»).

Мифологизация проявляется в использовании тотемизма, символизации образов (нерушимая скала – СССР, враждебный бушующий океан – буржуазные государства).

Широко эксплуатируются мотивы божественного творения нового мира («Тем самым мир опять на свет рождался…»), сказочный – чудесного рождения («…рождался отрок вод весенних звонче… его руками будет купол кончен на зданье совершеннейшего мира». «Назначен малютка-отрок быть вершителем вечной Правды»).

Сакрализация имени (в данном случае – псевдонима) – один из ярчайших примеров абсолютного обожествления: «Как имя мильонов звучит это имя, // В шесть букв воплотилось единство идей»; «Если от горя нечем дышать, //Произнеси только имя Сталин, // И к подвигам будешь готов опять».

Уподобление обожествлённого вождя древу жизни подтверждает мифологическую сущность этого персонажа:

«Внедряясь в почву прочными корнями,

Сияя благодатною листвой,

Нас осеняя мощными ветвями,

Ты – древо жизни, Сталин, вождь родной»

Таким образом, параллельно с официальной философской диалектико-материалистической доктриной в советском государстве существовали и пропагандировались мифологические мировоззренческие схемы, призванные гармонизировать отношения человека и мира, используя ложные модели.

Арабский и советский панегирики разделяет огромный хронологический промежуток (почти тысяча лет), но основная функция подобных текстов – безудержное категорическое прославление правителя – оказалась актуальной и в XX веке.

При сохранении неизменной специфической особенности данного жанра – абсолютной идеализации восхваляемого – арабский средневековый текст характеризуется большей рациональностью, чётким разграничением человеческого и божественного. «Сталинский» же цикл репрезентует сакрализацию профанного и трансформацию земного правителя в божество с чертами и моно-, и политеизма. Главный герой «сталинского текста» представляет некий симбиоз языческого и христианского и наделён чертами фольклоризма.

«Могущество победителей и сила государств именно-то и основывается на народном воображении. Все великие исторические события являются непосредственным или отдалённым последствием сильных впечатлений, произведённых на воображение толпы. Таким образом, все государственные люди всех веков и стран, включая сюда и абсолютных деспотов, всегда смотрели на народное воображение как на основу своего могущества …» [10; с. 40], отмечает Ле Бон в «Психологии масс».

Не пройдёт и двадцати лет, и подобная парадигма восприятия вождя социалистического государства будет разрушена в знаменитом письме изгоняемого из страны Иосифа Бродского Брежневу (1972 г.). В нём идеологический туман, политическая магия и кодирование заменены реальной земной моделью взаимоотношений вождя и гражданина. Бродский писал: «Мы все приговорены к одному и тому же: к смерти. Умру я, пишущий эти строки; умрёте вы, их читающий. Останутся наши дела, но и они подвергнутся разрушению… Поэтому никто не должен мешать друг другу делать его дело. Люди вышли из того возраста, когда прав был сильный. Для этого на свете слишком много слабых. Единственная правота – доброта» [14, c. 58].


Литература

1. Безнiсько В.С. Феномен полiтичного мiфу в соцiальному просторi сучасностi /Автореферат диссертации на соискание учёной степени кандидата философских наук / В.С. Безнiсько. – О.: Астропринт, 2006. – 18 С.

2. Бодрiяр Ж. Символiчний обмiн i смерть / Жан Бодрiяр. – Львiв: Кальварiя, 2004. - 376 с.

3. Гачев Г. Ментальности народов мира / Г. Гачев. – М.: Эксмо, 2003. – 544 с.

4. Гачев Г. Национальные образы мира / Г. Гачев. – М.: Сов. пис., 1987. – 428 с.

5. Дильтей В. Типы мировоззрения и обнаружение их в метафизических системах / В. Дильтей // Культурология. ХХ в. – М.: Юристъ, 1995. С. 213 – 255.

6. Кара-Мурза С. Манипуляция сознанием / С. Кара-Мурза. – М.: Эксмо-Пресс, 2002. - 832 с.

7. Комментарии к Корану /Комментарии// Звезда Востока. – 1990. - № 2. – С.155-157.

8. Куделин А.Б. Аравийская словесность VI –VII вв.: опыт рассмотрения в фольклорно-мифологическом контексте / А.Б. Куделин // Арабская литература: Поэтика, стилистика, типология, взаимосвязи. – М.: Восточная литература, 2003. – С.10-36.

9.Куделин А.Б. Образ восхваляемого в средневековом арабском панегирике / А.Б. Куделин // Арабская литература: Поэтика, стилистика, типология, взаимосвязи. – М.: Восточная литература, 2003. – С. 104 – 140.

10.Лебон Г. Психология масс / Г. Лебон // Психология масс. – Самара: Бахрах, 1998. – С. 5-130.

11. Лiтературознавчiй словник-довiдник / п/р. Р.Т. Гром’яка / Р. Т. Гром’як i др. – К.: Академiя, 2007. – 752 с.

12. Фролов Д.В. Классический арабский стих: История и теория аруда / Д.В. Фролов. – М., 1991. – 250 с.

13.Элиаде М. Аспекты Мифа / М. Элиаде. – М.: Академический проект, 2001. – 239 с.



14.Янгфельдт Б. Язык есть Бог. Заметки об Иосифе Бродском / Б. Янгфельдт. – М.: Астрель, CORPUS, 2012. – 368 с.




Я испробовала разные способы секса. Обычная поза вызывает у меня клаустрофобию, а от остальных затекает шея. Таллула Банкхед
ещё >>