Социология войны - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Наименование дисциплины: «Социология труда» Рекомендуется для направления... 1 104.73kb.
Методические рекомендации по изучению дисциплины «социология коммуникаций» 1 444.15kb.
Дисциплины опд. Ф. Социология семьи 6 511.03kb.
Методические рекомендации по изучению дисциплины «Молодежная субкультура... 3 571.42kb.
Экзаменационные вопросы по курсу "Социология" Приложение № Темы рефератов... 4 595.04kb.
Программа дисциплины «Социология молодежи» 7 451.72kb.
Программа по дисциплине «Социология труда и экономическая социология»... 1 219.84kb.
Социология конфликта 1 201.96kb.
1. Социология как область обществоведения Место и значение социологических... 1 85.2kb.
Программа разработана в соответствии с 1 236.2kb.
Рабочая программа дисциплины Социология управления Направление подготовки... 1 138.76kb.
Рабочая программа дисциплины Социология семьи Направление подготовки... 1 129.43kb.
«ворчливые римляне» ивикингские нашествия: цели создания и предполагаемая... 3 411.23kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Социология войны - страница №2/3


2. Анализ структуры безопасности. Именно эти приоритеты угроз являются основой теории безопасности или системы безопасности государства.

Безопасность – это обратная сторона ведения войны. Оборона и наступление – это две стороны ведения войны. Поэтому если есть угроза, а она есть всегда, то всегда должна быть система безопасности, которая направлена для предвосхищения или отражения этой угрозы. Отсюда армия строится не только для нападения вооруженных сил, но и для защиты.

Когда нам говорят, что армия строится только для защиты – это тоже полная чушь. Потому что только для защиты армии не бывает. Армия строится всегда для защиты и нападения и частично нападение является формой защиты, а в некоторых случаях не нападая невозможно защищаться. Поэтому не существует тех армий, у которых не было наступательных стратегий, и которые не продумывали бы сценарии, при которых им придётся осуществить военную интервенцию на территорию другого суверенного государства. Просто не существует таких стран.

Поэтому вопрос безопасности и вопрос угрозы на самом деле и тот и другой по сути дела обоюдоострые. Нет стран, которые только нападают, и нет стран, которые только защищаются. Каждая страна оказывается в положении нападающей страны и защищающейся страны. Каждая страна должна представлять собой угрозу другой стране и защищаться от возможной угрозы от другой страны. Иначе не выстроится никакого международного порядка.



3. Мониторинг баланса сил в международной политике для того, чтобы точнее конфигурировать свою военную стратегию или внешнюю политику.

Военные угрозы, взятые сами по себе, и ресурсы, диспозитив безопасности, взятый отдельно в каждом национальном государстве, на самом деле никогда не могут быть абсолютно покрывающими всевозможные угрозы.

В некоторых случаях при тех или иных дипломатических обстоятельствах может сложиться такая коалиция, которая сделает даже неуязвимую мощь какого-то суверенного государства, открытой для тех или иных ударов. Соответственно необходим постоянный мониторинг баланса сил в международной политике для того, чтобы точнее конфигурировать свою военную стратегию или внешнюю политику, что одно и то же.

В определённых случаях, когда, например, существует ситуация, что одна страна может реализовать свои национальные, политические интересы, точно просчитанные за счёт другой страны, которая, безусловно, никак не сможет на это ответить чувствительно, война становится наиболее вероятной. Война наиболее вероятна тогда, когда существует дисбаланс в вооружённом потенциале между двумя странами. Тогда даже слабый протест или неуклюжее поведение одной из суверенных стран, которая защищают свои интересы, может вызвать ярость более сильной.
Например, слабый Саддам Хусейн, посмевший что-то возразить США, и мощь США, которая, не имея предлога, захватывает, врывается, оккупирует Ирак, уничтожает там сотни тысяч ни в чём неповинных людей. Почему? Потому что это в интересах США и потому что их военный потенциал, включая политический и дипломатический, намного превышает военный потенциал Саддама Хусейна. Потому что Саддам Хусейн не строил свою стратегию и не мог построить перед лицом отражения американской угрозы. В ирано-иракской войне он, наоборот, был на стороне США и Франции, а не против США.

Поэтому на самом деле не предполагая никогда воевать с Америкой, он неосторожно раздразнил, после вторжения в Кувейт, намного большего врага, который, не обращая внимания на отсутствие международных санкций... Мы знаем теперь, что это логично. Что Америка вторглась в Ирак без санкций Совета безопасности – она просто проявила свой суверенитет. То, что Россия вторглась на территорию Грузию в 2008 году – она тоже продемонстрировала свой суверенитет. В некоторых случаях решение политических вопросов в международной политике военными средствами легально, несмотря на возмущение мировой общественности. Это вытекает из принципа суверенитета.


Это основные вопросы социологии войны:

- как её надо понимать – как продолжение политики;

- различие между другом и врагом во внешней политике и во внутренней политики;

- три основных сферы, на которые распадается понятие военной стратегии, национальных интересов в военной сфере, военного строительства в каждом конкретном суверенном государстве: анализ и мониторинг вызовов, построение симметричной системы безопасности по отношению к вызовам.


Если мы определим, что сегодня нам угрожает, скажем, Таджикистан, а Америка – наш друг, то мы немедленно разрезаем ракеты, потому что это огромные средства, немедленно отказываемся от ядерного оружия, и начинаем готовить те роды войск, которые нас защитят от Таджикистана. Соответственно, после этого вторжение Америки нам гарантировано. Потому что если мы перестроим теорию вызовов и угроз со стороны одного из сильных противников в сторону более слабого противника, если мы претендуем на суверенитет в мировом масштабе, наверное, просто гарантированно получаем войну, именно за счёт слабости.

Поэтому это очень важные принципы социологии войны, вы знаете формулу: хочешь мира – готовься к войне. Это самый логичный принцип. Отсутствие жёсткого дисбаланса между военным потенциалом, включая наступательные виды вооружения (не только оборонные, но и наступательные), является лучшей гарантией для предотвращения военных действий. Если страна слабая, то более вероятно, что она будет втянута в войну, чем более сильная война.

Хотя есть такие страны, которые умудряются дипломатическими методами отстаивать свой суверенитет и свой нейтралитет. Как Швейцария, но за счёт полного отказа участия в политике вообще. На самом деле можно обеспечить нейтралитет в политике, не выбирать друга, врага. Швейцария говорит: я не знаю «друг – враг», у меня нет такого. Однако тогда все остальные говорят: тогда у нас нет Швейцарии, как политического субъекта. Раз нет «друг – враг», значит, ваше мнение равно нулю. Поэтому в Берне, в Цюрихе только часы, банки и место для встреч разных разведок, которые бьются между собой в глобальном масштабе. Такая нейтральная территория, политический офшор. Потому что Швейцария отказывается от определения «друг – враг», сдаёт свои полномочия на суверенитет, на то, что это актор (пусть даже маленький актор) в европейской политике, и устраняется с политической карты. По сути дела говоря, что это просто такой анклав для отдыха.

Это было общее определение войны в современном правовом политическом международном пространстве.


Теперь начинаем рассматривать тематику войны и связанную с этим проблематику угрозы безопасности и дипломатического обеспечения применительно к нашим парадигмам в международных отношениях в реализме.

То, что мы описали приблизительно и исчерпывает понятие реализма, потому что реализм всерьёз относится к национальному суверенитету. Поэтому считает любые внутриполитические конфликты, перерастающие нормативы национального законодательства, абсолютно недопустимыми, требующим подавления. Если кто-то призовёт к вооружённому действию на территории той или иной страны – какая-то политическая объявит войну сила другой политической силе именно внутри страны – она будет жестоко подавлена государством. Причислена к терроризму, бандитизму и так далее. Это история двух чеченских кампаний.

Вы знаете, что эти две чеченские кампании и 90-х годов, и 2000-х годов у нас официально не называются войной. Тот, кто говорит «война», все говорят: нельзя так говорить. Потому что чеченцы не были политическими врагами, не представляли никакое признанное политическое течение. Но поскольку они бросили вызов российской государственности и объявили войну внутри государства, то они подлежат уничтожению. Не чеченца, а те сепаратистские силы. Самое главное вы сейчас услышите – в Чечне была война или не война? Не война. Потому что мы остаёмся в рамках более-менее реалистской парадигмы.

С точки зрения реалистской парадигмы внутренняя война нелегальна, незаконна. Она не имеет права на существование. Следовательно, та сила, которая ведёт эту войну, не является врагом. Не являясь врагом – это не война, а это хулиганство, бандитизм и так далее. Поэтому чеченцев называли чеченскими сепаратистами и чеченскими бандитами, террористами, которые требуют подавления, а не войной России с Ичкерией, потому что второго субъекта здесь не было. Ни политического, ни территориального, никакого. Государство подавляло ту политическую силу, которая вышла за рамки юридической нормы – это принцип суверенитета.
С точки зрения реализма война всегда возможна между суверенными государствами и будет возможна всегда. Поэтому реалисты предполагают, что мир – это желательная ситуация, которую надо достичь либо эффективной системой безопасности. Поэтому для представителей реализма безопасность стоит во главе угла. Они говорят, что во имя безопасности – всё. Это принцип реализма.

Если страна, национальное государство не сможет построить систему безопасности, гарантирующую её независимость и свободу, она рано или поздно станет жертвой какого-нибудь агрессивного соседа, который выступит в роли врага. По сути дела для любого суверенного государства все остальные страны – потенциальные враги. Так считают реалисты. Мир с точки зрения реалистов достигается тремя способами:



1. Мощная система обороны.

В первую очередь надо строить систему национальной безопасности, которая должны гарантировать свободу и независимость этого государства.



2. Мощная система наступления.

С точки зрения реализма необходимо также развивать наступательные виды вооружения, для того чтобы в определённой ситуации успеть захватить то окно возможностей, которое открывается например при ослаблении другой страны, находящейся рядом. То есть необходимо разработать также не только безопасность, но и развивать и усиливать опасность самой себя для других. Это требуется в тех случаях, когда какая-то сторона ослабевает.

Как, например, Советский Союз ослаб, и вместо того, чтобы вслед за Варшавским договором распустить НАТО, поскольку идеологическое противостояние закончилось, и страны Восточной Европы пришли к демократической модели. Вместо этого НАТО стало расширяться на Восток – это наступление, которое развёртывает свои военно-наступательные стратегические структуры в направлении ослабевшего противника. Для этого надо быть всегда готовым. Так считают реалисты.

3. Учёт баланса сил в глобальном масштабе.

Для того чтобы сделать вооружённые действия просто неким образом бессмысленными, предоставив им очень маленькую прослойку, небольшое пространство например на периферии мира. И заведомо с помощью великих держав устанавливает баланс сил – the balance of power. Особенно неореалисты об этом говорят – Уолтц. О том, что баланс силы с реалистской точки зрения – это лучший способ мира, даже если мы об этом мире не думаем, не говорим и к нему не стремимся. Просто наличие сопоставимых величин, создадут такую ситуацию, что вероятность войны будет минимальна.

При том, что отсутствие войны не является задачей реалистской школы мировых отношений. Это просто некая констатация того, что при наличии мощных акторов и более-менее сбалансированности их потенциалов мир более вероятен, а война менее вероятна, чем в других случаях.

Такова реалистская модель, которая не связана напрямую ни с милитаризмом, ни с пацифизмом. Просто речь идёт о том, что пацифизм достигается здесь усилением военного потенциала суверенного государства. На такое суверенное, мощное, развитое, обеспечивающее оборону государство, ещё и учитывающее баланс международных отношений, просто никому не захочется нападать из опасения, что в ответ будет полно уничтожение, захват и десуверинизация. Так считают реалисты.

Они считают, что режим здесь не имеет значения. Если каждый стремится к этому, то в силу определённой пересдачи нескольких кругов карт мировой истории, так или иначе выстроится некоторая сбалансированная модель, которая, конечно, может подвергаться сомнениям. Какие-то страны ослабевать, какие-то усиливаться. Но в целом это будет проходить в рамках глобальной системы международных суверенитетов. Подготовка к войне, постоянная забота о безопасности – будет лучшим способом обеспечения мира.

Это реалистский подход к проблеме войны.


Переходим к либеральному подходу международных отношений. Либералы рассматривают ситуацию войны несколько в другом ключе.

Либералов называл идеалистами ещё в 30-е годы, может быть, даже раньше, (Энжел, 46:21), который провозгласил идею мира, что он выше всего. Либералы считают, что отсутствие войны есть абсолютный приоритет.



Для реалиста война всегда возможна. Она нежелательна, но всегда возможна. Они оперируют также как Гоббс, что война – это нормальное состояние вещей, и как обратная сторона хаоса международной ситуации.

Либералы говорят, что война – это худшее из зол, поэтому войны надо избегать любыми средствами. Мир есть ценность, которая превышает национальные интересы. Поэтому либералы являются пацифистами.

Однако поскольку мы помним, как устроена логика либералов. Кстати, это первый закон международных отношений: демократии друг с другом не воюют. Либералы в международных отношениях отождествляют пацифизм и демократию, и рассматривают процесс демократизации и соответственно либерализации экономики, внедрения в систему прав человека, как прямой и кратчайший путь к пацифизму. То есть они говорят: демократия есть пацифизм. Демократии друг с другом не воюют. Поэтому, чем дальше они будут распространять в мире демократию, тем менее будет вероятность войны.

Тем самым либералы (особенно классические) косвенно вслед за Кантом и Локком ведут дело к существованию транснациональных инстанций, ограничивающих суверенитет национальных государств. То есть их задача упорядочить хаос международных отношений таким образом, чтобы создать инстанцию, которая будет по-настоящему легитимной и легально признанной, обладать определённым силовым потенциалом, для того чтобы принудить к миру те суверенные государства, так или иначе, вступают в военный конфликт.

На самом деле, в либеральном проекте, который формально признаёт суверенитет национальных государств, изначально заложена ориентация на десуверинизацию национальных государств во имя мира. Чтобы не было войны. Пролиферация – распространения демократии в глобальном масштабе – как средство предотвращения войны.

Реалисты относятся к войне спокойно. Это бывает, это плохо, это печально, надо избежать, но это возможно. Либералы относятся к войне не спокойно. Они говорят, что для того, чтобы избежать войны, нужно пойти на всё, лишь бы не было войны – это как раз закон либеральной парадигмы международных отношений: лишь бы не было войны.

Однако как реалисты, которые приходят к тому, что на самом деле допуская возможность войны и работая на укрепление безопасности и даже нападения, мир становится всё менее и менее склонным к войне, если возникают такие мощные, сильные государства. Как реалисты, в общем-то, милитаристски ориентированные, ведут к миру, так и либералы, пацифистки ориентированные, постепенно ведут к войне. Потому что они начинают рассматривать вне демократических режимов не просто ситуативных противников, а глобальных врагов.

Карл Шмитт называл это понятием тотальной войны. Если с точки зрения реалистов всякая война есть война форм. Война форм – война формального распределения статуса «друг – враг» с возможностью их постоянного пересмотра. С точки зрения либералов может существовать тотальная война – не война своих против чужих, против врагов, а война хороших против плохих. Хорошие здесь, конечно, являются носители мира, то есть демократии, а плохие все – не демократии.

Таким образом, либералы в международных отношениях приходят к понятию, если угодно, священной войны или моральной войны хороших против плохих. Это называется тотальная война, потому что она присваивает некие абсолютные значения. Государства с демократией становится хорошими государствами, не просто действующим в своих интересах, а действующих в интересах универсального, вселенского, глобального добра. А те, которые им противостоят, являются потенциальными носителями вселенского зла. Так возникают манихейская дихотомия в либеральных отношениях хороших и плохих, которая превращает войну форм, на которой настаивают реалисты, в тотальную войну либеральной экспансии.

Возникает такое явление как сегодня право на защиту (right to protect) – когда более сильное демократическое государство имеет право вмешиваться во внутренние дела другого суверенного государства, если там нарушаются права человека. Таким образом, от идеи пацифизма и во имя пацифизма мы приходим к довольно агрессивной, интернационалисткой и в значительной степени не очень честной практике, когда под видом эгиды прав человека вполне могут стоять те же самые национальные интересы.

Комбинация национальных интересов и либеральной риторики может создавать сложные и сомнительные с нравственной точки зрения коллизии. Например, поддержка радикального режима со стороны современного Запада Саудовской Аравии, где очень жёсткие условия: там не соблюдается ни одно из прав человека, ничего из того, что дорого Европе, нет. И против сирийского президента Башара Асада, у которого наоборот совершенно светское, современное государство Сирия, очень похожее на Турцию, Грецию. И, наоборот, поддержка Западом совершенно радикальных салафитский сил по сравнению с этой более демократической, более модернизированной системой. Потому что баланс интересов в данном случае не в пользу Запада.

Таким образом, создаётся двойной стандарт: когда реализм накладывается на либерализм, то есть либерализм на словах и реализм на деле, возникает раздвоение двух парадигм, в которых действует одна и та же страна или даже блок стран.

Это конкретные случаи применения. Давайте рассмотрим самое главное. Представим, что либералы честны. Те либералы, которых мы знаем, это либералы, действующие по двойным стандартам. Однако допустим, что либералы и пацифисты честны. Важно выяснить какова их логика.

Логика либералов в международных отношениях такова. Во имя отсутствия войны и демократизации (а демократизация как раз является базовым условием для отсутствия войны) можно эту войну вести и вести самым радикальным способом – на уничтожение. Парадокс: реалисты, которые признают войну, приводят к миру; либералы, которые отрицают войну во имя мира, призывают к тотальной войне. Причём к тотальной, а не в войне форме, где есть плохие люди, которые просто плохие и всё, а не временно плохие. Такова модель либералов.

При этом на самом деле неолибералы, либеральные структуралисты или представители транснационального глобалисткого подхода уже заведомо рассматривают всю реальность мировой политики, как будто прошедшей стадию демократизации. Для них мир нормативно демократизирован. Поэтому они стоят за создание глобального управления, за создание наднациональных инстанций, подобных Страсбургскому суду по правам человека или Гаагскому трибуналу, где юридическим статусом начинают обладать наднациональные инстанции.

Что такое Страсбургский суд по правам человека? Это суд, который говорит: национальное законодательство той или иной страны, которая признает этот Страсбургский суд, может совершать ошибку. То есть суверенное право судебной власти в любом национальном государстве, ставится под сомнение. Существует ещё одна юридическая инстанция, которая выше чем судебная власть данного национального государства. Тем самым отрицается суверенитет одной из демократических властей – судебной.

Соответственно если существует Страсбургский суд или Гаагский трибунал при проведении рассмотрений преступлений совершённых военных действий, то сам факт этих инстанций сокращает полноту суверенитета национальных государств, признающих полномочия Страсбургского суда.


Таким образом, мы переходим от хаоса международных отношений к определённой регламентации международных отношений, где над национальными государствами создаётся другая структура, которая является общеобязательной для них.

Таким образом, происходит десуверенизация национальных государств и появление новых акторов, особенно у транснационалистов: в экономике – транснациональные корпорации, это глобальные СМИ, это такого рода глобальные институты, как суд по правам человека и Гаагский трибунал. Также неправительственные организации (NGOs, non-governmental organizations), которые действуют вне границ от имени этой либерально-демократической новой инстанции. Условно её можно назвать как мировое правительство, которое утверждается выше национальных правительств.

Сейчас, с точки зрения либералов происходит переход по мере глобализации от национальных правительств к мировому правительству и передача власти от суверенных национальных государства к наднациональным и транснациональным государствам.

Это либералы.

Таким образом, либералы в международных отношениях настаивают на том, чтобы:

- реализовать глобализацию мира;

- превратить все внешние легальные формы ведения войны во внутренние, а значит нелегальные;

- объявить зоной определённых единых юридических полномочий всю территорию Земли.

А дальше уже рассматривать любое несогласие с этой либеральной демократической моделью как проблему внутреннего восстания, неподчинения.
В истории с Бен Ладаном, до Саддама Хусейна, мы видели как раз очень интересный пример реализации этого транснационального сценария. США атакует – кто? Здесь возникают некоторые интересные вещи. Кто атакует государство Америка? Это экстерриториальное явление, которого нет, – международный терроризм. Но он международный, он транснациональный. Также как глобальная система транснациональная, так и вызов идёт с точки зрения транснациональной. Но если он транснациональный, то он является внутренним по отношению к транснациональной системе. Соответственно, это не вызов с одной или другой стороны.

Ведь ни Афганистан объявил войну США и напал на США, ни Ирак, ни Ливия, ни Сирия, тем более ни Иран или Россия – никакого отношения ни одна из этих стран к нападению на США не имела. Ни одна. Тем не менее, в ответ на удар непонятно кого, Америка по сути дела объявляется всю территорию мира внутренним пространством, где она спокойно, невзирая на границы и национальное суверенное законодательство ищет преступников. На своей территории своего национального государства, своей юрисдикции, Америка могла бы при любых системах, будучи суверенной страной, искать преступников. Но тут она ищет преступников, которые осуществили преступление на её территории, за пределами своей территории. Тем самым объявляя в лице международного терроризма по сути дела состоявшуюся, свершившуюся глобализацию.

Бен Ладан – это агент глобализации. В своё время он был агентом ЦРУ, которое создали американцы для борьбы с советскими войсками в Афганистане. Но дальше даже в своём отрицательном ключе он продолжает служить делу глобализации верой и правдой, потому что благодаря его действиями (его или не его, мы толком не знаем) возникает прецедент транснациональных карательных операций. После этого его нашли не в Афганистане, а в Пакистане. И для того, чтобы найти Бена Ладана, надо было вторгнуться ещё и в Пакистан. Но если он был в Пакистане, то, что американские войска делают в Афганистане? Тем более что они делают в антиисламистком Ираке, который они захватили, оккупировали вообще уже просто без каких бы то ни было оснований.

Всё это делает во имя мира во всём мире, чтобы никогда не было войны. В данном случае либеральная и неолиберальная транснациональная парадигма рассматривает глобализацию как перевод насилия из легитимной сферы войны между суверенными государствами в нелегитимную сферу восстания каких-то международных, как будто внутренних по отношению к этой международной системе, сил.

Таким образом, наказание Милошевича, Шешеля, Каддафи, Саддама Хусейна, Бен Ладана, Муллы Омара или талибов в Афганистане становится не карательной империалистической или колониальной операцией, не захватом других суверенных стран, а наведением порядка на собственной территории. Чьей собственной территории? Территории глобального демократического мира. Территории, управляемой новой инстанцией – мировым правительством, которое обеспечивает соблюдение прав человека в глобальном масштабе. Для этого может карать своих врагов, которых объявляет таковыми, на всей территории Земли.

Вот такой происходит шифт в понимании войны «друга – врага». Таким образом, глобальная демократия создаёт образ глобального врага этой демократии, который тоже глобален. Международный строй защиты прав человека, глобализации, порождает своего врага в лице международного терроризма.

Всё это является экстерриториальными явлениями, то есть глобальными явлениями. Террорист может скрываться где угодно. Если мы ослабнет, то террористов будут искать у нас, в Подмосковье, или здесь, в общежитии МГУ. На самом деле только сильные способны на это. В Китае едва ли «притаившийся террорист» может быть, найдет и уничтожен, потому что Китай заботится о сохранении своего суверенитета. Если бы он сдал свои позиции, то его судьба была такой же, как и судьба любой другой страны в ходе этого процесса транснационализации.

Таким образом, при переходе к глобальной транснациональной системе, согласно либеральной модели (особенно неолиберальной теории международных отношений) происходит перевод войны из внешнеполитического поля, где она легальна, во внутриполитическое поле, где она нелегальна. Поэтому с противниками глобальной демократии можно расправляться помимо национального законодательства.

В этом и смысл того, что происходит сегодня в Сирии, например. Демонизация Асада, как до этого в Ливии, как до этого в Ираке, идёт вместе со сломом представления о суверенитете. Суверенитет не имеет большого значения. Асад – это внутренняя проблема международного сообщества, которого надо наказать. А тех, которые поддерживают Асада, наказать не потому, что он провинился, а потому, что таковым его считает демократия. Он был объявлен врагом демократии. За это демократия должна его уничтожить, как до этого Каддафи, как до этого Саддама Хусейна и так далее.

Совершили ли они какие-то преступления против Америки? Что Асад сделал Америке? Ничего не сделал. У него просто русская военная база, а так всё нормально. Не будь у него российской военной базы, а будь американская, то он был бы другом просто и образцом для всего мирового демократического сообщества. Но это уже двойные стандарты, это уже смешение реализма и либерализма.

Но, даже не стремясь эту ситуацию довести до полной деконструкции и анализа, можно согласиться даже с этим либеральным дискурсом, который утверждает, что отныне по мере распространения демократии демократические наднациональные силы имеют право вмешиваться в суверенные дела национальных государств. Это любой теоретик либеральной парадигмы международных отношений скажет так о войне: всё это делается во имя мира.

Это была вторая модель. Война здесь видится таким образом.


Третья модель, очень интересная – марксистская модель. С точки зрения марксизма, война есть только одна – классовая, и она морально оправданна. С точки зрения марксистов существуют хорошие и плохие. И друзья, и враги – и те, и другие совпадают. На самом деле классовая война, с точки зрения марксистов, является священной войной, тотальной войной, а не войной форм, и не предполагает возможности заключения формальных союзов. Это война не на жизнь, а на смерть, это война пролетариата против буржуазии и война буржуазии против пролетариата. Эта война всегда носит внутренний характер и всегда глобальный характер одновременно.

То есть существует транснациональный пролетариат (интернациональный пролетариат) и существует интернациональная буржуазия, и между ними существует состояние войны. Никакой легальной войны или возможной легитимной войны, с точки зрения права, если доминирует буржуазный класс, пролетариат не предполагает. Поэтому идея традиционного подсчёта военно-стратегического потенциала, свойственная реалистам и, частично, либералам, не имеет для неомарксистов ровным счётом никакого смысла.

Они не озабочены безопасностью национальных государств. Может быть, даже наоборот. Чем более уязвимо и опасно будет национальное государство перед лицом внешнего врага, тем лучше будет национальному пролетариату, тем больше шансов осуществить восстание. Главная задача не в том, чтобы предотвратить войну, как у либералов, или сделать войну маловероятной, как у реалистов, усилив военный потенциал. Марксисты говорят, что война – это прекрасно, только это должна быть классовая война. И чем хуже – тем лучше. Чем более радикально дестабилизирована мировая ситуация, повышен градус опасности для разных отдельных национальных государств, создан хаос и кровавая бойня, тем лучше – больше шансов у мирового пролетариата осуществить революцию.

Поэтому все войны марксисты рассматривают как передел жестоких, эгоистических капиталистических держав, как войны, которые ведёт буржуазный класс. Поэтому за буржуазный класс, за национальные интересы пролетариат воевать не должен. Он должен объединяться с пролетариатом другой потенциально враждующей страны для осуществления глобальной мировой революции.

Соответственно, марксисты дают совершенно другой взгляд на войну, безопасность и баланс сил. Для них война необходима как классовая война. Никогда она не является легальной. Она всегда нелегальна, потому что она всегда является внутренней. Речь идет о восстании национального пролетариата против национальной буржуазии, которая должна иметь все виды форм – политические и военные.

Как раз здесь полностью опрокидывается идея о том, что внутриполитический противник является условным противником перед лицом другой, третьей силы. Для коммунистов, неомарксистов необходима любая война с буржуазией, вплоть до вооруженной. Поэтому они заведомо стоят, в каком-то смысле, вне легитимных позиций. Любой последовательный марксист является криминальным с точки зрения права, поскольку он предполагает диктатуру пролетариата и вооруженную борьбу со своим идеологическими противниками в рамках своей страны, а также не высказывает никакой лояльности национальному государству, к которому принадлежит, соответственно – не признает его легитимности.

По сути дела, это криминальная позиция, с точки зрения современного суверенного права. Если либералы еще как-то учитывают в своих транснациональных понятиях национальное право, пытаясь его обойти через эти сверхнациональные инстанции, то марксисты его просто не признают вообще.

Соответственно, у марксистов понятие ни международной, ни национальной безопасности не имеет никакого значения. С их точки зрения международная безопасность может быть только для буржуазии, которая стремится обеспечить свою классовую безопасность перед лицом пролетариата. Поэтому чем больше опасности для мировой буржуазии, тем лучше. И второе – национальная безопасность – тоже не имеет значения, потому что то же самое происходит на уровне национальных государств.

Марксистский анализ понятия войны всегда является классовым и всегда, на самом деле, является ориентированным на политическое, революционное восстание, включающее военное, вооруженное свержение существующей буржуазной власти. При этом, естественно, сложно ожидать, что в каких бы то ни было юридических актах – мировых или национальных – мы можем получить право вести такую вооруженную борьбу против своих политических противников.

Соответственно, с точки зрения марксистов, никакого правового статуса у войны быть не может, потому что это моральное, эсхатологическое – последние времена, последняя битва двух классов. Тот класс, который контролирует сегодня юридическую сторону в национальном и транснациональном масштабе, то есть буржуазия, естественно, никогда не признает за пролетариатом права на вооруженное восстание. Но марксисты считают: ну и что – не признает? Всё равно мы будем к этому призывать, потому что ещё бы он признал!

Соответственно, они считают, что это единственно правильная позиция. Соответственно, взгляды на стратегические, военные и вопросы безопасности – аспекты международных отношений у неомарксистов чрезвычайно специальные, экстравагантные. Потому что они рассматривают кризис в международных отношениях, войны, восстания, провалы функционирования буржуазного класса как шанс – окно возможностей для осуществления мировой революции. И также поддерживают интернационализацию, даже буржуазную, для того чтобы по мере концентрации буржуазии на одном полюсе международных отношений мировой пролетариат, точно такой же транснациональный, смог бы сконцентрироваться на другом полюсе – на полюсе восстания.

Это третья модель.


Переходим к войне в постпозитивистских моделях. Постпозитивисты всё рассматривают, как мы видели, с точки зрения превосходства конструкций, конструктивизма и дискурса или гносеологии над онтологией. Что такое война? С точки зрения постпозитивизма, война – это не объективная вынужденная реальность, а это пожелание, воплощенное в тексте. То есть на самом деле воинственность – это не свойство, рождаемое войной, а война – это свойство, рождаемое воинственностью. Поэтому, с их точки зрения, готовность к войне и является скрытым желанием войны. И готовность войны, порождающая конкретную войну, проистекает из желания войны, которая является одной из форм воли к власти.

Теперь конкретно по парадигмам. Соответственно, критическая парадигма постпозитивистских моделей Кокса. Здесь акцент переносится на гегемонию, как мы видели, то есть на скрытую власть (potestas indirekte). Сфера гегемонии рассматривается как сфера по определенному ведению войны мировой глобальной элитой против мирового населения, мировых масс. Элита ведут войну против масс. Гегемония – это война. Это информационная война в первую очередь, потому что информация – это есть квинтэссенция дискурса.

Соответственно, сферой гегемонистических войн является информационная зона. Сосредоточение средств массовой информации, контроля за ними, в руках буржуазных инстанций национальных и транснациональных (для неомарксиста Кокса это, в общем, близкие вещи) – все это порождает некоторую военную гегемонистскую стратегию, воплощенную в первую очередь в информационной сфере. Отсюда, Кокс говорит, война выигрывается всегда вначале информационно, а потом уже на практике.

Отсюда значение софтвэр-фактор. Software и hardware – это ещё великий Аханнэ Энай (услышано, 01:14:27). Software – это гибкая сила, hardware – мощная сила, могучая. Как software и hardware в компьютерах, программное обеспечение и сами приборы. Software – это сфера, где реализуется гегемония. Hardware – это мощная сила, это сфера, где осуществляется превосходство в военной силе, в экономической силе, в таких ощутимых других факторах.

Значение software постоянно растет, а для постпозитивистов, в частности представителей критической теории, эта гегемония и война в медиасфере – медийные войны, информационные войны – являются приоритетной формой ведения войны. Они подчас не только помогают, как раньше пропаганда помогала в ведении военных действий, а по сути дела подчас и подменяют собой военные действия или делают их ненужными.

Поэтому возникает идея для Кокса, сторонника контргегемонии, необходимости ведения контрстратегии со стороны контргегемонистских сил. Это борьба за информационное влияние, использование сетевых средств для создания контргегемонистского дискурса, создание таких как бы объективных, по крайней мере не подчиненных гегемонии глобальной, буржуазной гегемонии сетей, групп, сообществ, в том числе информационных сетей, которые бы, согласно Коксу, могли вести контрпропаганду или информационную войну в контргегемонистском ключе.

Здесь интересный момент. Продолжая грамшизм Кокс полагает, что можно выиграть войну у гегемонии в сторону контргегемонии, если грамотно использовать как раз те возможности, которые современные технологии, хотя они и служат в большинстве глобальному классу, могут быть использованы в интересах нонконформистской, революционно ориентированной контргегемонистской силы.

Речь идёт о том, что в этом подходе очень интересно значение и почти выделение, абсолютизация медийного информационного фактора.

Мы уже видели значение СМИ, которое росло по мере движения в сторону глобализации. Теперь в сфере постпозитивистского анализа войны в критической парадигме к этому следует добавить еще и идею того, что медиа – это сфера ведения боевых действий. СМИ, особенно интерактивные СМИ, как противостояние сил гегемонии и контргегемонии. Борьба за потоки информации, борьба за их организацию всегда требует выделения. Никакой реальности картины нет, никаких реальных боевых действий в реальности нет, потому что кто о чём сообщает, то и есть. Отсюда возникают разные гипотезы конспирологии, широко распространенные в Сети, о том что, например, американцы сами взорвали свои башни, что Бена Ладена не было или он был подготовлен в качестве такой искусственной фигуры, и множество других разных заговоров.

На самом деле не важно, так это или не так, потому что могут быть правы и те, и другие. Поскольку речь идет подчас о довольно секретных операциях, о которых становится известно через 200–300 лет потом, и то не всегда.

По большому счету, вообще не важно, кто нанес удар по этим башням-близнецам в Нью-Йорке. Одна гегемония, одна сила говорит: «Это на нас напали международные террористы, поэтому мы можем вторгаться в любые страны». Кто нанёс? Международные террористы. А кто такие международные террористы? На кого мы сейчас скажем, тот и будет. Если вы спросите ещё – вас назначим. Вы, пожалуйста, не спрашивайте, кто такие международные террористы, чтобы не получить случайно удар.

Так считают американцы и используют этот предлог, реальный – нереальный, сделанный кем-то или никем сделанный, мы не знаем, ими – не ими, Бен Ладеном – не Бен Ладеном… Но вот этот предлог они помещают в свой собственный гегемонический дискурс и с помощью этого гегемонического дискурса продолжают реализовывать свои военные операции. Но, главное, делая из реального события то, что они хотят.

Навстречу им выходит контргегемония в лице, например, сети Voltaire (http://www.voltairenet.org/ru) во Франции, Тьерри Мейсана. Он частый автор наших журналов, в русскоязычной прессе. Может быть, вы встречали. Тьерри Мейсан говорит: «Нет, это американцы сделали сами». И даже не важно, сами они – не сами, но в идее контргегемонии говорится, почему американцы, например, нападают на Афганистан, если они не доказали 1) что это сделал Бен Ладен 2) что Бен Ладен скрывается там. На такие неудобные вопросы, которые бросаются в сторону гегемонистского дискурса, гегемонистский дискурс не отвечает. Однако на Мейсана начинается охота во Франции. Человек оказывается в сложном политическом положении, но продолжает свою борьбу.

Или Ассанж, который вбрасывает определенную информацию, которая показывает гегемонистский характер американской политики. Это информационная война – Ассанж, Мейсан. Они её ведут против гегемонистского дискурса.

Хочется узнать, а как на самом деле-то было? Кто же всё-таки взорвал эти башни-близнецы? Или подпилили опоры и сами взорвали? Почему там не вышло какое-то количество людей, которые там работали, принадлежащих к определённым организациям? Множество таких вопросов задает кто? Да не важно, кто задает. Задают представители контргегемонистского дискурса. А с негодованием отметают эти вопросы, предлагают рыдать, плакать и захватывать другие страны носители гегемонистского дискурса.


<< предыдущая страница   следующая страница >>



Люди никогда бы не стали верить в Бога, если бы им не разрешили верить в него неправильно. Джордж Галифакс
ещё >>