Социология войны - davaiknam.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Наименование дисциплины: «Социология труда» Рекомендуется для направления... 1 104.73kb.
Методические рекомендации по изучению дисциплины «социология коммуникаций» 1 444.15kb.
Дисциплины опд. Ф. Социология семьи 6 511.03kb.
Методические рекомендации по изучению дисциплины «Молодежная субкультура... 3 571.42kb.
Экзаменационные вопросы по курсу "Социология" Приложение № Темы рефератов... 4 595.04kb.
Программа дисциплины «Социология молодежи» 7 451.72kb.
Программа по дисциплине «Социология труда и экономическая социология»... 1 219.84kb.
Социология конфликта 1 201.96kb.
1. Социология как область обществоведения Место и значение социологических... 1 85.2kb.
Программа разработана в соответствии с 1 236.2kb.
Рабочая программа дисциплины Социология управления Направление подготовки... 1 138.76kb.
Рабочая программа дисциплины Социология семьи Направление подготовки... 1 129.43kb.
«ворчливые римляне» ивикингские нашествия: цели создания и предполагаемая... 3 411.23kb.
Направления изучения представлений о справедливости 1 202.17kb.

Социология войны - страница №1/3

Александр Дугин

Социология войны

Видео: http://poznavatelnoe.tv/dugin_war


Александр Дугин (философ, политолог, социолог, http://dugin.ru): Несколько слов определению войны. Карл Шмитт, политолог, философ международных отношений, юрист, философ права, определял само понятие политического как выделение пары «друг – враг». Это очень важно, потому что война связана с политикой. Клаузевиц называл войну продолжением политики иными средствами. Поэтому можно сказать, что политика – есть война иными средствами.

Здесь существует определённая взаимопереставляемость этих определений. Война – это продолжение политики иными средствами. Однако можно сказать иначе, что политика – есть ведение войны иными средствами.

Карл Шмитт, о котором я говорил, дал следующее определение политического. Политика начинается с определения пары «друг – враг». Шмитт подчёркивал: очень важно, что именно политика определяет понятия «друг – враг», а не война. Война не определяет понятие «друг – враг». Война – это столкновение с врагом и опора на друга. Однако в войне не определяется кто друг, а кто враг. Это определяется до того, как война начинается, то есть в политике.

Соответственно, определение Клаузевица – война есть ведение политики иными средствами – имеет фундаментальное значение. Понятия «друг – враг» формируется в рамках политического и лишь потом реализуются в рамках ведения войны. Эта фундаментальная связь между политикой и войной заложена в самой структуре определения политики, потому что политика определяет кто друг, а кто враг.

Карл Шмитт подчёркивает очень важную особенность содержания терминов «друг – враг». Он напоминает, что эта пара «друг – враг» является принципиально не моральной, не религиозной и ситуативной. Иными словами сфера морали оперируется с категориями абсолютными. Понятие зла никогда не является относительным, оно является абсолютным. Зло – это то, что требует радикального и полного отвержения и денонсации. Добро – это всегда абсолютно положительные вещи.
В сфере морали действует принцип «добро – зло». Добро абсолютно и зло абсолютно – это абсолютно положительное и абсолютно отрицательное. Причём добро и зло рассматривается в сфере морали как нечто вечное: существует вечное добро и существует вечное зло. Между ними не может быть компромисса. Такова структура морали и религии. Отсюда вечный ад, вечный рай и вечные муки грешников в аду.

В структуре политики, и на этом настаивает Карл Шмитт, пара «друг – враг» совершенно не совпадает с понятием «добро – зло». Потому что пара «друг – враг» определяется ситуативно, а не вечно. Поэтому сегодняшний враг может стать завтрашним другом, а завтрашний друг может стать послезавтрашним врагом.

Иными словами здесь происходит различие между двумя областями человеческой деятельности – различия между моралью и политикой. Эти вещи разные. Как разница между химией и физикой. Хотя их иногда определяют схожими терминами, но это разный взгляд на материю, на вещество. Точно также существует разный взгляд между политикой и моралью.

Поэтому в политике определение «друг – враг» совершенно не означает «хороший – плохой». Эта пара выстроена в совершенно другой плоскости. Политика всегда говорит «друг – враг». То, что не говорит «друг – враг» – то не политика. Но политика никогда не выносит «хороший – плохой». Враг – это просто враг, друг – это просто друг.


Здесь интересно то, что в сфере политики существует возможность формального определения врага. Враг обязательно должен быть формальным образом конституирован с возможностью пересмотра этого статуса. В то время когда в морали «добро – зло» хоть и описываются, но воспринимаются интуитивно и их статус не пересматривается.

Поэтому различия между парой оппозиции «друг – враг» и «добро – зло» – это различие между оппозиции временных оппозиций, которые могут быть пересмотрены, временного распределения ролей, и постоянного распределения ролей. Это чрезвычайно важное определение.

Понятие «друг – враг» не означает понятие «злой» по отношению к другому. Это просто означает, что в данной ситуации он на другой стороне. В этого определения «друг – враг» начинается политика по Карлу Шмитту. Но мы видим, что то же самое является предисловием к войне, потому что война ведётся с врагом, с опорой на друзей – союзников. Из этого складываются по сути дела базовые определения международных отношений.

При этом интересно, что Шмитт применял понятие «друг – враг» не только ко внешней политике (о чём мы говорим) в сфере международных отношений, но и ко внутренней. Потому что для того чтобы определить позицию той или иной партии, того или иного политического течения, необходимо сказать против кого конкретно эта партия борется, то есть кто является врагом этой партии или этой политической идеологии, а кто является другом. Это и есть политика по Шмитту.

Представим себе другую ситуацию – от противного и продемонстрируем важность этого тезиса определения «друг – враг» к любому политическому проявлению: внутреннему и внешнему. Берём, например, либеральную партию. Она говорит: у меня нет врагов. Тогда её спрашивают: почему бы вашим сторонникам не голосовать за антилиберальную партию – социалистическую партию?

Как правило, либерализм – это противоположность социализму. Либералы выступают за снижением налогов, а социалисты за увеличение налогов с богатых. Либералы защищают богатых и сильных, а социалисты защищают бедных и слабых. Эти две модели понятны.

Если либералы скажут: «Мы отказываемся от определения социалистов, как врагов, своих политических противников». Соответственно, им закономерно можно сказать: «Тогда почему ваш электорат будет голосовать за вашу партию? Почему ваши сторонники будут в вашей партии, а не в какой-то другой партии, если вы не воспринимаете их, социалистов, как врагов? Тогда ваша партийная и политическая идентичность будет неясной. Никто к вам не пристроится, вы просто выпадете из политического процесса, если вы будете за всё хорошее и против всего плохого».

Нам это сложно понять, потому что у нас нет политической системы. В России как раз этот принцип парламентской, партийной модели не действует. Поэтому у нас и политики нет, потому что нет чёткого распределения «друг – враг». Поэтому у нас все за всё хорошее, все за всё плохое, а по большому счёту всем всё равно. Кто за «Единую Россию», кто не за «Единую Россию» – у нас сам никто не поймёт.

Спросите «Единую Россию»: «вы за что? Они скажут: за всё, идите, голосуйте и больше не задавайте этого дурацкого вопроса “за что?”. За всё. Видите Путин? Вот Путин. Видите Медведев? Хорошо. Всё». Если кто-то говорит, что ему не нравится Путин, то ему говорят: «Пошёл вон отсюда, больше чтобы тебя не было». На самом деле, это не политика, потому что у нас сейчас в стране нет политики. Потому что там, где есть политика, есть понятие «друг – враг» в партии.
Например, страшные дебаты: кто внутренний политический враг для республиканской партии США? Демократы. Любой республиканец скажет: наша главная битва – это битва с демократической партией. Битва на праймериз, битва на выборах в Конгресс, битва на выборах в сенат, битва на выборах в губернаторы штат – везде битва и нашим политическим противником являются демократы. То есть политический облик партии определяется путём консолидации своих сторонников. Поэтому все, кто против демократов, так или иначе, попадают в зону друзей либералов.

И наоборот. Для американских демократов жёсткими противниками являются республиканцы. Республиканцы говорят: надо больше свободы богатым. Демократы говорят: надо больше свободы и социальной защиты бедным. Вокруг этой свободы и справедливости, как правило, на Западе в западной политической реальности и развёртываются самые главные политические сражения. Если кто-то не определил своё отношение к другу и к врагу, тот просто не участвует в политике.


Теперь примените это к нашей ситуации – конечно, получится очень смешно. В телевизионных дебатах мне приходится отстаивать это определение политического перед лицом кого угодно: председателя парламента и прочих. Это означает, что в нашем обществе полностью отсутствует понимание политики. В нашем обществе нет политики. Что-то заказывает власть, кто-то высказывает недовольство. Однако никто чётко не формулирует понятие ни друга, ни врага.

Если нет понятия «друга – врага», то нет формального ведения войны. Поэтому любой протест, который поднимается, через мгновение легко превращается в кашу. Так или иначе, либо этот протест пошёл на пользу, либо его репрессивными методами разогнали. В стране, где нет понятия «друг – враг», политики нет.

Пока приходится доказывать представителям политической науки (нам, профессорам), представителям политической практики (нашим политикам), что политика начинается с «друга – врага»... Ещё и многие представители политической науки с советских времён – нигилисты, которые ни с чем не согласны. На самом деле у них никакого представления вообще ни о чём нет. В это время, конечно, политических процессов в стране не происходит.

Административные – да. Социальные процессы – да. Экономические процессы – да. Юридические, властные, полицейские процессы проходят, а политических нет. Потому что нет чёткого определения кто за что. Никто не может сказать, чем различается платформа «Справедливой России» от «Единой России». Никто. Включая руководителей партий. Они не знают. Они просто кричат друг на друга и всё, просто потому, что им так сказали. На самом деле это те же самые люди, набранные в том же самом поле, им распределили роли и так далее.

Более-менее есть позиция у коммунистов в компартии, которые пытаются её сформулировать и сказать, что их враг – капитализм и капиталистические партии. Это некоторое приближение к политике. Но ведут они эту политику (это уже другой вопрос) скверно, невнятно, не артикулируют ясно, их потом ещё и никуда не пускают.

Таким образом, политическое как таковое в некоторых обществах присутствует чётко, а в некоторых смутно. В европейских обществах политика начинается с определения «друг – враг». Нормативно считается, что это везде так. Но обратите внимание «друг – враг» как ситуативное понятие означает, что появление общего врага для двух политических фигур, которые считают друг друга врагами, может легко превратить врага в друга.


Перед лицом, например, какой-нибудь коммунистической партии Америки или нацистской партии, республиканцы и демократы будут выступать совместно, например, не пускать их в парламент. Бипартийная система. На самом деле являясь абсолютными врагами, республиканцы и демократы, в политике США по отношению к любой третьей партии выступают как друзья, а не как враги. Они враги по отношению друг к другу, но если какая-то третья партия попытается прорваться в парламент – республиканцы и демократы мгновенно сплачиваются и в корне подрывают возможность их роста. Это тоже вполне нормальная логическая политическая система.

Либо эти две партии абсолютно солидарны друг с другом по отношению к внешнему врагу. Например, к террору или к другим странам. Эти две американские партии – друзья по отношению друг к другу в позиции внешней или в позиции к третьей партии, и враги, если предоставить их самим себе.

Понятие «друга – врага» – это формальная ситуативная модель. Поэтому на самом деле умение манипулировать политическим понятием «друга – врага» и составляет сущность политического искусства: заключение альянса в одном случае, расторжение альянса в другом случае.

Так формируются кабинеты министров в парламентских республиках. Например, в Германии или в Италии, где больше чем две партии. Либо даже во Франции, президентской республике, где тоже существует блоки левых, правых, где не только строго две партии, как в Америке.


В этом отношении подчас от поведения какой-нибудь небольшой средней невнятной партии, когда она заключает альянс с той или с другой партии, назначая врагом или другом того или другого, зависит судьба, например, состава правительства. Это политика. Если мы перенесём эту политику вовне, то мы получаем на самом деле, что в некоторых обстоятельствах она может закончиться войной.

Считается, что определение «друг – враг» во внутренней политике дисконтируется национальными интересами государства. Нормативно считается, что все партии или все политические силы, действующие в данном конкретном государстве, снимают свои противоречия, свою враждебность друг к другу перед лицом внешней угрозы.


Однако мы знаем, что существуют революционные ситуации – раз, или ситуации Пятой колонны – два, когда какая-то политическая сила назначает своим абсолютным врагом другую политическую силу в своей собственной стране (например, коммунисты) или выступают в качестве проводников внешней политической силы по отношению к своей стране. То есть то же понятие «друг – враг» считается, что номинально перед лицом внешних политических сил, политические силы данной страны являются заведомо друзьями и не переходят к военным действиям.

Но бывают ситуации гражданской войны, революции, переворота, когда это же правило начинает действовать внутри самой страны.



1. Революционная ситуация, когда одна политическая сила объявляет войну другой политической силе.

2. Предательская ситуация, когда одна политическая сила данной страны солидарна с другой политической силой другой страны, чем со своей собственной страной – Пятая колонна. Национальные интересы предаются в пользу другого государства.

Оба этих случая мы имели в 1917 году с большевиками, которые не считались с национальными интересами Российской Федерации в двух смыслах, переводя политическое противостояние другим политическим силам в вооружённое сопротивление:

- гражданская война, восстание – это было продолжение политики другими средствами;

- выполнение интересов германского генштаба, то есть были более лояльными не к своему государству, а к внешним центрам управления.

Это пример Пятой колонны и одновременно революционной ситуации в одном и том же лице. Пример того, как политика может перейти в войну, то есть политику другими средствами, внутри одной страны.
Когда мы говорим о нормативном понимании национального государства, то мы предполагаем, что политические силы, враждебные друг другу, а тогда такие должны были существовать, потому что если не будет этих враждебных ситуаций, то не будет вообще никакой политики в стране. Эти враждебные друг другу политические силы, враждебны ровно до того момента, пока не появляется третий внешний враг. Таково нормативное устройство политической системы. По крайней мере, таково право, право политики, политическое право.

Итак, считается что «друг – враг» не должен перейти в политической сфере в военное столкновение в рамках одной страны. Однако на уровне международной политики, то есть в сфере международных отношений, война наоборот является вполне вероятным исходом политического взаимодействия двух государств.

Внутри страны – это чрезвычайные обстоятельства, когда политическое противостояние определяющее «друг – враг» переходит к военному сопротивлению, вооружённому конфликту. И, наоборот, в международной сфере – это нормальное положение, когда неразрешённый межведомственный конфликт решается с помощью обращения к силе.

Но принцип «друг – враг» действует и там, и там. Он универсальный. Он действует во внутренней политике, и во внешней политике. Только с той асимметрией, что во внутренней – переход от формального противостояния к военному другими методами является исключением, а если угодно, во внешней политике или на уровне международных отношений – является нормой.


Здесь мы сталкиваемся с такой интересной вещью, как нормативное значение войны. Откуда оно вытекает? С точки зрения базовой для международных отношений реалистской модели и признания главным субъектом международной политики в лице национальных государств мы оперируем с тем, что называется хаос международных отношений или анархия, об этом мы много говорили, что равно суверенитету.

Когда мы говорим о том, что существует настоящий полноценный суверенитет того или иного государства, только мы произносим слово «суверенитет» и вкладываем в него реальное содержание – мы говорим «возможность войны». Почему? Потому что между одним актором – деятелем международных отношений, национальным государством – и другим не существует вообще никакой промежуточной или наднациональной инстанции, которая в отличие от внутренней политики могла бы призвать к порядку и к решению противоречий мирными средствами. Всё зависит только от баланса сил.

Сам суверенитет предполагает возможность войны. Само понятие суверенитета, как отсутствия надсуверенной, более высшей инстанции, делает войну нормативом международных отношений. Это очень принципиальный вопрос.

Пространство хаоса международных отношений, которое является догматической средой с точки зрения реализма и которое принимают в той или иной степени с определёнными поправками либералы, – это понятие хаоса предполагает, что поле международных отношений (IR, International Relation) является полем войны.


По-моему мы говорили о том, что по Томасу Гоббсу определение войны было расширено. Это не только ведение боевых действий, но и:

- подготовка к ведению боевых действий;

- передислокация войск;

- вооружение войск, которые могут принимать участие в войне;

- обеспечение войск определённым оружием, а это значит развитие определённой индустрии, направленной на то, чтобы войска могли эффективно вести боевые действия;

- дипломатическая проработка этих военных действий, которые могут стать фактом или не стать фактом, наоборот, быть предотвращены с помощью других средств.

Иными словами государство воюет далеко не только тогда, когда оно воюет. Оно воюет, готовясь к войне. Оно воюет, когда полагает, что по отношению к нему могут быть осуществлены агрессивные действия другого государства, и выстраивает таким образом свою систему безопасности, защиты жизнеобеспечения. Более того, когда оно проводит свою внешнюю политику другими не военными действиями. Оно всё равно воюет, так или иначе: либо готовясь к нападению, либо к защите, либо обеспечивает себе безопасность.
Здесь понятие безопасности является ключевым термином, потому что значение безопасности напрямую связано с понятием опасности. Эта опасность по отношению к суверенному государству вытекает не из агрессивного намерения другого суверенного государства, а гораздо глубже – из самого принципа суверенитета в международных отношениях, который предполагает, что нет той инстанции, которая нормативно могла бы обеспечить мир не для одного участника субъекта и актора мировой политики.

Почему нет такой инстанции? Это вытекает из принципа самого суверенитета. Наши международные отношения построены на том, что нет инстанций, которые бы легитимным, легальным образом стояли бы выше суверенного государства. Соответственно, если между одним суверенным государством и другим ситуация будет не складываться, война вероятна между одними и другими. Никто никогда не может легально предотвратить войну.

В то время как в рамках национального государства, война – переход к физическому насилию между одной политической силой и другой – конечно, должна по закону быть погашена национальным государством. Здесь есть разница. Государство имеет право вести войну, а политические силы внутри государства не имеют этого права. Поэтому революция незаконна, а война – законна. Более того, революция представляет собой чрезвычайные условия (эрнст фай, 24:32), а война представляет собой нормативные случаи международных отношений.

Иными словами, международные отношения – есть поле войны, и внешняя политика – есть постоянное перераспределение функций «друг – враг» с легальной возможностью вести с врагом боевые действия. Как только в международной сфере определён враг – против него возможна война.


Обратите внимание, здесь ещё более ясная иллюстрация с точки зрения истории. Например, русско-французские отношения XIX века. У нас Тильзитский мир, мы – Александр I с Наполеоном – друзья. Отечественная война 1812 года, Франция с Россией – враги. Антанта через 100 лет, Россия с Францией – друзья. На самом деле, является ли Франция плохой в этой ситуации? Нет, потому что в одном случае она выступает как друг, а в другом случае как враг. Она не является плохой, как и любая другая страна. С точки зрения международной политики она лишь враждебна или дружественна. Точно также Россия для других стран. Поэтому здесь принципиальный вопрос, что в политике постоянно перераспределяются роли «друг – враг».

Ещё пример. Италия в Первую Мировую войну выступает на стороне Англии и Франции, против Германии и Австрии, а во Вторую Мировую войну на стороне Германии и соответственно присоединённой Австрии после аншлюса, против Франции и Англии. Но являются ли итальянцы хорошими или плохими для французов или для немцев? Нет, они бывают врагами, а бывают друзьями. Но итальянцы поэтому не плохие и не хорошие в этой международной сфере политической инстанции, точно также как нет плохих и хороших на войне – есть друзья и враги.


В этом отношении также интересно, что когда мы говорим о двух мировых войнах с Германией – мы два раза были противниками, но это не значит, что немцы – плохие. Всякий раз, когда мы сражаемся с противником, в этот момент мы мобилизуем все ресурсы, в том числе и моральные для любого противостояния. На самом деле, когда заключается мир, враг перестаёт быть врагом. Он спокойно может быть другом по отношению к другому врагу. Это принципиальный вопрос.

С точки зрения хаоса международных отношений, то есть с точки зрения базового определения структуры международных отношений, основанной на Вестфальской модели суверенитета, война является естественной средой международной политики. Соответственно, если война является естественным состоянием всех акторов мировой политики, значит, существует система угроз для каждого государства потенциально исходящая от каждого государства. Но более вероятная в одном случае, и более-менее вероятная в другом случае.

Каждое суверенное государство, будучи суверенным, то есть свободным, несёт в себе потенциальную угрозу для другого суверенного государства просто потому, что нет той инстанции, которая могла бы это сдержать с точки зрения нашего современного политического права, основанного на принципе суверенитета.

Почему тогда сильные не захватили всех слабых? Потому что у слабых есть инструмент альянса. Слабое государство может заключить союз с более сильным или с десятью слабыми государствами. Тогда, определив их понятие друга, дать совместный бой более сильному государству. Потом перестроить этот альянс, если только более сильное не устроит с более слабыми такой альянс, который не позволит слабому выкрутиться таким образом.

Это и есть международная политикавойна всех против всех с перераспределением ролей. В международной политике нет хороших, нет плохих – есть акторы и национальные интересы.
Соответственно, определение национальных интересов в сфере безопасности обязательно должно учитывать этот военный аспект. Военный аспект государства или система угроз делится на три части:

1. Анализ угроз или просчёт наиболее вероятных угроз в той или иной ситуации.

Поскольку потенциальная угроза есть всегда, то задача политической науки и реализация международной политики – высчитать, где она наиболее вероятна. Таким образом, происходит иерархиизация носителей суверенитета из 186 стран, которые существуют сегодня, мы говорим, что России угрожают 5-10 стран, и менее вероятно угрожают ещё 10 стан и совсем точно не угрожают ещё 140 стран. Таким образом, приоритеты угроз описываются первоочередным образом.



следующая страница >>



Возвращаясь из Олимпии, на вопрос, много ли там было народу, Диоген ответил: «Народу много, а людей немного». Диоген Лаэртский
ещё >>